Исповедь атеиста

Окровавленное тело ворона было прибито к земле. Неподалëку от жертвы Эзоп обнимал плачущего и изувеченного фотографа с таким жутким выражением лица, с каким его никто никогда не видел. Внешний вид здания тоже пострадал: каменная стена украсилась огромными трещинами, как и кожа одного из присутствующих. Послышались крики, за секунду из здания выскочили друзья Джозефа и несколько выживших, чьи лица были испуганными. Джек задрал голову к небу, будто призывая Всевышних, закричал: «Да вы свихнулись здесь все?!» Аристократ держался из последних сил, поэтому, услышав успокаивающую фразу о том, что его любовь согласилась позаботиться о нем и забрать из кошмара, улыбнулся и рухнул на бальзамировщика, пробубнив: «Спасибо тебе…» — прежде чем закрыть глаза, проваливаясь в темноту. — Чего стоите?! Тащите всех в лазарет! — прогремела Эмили. Выжившие кинулись вытаскивать из вороны лезвия под тщательным руководством Эмили, птица хрипела, но была жива. Над Кошмаром читали заклинания, спрашивали, что случилось, однако ничего от него не добились. Джек кинулся освобождать Дезольнье, а Карл только отталкивал его: — Отойди. Я дал обещание и не собираюсь его нарушать. Мэри пыталась урезонить, Карл продолжал прижимать к себе охотника. Она говорила тихо и мягко, почти как с ребёнком: что Джозефу нужна помощь, что его нужно отнести в лазарет, что она обещает, что с ним ничего не случится. Еë не слушали. Пальцы выжившего вцепились в одежду фотографа так, что побелели суставы, взгляд, устремлённый куда-то сквозь всех, казался остекленевшим. Он слегка покачивался, будто укачивал раненого, и тихо, почти неслышно, повторял: «Нет. Не отдам. Я обещал». Королева вздохнула, поняв, что словами его не проймешь, и отошла, покачав головой. Очередь перешла к потрошителю, он поднëс лезвия к его глотке: — Я не знаю, что ты сейчас собрался делать, но помни, что он любит тебя до безумия и дрожи в коленках. И, если ты его бросишь, обидишь или сделаешь что хуже, простой смертью тебе не отделаться. Ты будешь страдать всë время нахождения в особняке и при этом даже умрешь не сразу. Я растяну твое «удовольствие» как можно дольше. — Не волнуйся, я лишь собираюсь выполнить обещание, — Карл говорил спокойно. Выжившие ушли довольно быстро, а охотники, переглянувшись, решили, что угрозы Джека пока достаточно. Эзопу же было всё равно. Он нежно положил голову Джозефа к себе на колени, убрал волосы, провел пальцами по щеке и, наклонившись, прошептал в холодные губы: «Надеюсь, что Вы лежите не просто без сознания, а уже окончательно мëртвы... Пульс Вам не измерить, да и на дыхание ориентироваться тоже нельзя, — слегка улыбнулся и приложил два пальца к шее, чуть выше одной из трещин, будто попытался доказать себе свою же правоту. — Да уж, сглупил немного, надо было Джека попросить Вас донести…» Бальзамировщик вздохнул и попытался поднять его на руки — было тяжело, но, так как носить мертвые тела ему не впервой, парень смог его поднять и, пошатываясь, побрëл к комнате. Он прошел мимо кучки выживших, которые лишь зашептались сильнее, увидев Эзопа, измазанного в чёрной застывшей жидкости, и изувеченного фотографа в отключке. Юноша слегка поддел ногой дверь, что был ещё один плюс в сторону не закрывать её, подготовил гроб и аккуратно положил труп внутрь, вздохнув: — Жаль, что бальзамирование на Вас не работает, а ту жëлтую розу я уже не положу, — Карл грустно посмотрел на цветы, которые подарили ему Джозеф и Эмма — они находились в сосудах и плавали в прозрачной жидкости. — Я скоро вернусь, — закрыл гроб и отправился искать в оранжерее жёлтые розы, которыми сможет украсить мертвеца. Когда он вернулся с цветами, крышка оказалась открыта, а труп уже сидел, потирая лоб и ошалело оглядываясь: — Что же я натворил?.. — спросил Джозеф, массируя виски. — Расскажи… Я ведь рехнулся, да? — Нет, ты просто почти умер и попросил меня позаботиться о твоем теле, — спокойно ответил бальзамировщик. — Бред… Абсолютный бред. Я не могу умереть, уже пытался. Ни петля, ни пруд, ни пуля в сердце не забрали моей души. — Тогда сегодня ты был близок как никогда. — Ну… И тогда в чем тогда проблема? Пожалуйста, не пользуйся моим беспамятством… Я спрашиваю тебя о том, что случилось! — Ты почти умер и попросил, чтобы я тебе в этом помог… Карл подошëл ближе, помогая вылезти из гроба, но сразу после этого Дезольнье схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза: — Пожалуйста, хотя бы ты не ври мне… Я помню, что мы выпрыгнули из окна, потом пришел Орфеус, ты сказал ему что-то оскорбительное… и по какой-то причине схватился за меня. Потом темнота, и… я увидел Луну, которая причиняла мне боль, — он обнял себя руками, будто фантомное пламя из видения снова обожгло кожу. — Да почему у тебя так душно?! Ты же бальзамировщик! Не дожидаясь ответа, граф сам распахнул окно. Свежий воздух быстро вытеснил собой застоялый, а Эзоп закрыл лицо маской посильнее. — После того, как ты отключился, ты чуть не отсек мне голову, но внезапно расплакался. — Что?.. —внезапно аристократ дал себе пощëчину. — За что? Я тогда был не против. Джозеф, тебе не хватило удара мистера Орфеуса?.. — последний вопрос Карл задал осторожно, опасаясь, что фотограф выйдет из-под контроля вновь за напоминание о птице. — Да причем тут он?! Я чуть не убил тебя! Ты сам-то хоть осознаешь?! Лежал бы ты сейчас с отрубленной башкой, и я бы не нашел себе покоя никогда! — И в чём проблема?.. Смерть нужно принимать с радостью. — Так, стало быть, моë тебе признание в искренних чувствах не является причиной пожить подольше? Для тебя это ничего не значит? — А зачем ты связываешь вероятность смерти с желаниями людей? Если смерть приходит, она не уйдет. Важно принять еë с радостью, смирением и удовлетворением. — Господи, какой же ты… Я даже не знаю, как тебя и обозвать правильно! Если у тебя есть ради чего или кого жить, то ты будешь цепляться за жизнь! Да, я умер, так и не достигнув желаемого… И это было отвратительно! Не смей говорить, что смерть — это радость! — Но, если человек умрет, он будет вечность находиться в покое и ничто его не тронет, разве это не лучшее о чем можно пожелать для себя и другого человека? В чём смысл жить, если ты не ощутишь этого идеального спокойствия?.. Была у нас такая семейная пара в совместном гробу, завораживающее зрелище… — Хорошо! Теперь представь: умрёшь ты от моей руки, упадëшь с крыши, утонешь, сгоришь — плевать! А потом ты просыпаешься в комнате, где никого нет, а письмо с красной печатью сообщает тебе худшую новость за всю твою жизнь… Отныне ты навеки заперт в одном месте и должен будешь участвовать в игре в роли охотника. И никакой больше смерти! Никакого покоя! — Я говорю про настоящую смерть. — Так ты не считаешь мою смерть настоящей смертью?! Тогда и я не буду считать твою смерть в игре за настоящую! Ты будешь давиться собственной кровью, пока я не удовлетворю свою потребность во владении оружием… И даже не думай сдаваться! Иначе… Договаривать он не стал — вместо слов фотограф резко, одним хищным движением, схватил бальзамировщика за горло. Длинные когтистые пальцы сомкнулись на шее Эзопа с такой силой, что кожа под ними мгновенно побелела, а потом начала наливаться красным. Карл не сопротивлялся — то ли от неожиданности, то ли от давней привычки принимать всё, что с ним делают. Он лишь чуть расширил глаза и инстинктивно вцепился пальцами в чужое запястье, но не пытался разжать хватку. Джозеф сжимал горло юноши всё сильнее, наблюдая, как на лице юноши проступает та самая бледность, которую он так часто видел на лицах умирающих выживших. Пусть сейчас это был не обычный враг… От этого осознания внутри что-то надламывалось снова и снова, но просто остановиться он уже не мог. — Как мне жаль, горько и плачевно от того, что ты сделал неверный выбор, Эзоп, — произнёс он на грани между лаской и угрозой. — Только помни, что наш спор всё ещё в силе, — лучезарно улыбнувшись, мужчина резко разжал пальцы, и бальзамировщик рухнул на пол, хватая ртом воздух и заходясь в кашле. Джозеф проводил его долгим взглядом, в котором странным образом мешалось презрение и что-то до отвращения похожее на заботу: — Даже не думай играть нечестно, моя маленькая серая мышка, — бросил он напоследок, уже отворачиваясь. — Я ведь всё узнаю. Дверь за ним захлопнулась с огромной силой, а юноша, склонившись над полом, буквально сорвал с себя маску, нормально вдохнуть не получалось. На уходящего фотографа он взгляд не поднял. Мысль пришла позже, когда дыхание наконец выровнялось, а боль в горле стала меньше: «Неверный выбор сделал только ты. Для настоящего бальзамировщика всегда главной ценностью будет смерть». Но Джозеф уже поднимался по лестнице. Мысли метались, не давая ни секунды покоя: «Получается, ты такой же, как и они все… Такой же чёртов ублюдок, предатель! Нет в тебе ничего святого! Вот же! А я-то, сама наивность, думал, что наконец прибыл тот человек, который одарит меня покоем и желанными чувствами… Тот, кто понял бы и принял меня — мою природу, мой характер, мою смерть, мои грехи… Но ты всего-навсего такой же отброс, как и они все! Ещё и некрофил… Что б тебя! Никаких моральных устоев, никаких принципов, ничего! — остановился на секунду, переводя дыхание, но ярость не утихала. — Да как ты, вообще, существуешь? Как Всевышний, кем бы он ни был, даровал тебе жизнь и позволил скитаться по своей земле?! Нет, Эзоп Карл, я никогда-никогда не позволю тебе осуществить своё великое желание… Ты никогда не умрёшь! Никогда! — фотограф поднялся на второй этаж, вошёл в свою комнату и заперся на ключ. — Я буду бесконечно ласкать твою кожу мечом, буду нарочито медленно приподнимать её слои, пока не оторву лоскут за лоскутом, словно с куклы тряпичной… Все твои раны буду прижигать раскалённой сталью, и это будет считаться милостью — ведь я спасаю тебя от инфекции! А после вырву тебе гланды, выколю глаза, отрежу язык, чтобы ты даже в любви мне отказать не смог, пока истекаешь кровью на кресте! — он странно улыбался, подобно истинному безумцу, уселся за стол, разложил бумаги, и глаза его загорелись тем самым огнём, которого не было уже много лет. — Да… Именно здесь. Я водружу распятие прямо на трамвайные пути, а после… — представив картину, он быстро чиркал пером по бумаге. — Хм, интересно, сколько он продержится до прибытия злополучного поезда? А ещё нужно выпросить у Энн крест! Вот только под каким предлогом?.. Я могу сказать, что стал верующим. Поверит ли она мне? Да к чёрту, какая разница?! Моя истинная цель всё равно не должна коснуться её ушей». Дезольнье вдруг резко поднялся из-за стола, едва не опрокинув чернильницу. В голове уже созрел чёткий план, и каждая секунда промедления казалась преступлением против его оскорблённой любви: «Сейчас. Я сделаю это сейчас. Чего же ждать? Пока он одумается? Пока сбежит под крылышко к Мэри или Джеку? Ну уж нет!» — он схватил плащ, накинув его одним резким движением и, не тратя времени на привычные приготовления перед выходом, распахнул дверь, почти выбежав в коридор. Каблуки стучали по паркету совсем не так, как обычно, намного чаще и звонче, глаза горели, губы кривились в той самой ухмылке, которую он уже не пытался скрыть, ведь в пустом коридоре всё равно никто не видел. «Энн. Сначала Энн. Откажет — найду другой путь. Но распятие будет моим. Чего бы мне это ни стоило», — окрылённый этой мыслью, он буквально слетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и направился к крылу, где обитала охотница. Сердце колотилось так, будто он снова был живым, готовым на всё ради того, кого любил и ненавидел. Эти два чувства сплелись в нём так тесно, что он уже сам не мог отличить одно от другого. Прежде чем постучать, Джозеф прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и натянул на лицо ту самую светскую улыбку. Дверь со скрипом открылась, и фигура крайне высокого роста в чёрном одеянии со сверкающими янтарными глазами на гостя взглянула не сразу — просто не заметила, однако при виде его склонилась в слабом полупоклоне: — Дорогой граф, большое спасибо, что почтили меня своим визитом, но, Всевышний мне подсказывает, что Вы пришли по какой-то конкретной просьбе, верно? — Воистину Ваше предсказание верно… Я не часто наношу Вам визиты и прошу глубочайше простить меня за столь редкое общение. Хоть мы в чём-то и сойдемся, всё-таки взгляды наши принципиально разные. Уповаю на Ваше искреннее понимание, ибо пришёл я к Вам именно с просьбой. Но мне действительно нужна эта вещь… Необходимость крайняя. Поэтому не найдётся ли у Вас в распоряжении распятье? — Хвала Оку Тьмы, Вы действительно встали на верный путь? Разве Вы не отрицали процесс познания истины во Тьме? — Мои взгляды не поменялись с тех пор. И, как бы Вам ни резало слух, мне нужно это для другой цели. Однако она не менее возвышенная на мой взгляд, — фотографу казалось, что ещё немного, и у него затечёт шея. Он был настолько ниже её ростом, что ему казалось, кабы Бог существовал, то рост монашки вполне бы соответствовал небесному величию. — Использовать распятие не для службы Всевышнему?.. Это не то, что следует делать обычным невежественным людям. Какова может быть цель, которая сравнится со службой Богу? — она лишь кивнула в знак того, чтобы тот продолжал говорить, дозволяла. — Хоть сам я и не отношусь к касте верующих, однако я отношусь к людям искусства, творцам. Возможно, искусство не может сравниться с верой в Бога, однако оно преследует схожие идеалы — поиск прекрасных истин, как Вы изволили выразиться. Для моей композиции я бы предпочёл запечатлеть данный предмет быта паломников как символ вечной и искренней веры. — Вы смеете прикасаться к священным предметам, являясь человеком, совершенно не смотревшим вниз? — Не могу разделить Вашего негодования, — фотограф сделал снова невинный взгляд, мысленно уже начиная закипать, — но я не претендую на первородную святость вещи, которую так усердно прошу мне одолжить. Это может быть непригодная к службе заготовка, которая ещё не освящена. — Вы предполагаете, что в изображении символа вечной и искренней веры может быть использована непригодная к службе заготовка? — Это лишь изображение… Оно должно выглядеть таким, а распятие должно исполнять образ нужной функции на снимке, но по факту может не являться полноценно рабочим. — Как произведение искусства, передающее символ вечной и искренней веры, может являться обычным изображением? Вы собираетесь обманывать верующих и самого Всевышнего, показывая несвятое изображение как то, к чему нужно стремиться? Простите, Джозеф, но Вы перешли все границы дозволенного. Считать, что святое изображение никто не отличит от обычного, — просто возмутительно! Простите, но в этом обмане я участвовать не намерена. — Как пожелаете. Он ушёл даже раньше, чем фанатичка захлопнула дверь, в мыслях ругался: «Вот же чëртова подстилка… Я не могу винить ее, так как она и не поняла ничего, но почувствовала. Может впрямь Всевышний подсказал? Вздор! Но какая же она все-таки помешанная… Такие люди всегда тоньше чувствуют. Чертовски не повезло мне». Однако план от этого не рушился — лишь требовал новой жертвы. И граф знал, где её взять. Почти бегом добравшись до первого этажа, где висело массивное табло с расписанием игр, аристократ прищурился больше по привычке, чем по необходимости (не смирился до сих пор с новым зрением и новыми особенностями, хотя столько лет уже здесь провёл), и, пробежав глазами по строчкам, удовлетворённо пальцами щёлкнул: — Отлично! Просто прекрасно! У меня будет игра в Красной Церкви завтра. Заменю распятием саблю, а потом оно вернётся ко мне в качестве оружия. А потом вернут и моё настоящее… поскольку посторонний объект со мной неразрывно связан. Ах, милый Карл, как чудесно будет выглядеть твоё изувеченное да измученное тело на этом кресте! Впрочем, копошилась мысль, что план может и не сработать. Никто никогда не приносил в игру чужеродный предмет, не пытался сделать его своим оружием — сработает ли задумка или магия особняка выплюнет распятие обратно, как несъедобную кость? «Неважно, — отмахнулся он. — Даже если не выйдет, я найду другой способ. Сабля тоже неплохо справляется». Вновь лихорадочная ухмылка исказила губы, а тихий смех наполнял тишину пугающим дребезжанием. Однако Джозеф быстро взял себя в руки и лишь сейчас обратил внимание на интересную особенность табло: «Игра Робби выиграна, жив лишь Карл… Они, конечно, очень мило общались с самого начала, но чтобы мальчик сам дал пощады… Не было такого никогда. А сбежать самостоятельно он, конечно, мог, но я сомневаюсь в его профессионализме на поле битвы. А ведь Эзоп не умирает уже две игры… Вот везение детское…» — нахмурился на мгновение, но почти сразу отогнал эти мысли. В конце концов, чем дольше Карл выживает, тем слаще будет его падение. А падение это будет неизбежным — он позаботится. И Эзоп, который так и не смог сосредоточиться и привести свои мысли в порядок, играл действительно крайне плохо. В голове засели слова охотника о том, что о споре он совсем не забыл. Было жутко. Бальзамировщик осознал наконец, что имеет дело с охотником, злой и коварной личностью, а всё это доброе отношение — умелая маска, отточенная годами опыта. Джек и Мэри не врали. Впервые за столь долгое время Карлу стало страшно — из-за угроз, непонятных условий, огромного количества незнакомых людей и пугающей мысли, что помереть ему здесь никто не даст. Он уже забыл о договоре с Робби, декодировал криво и неумело машинку, но внезапно сзади подкрался мальчишка, подал свой всегда весёлый голос, будто бы забыл о том, что произошло сегодня на досуге: — Эй! Мне сказали, что сегодня в игре мы будем с тобой друзьями! Ты ведь помнишь? Бальзамировщика передёрнуло, но парень лишь молча кивнул и поплёлся за охотником, заметившим первую жертву. Карл специально опрокидывал паллеты прямо перед носом бедного выжившего, который в паническом страхе недоумевал, какого чёрта Эзоп творит, перелезал через окна крайне медленно, когда товарища преследовали, всячески мешал, хоть и не получал от этого никакой радости и веселья — это был просто один из способов выжить, который ему любезно предложили заговорщики. Но, пожалуй, милый мальчик с мешком на голове тоже не был ангелом. В этот раз он пытался всех убить от потери крови, что было дольше и мучительнее обычного способа убийства. Робби определённо был в слишком хорошем настроении, ибо теперь у него появился новый интересный помощник! Хоть и разговаривал тот мало, а всё же компанию составлял… И, когда Эзоп остался один, охотник просто предложил ему конфетку за помощь, попросил покататься на аттракционе вместе, который даже бальзамировщик для себя посчитал устрашающим. Однако переубеждать такого жестокого и сильного ребёнка никто не собирался, поэтому, как только они прокатились, мальчик объяснил новичку, где следует искать люк на этой карте… И Эзоп выжил. Однако, если бы Дезольнье решил посмотреть его игру, юноша бы мигом подвергся всем возможным издевательствам. Он был слишком занят, готовился к завтрашнему дню. Для всех его сокровенных желаний, опошленных влиянием второй личины, и для грядущих игр в кошки-мышки были необходимы капканы, цепи, стёкла, верёвки, а также пара интимных побрякушек (с которыми как раз проблем оказалось меньше всего — письмо под дверь на третьем этаже, и Джозеф тут же получил желаемое). Бейн без лишних вопросов подсобил с капканами, цепи обнаружились у Альвы, а зеркал да стекляшек битых и так у него было предостаточно. Оставалось одно — Основная Камера. Её способности и начинка отличались от всех остальных его камер: она запечатлевала не тело человека, а его душу, запирая её в чёрно-белых снимках навечно. Это была личная казнь графа — самая высшая мера приговора его суда в одном лице, самое страшное, что могло произойти с любым обитателем особняка. Но сумасшедшим Джозеф всё же не был, а потому снимок такой камерой оставался крайним средством — даже смерть не равнялась его эффекту. Запертая душа не могла выбраться, страдала и сходила там с ума, из чистого кристалла превращаясь в пыль и пепел. Охотник был жесток, а сия машина — его тузом в рукаве, ферзём, коронным и смертельным номером. Интересно, а что будет, если сфотографировать самого Джозефа?..

***

На следующий день бальзамировщик, как всегда, проснулся около пяти утра. Усталым взглядом он заметил, что следы от длинных пальцев на его шее так и не прошли — багровые полосы стали только темнее, и кожа вокруг них слегка припухла. Глотать было неприятно. «Следует сходить к доктору Дайер», — подумал он без особой тревоги, скорее как о рутине. Он накинул на себя обычную серую форму, вышел в коридор с огромным количеством спален и постучался к Эмили. Та уже с раннего утра готовилась к новому дню — перебирала использованные шприцы, раскладывала бинты, проверяла запасы медикаментов. Услышав стук, она встрепенулась и подбежала к двери, но, вопреки прежней привычке, не распахнула её сразу. Слишком уж часто в последнее время по коридорам бродили охотники, а после вчерашнего она и вовсе держалась настороже. — Кто-то желает меня видеть? — спросила она, чуть приоткрыв дверь. — Это Эзоп Карл. Мне нужна помощь. Она открыла шире, впуская выжившего, и её натренированный медицинский взгляд мгновенно зацепился за то, что он пытался скрыть воротником. Но Эмили не стала сразу давить, знала, что Карл не из тех, кто любит, когда на него наседают, поэтому просто сделала вид, что ничего не заметила, и продолжила ровным, профессиональным тоном: — Итак, что же Вас беспокоит? — Мисс Дайер, Вы помните, что произошло вчера? — он приспустил воротник и показал шею, стараясь не касаться зловещих следов пальцами. Синяки на бледной коже выглядели особенно жутко. — После того, как мы ушли, Джозеф вернулся к жизни, взбесился и сделал это. Эмили замерла на полуслове. Она видела многое — рваные раны от когтей Джека, нанизанные тушки на коготь Кошмара, переломы после встречи с Бейном, — но этот отпечаток чужой ладони на горле собственного товарища по фракции вызывал совсем иное чувство. — Ужасно, — произнесла тихо, но в голосе её не было ни грамма сочувствия, только искреннее потрясение. — Вы позволите?.. — она надела перчатки и осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провела вдоль одной из полос. Кожа была горячей, воспалённой. Эмили нахмурилась. — Почему Вы не оказали сопротивления? Или хотя бы не позвали на помощь? Мы бы несомненно помогли. Вы же понимаете, что он мог Вас убить? Карл чуть пожал плечами: — Я не думал об этом. Он говорил, а потом просто... схватил. — «Просто схватил»... — эхом повторила женщина и покачала головой. — Что ж, подождите секунду. После этих слов она удалилась ненадолго в глубину комнаты, где у неё хранились медикаменты, и вернулась с небольшой стеклянной баночкой, внутри которой переливалось густое желтоватое вещество с резким травяным запахом. — Здесь мазь. Наносить два раза в день — утром и вечером. Оно и так заживёт, но реагент ускорит процесс, — она вложила баночку ему в ладонь и накрыла его пальцы своими, задерживая руку чуть дольше, чем требовал профессиональный жест. — И ещë... — Дайер сделала паузу, подбирая слова. — Я прошу Вас: не нужно связываться с фотографом. Он жесток. Не просто как охотник на выживших — он жесток по своей природе. То, что он сделал вчера, — это не случайность и не вспышка гнева. Рано или поздно он не сдержится, и Вы отправитесь на тот свет. Возможно, не в игре, а прямо здесь, в особняке. Как врач, я не должна говорить такого, но я обязана Вас предостеречь. Она смотрела на него долгим, серьёзным взглядом, и в глазах её читалось: «Я уже теряла пациентов. Я не хочу потерять ещё одного». — Спасибо, мисс Дайер. Но обычно связываюсь не я с ним, а он со мной, — спрятал баночку в карман и застегнул воротник обратно. — Я надеюсь, что обойдётся без приступов удушья. Он не обещал держаться подальше, позвать на помощь в следующий раз, и Эмили заметила это и едва сдержала горький вздох, но ничего больше не сказала, только проводила его взглядом до двери. — Увидимся на завтраке, — бросил юноша через плечо, уже взявшись за ручку. — Да... увидимся, — отозвалась она, глядя, как дверь за ним закрывается. — Если доживёшь. Юноша шëл на завтрак, прикрывая тканью шею, сел как можно дальше ото всех, чтобы не выделяться и не напороться на кого-то из охотников. Однако всë прошло спокойно — Карлу повезло, что никто не подошëл спросить насчет вчерашнего или просто наорать, как делал Наиб. Такое спокойствие было неудивительно: его боялись и избегали. Несмотря на эту всеобщую ненависть к новенькому, Мэри снова сдержала своë слово: Мичико сделала френдли-матч. Все знали, что охотники иногда хуже ленивых школьников, однако выжившие всë равно начинали говорить слова благодарности и чуть ли не падать в ноги, в то время как японка мило смущалась, прикрывалась веером, не трогая никого, кроме бальзамировщика. За игру гейша два раза ударила Эзопа, напоминая о том, что делает это не из-за него, а по просьбе любимой Мэри… Этих ударов хватило, чтобы парень был оглушëн, но никто даже не пошел ему помогать, и Мичико просто таскала его с собой, пока тот не выбрался. В этот раз ни один выживший не умер, а Карл даже самостоятельно нашел люк, ведь любой навык, даже этот, может понадобиться в игре против Джозефа. Однако тот сам на завтраке так и не появился. Он провëл за столом очередную бессонную ночь, лёг только на рассвете и теперь лежал в своей спальне, не пытаясь уснуть, а лишь глядя в потолок. Взгляд встревоженный, руки трясущиеся, в мыслях полный кавардак, а личина темная лишь подливала масла в огонь! Последние двое суток фотограф практически ни с кем не общался, не спал, не ел и не пил уже в совокупности довольно долго, хотя обычно не пренебрегал этими удовольствиями, несмотря на их бесполезность. Но сейчас на все обращения к нему он отвечал резко и саркастически, даже грубо, лишь бы отвязались! Постоянно был хмурый, как туча, и иногда, чаще ночью, из его студии можно было услышать какой-то ненормальный смех, а после странные рыдания, всхлипы и даже стоны… «Как же ты прекрасен и ненавистен мне одновременно… Мучать бы тебя. До тех пор, пока не станешь молиться мне, падая ниц, разбивая чело в кровь… — губы тронула странная улыбка. Он опустился на колени, прижался лбом к холодному стеклу: — Почему ты не выходишь из моей головы? Почему я сам хочу броситься тебе в ноги? Чтобы ты посмотрел свысока, ботинком приподнял мой подбородок… снизошёл наконец…— вдруг засмеялся. — Нет! Это я заставлю тебя! Я засуну пальцы тебе в глотку и лишу воздуха, царапая горло изнутри, пока ты не надломишься! А потом я разложу тебя… Элегантно и жестоко. Ты больше не покинешь эту комнату. Я сломаю твоё естество окончательно. А после — запечатлю, — запрокинул голову, закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыл образ Карла, уже «разделанного», поданного к столу, застывшего в идеальной позе на снимке. — Ты будешь счастлив, — прошептал блаженно. — Запечатление дарует искомый тобою покой. И лишь мои руки смогут преподнести тебе эту драгоценность…» Послышался настойчивый скреб. Соседи по комнате и те, кто проходил по коридору, так и не решались постучать, но любопытство потрошителя было сильнее чего-либо. Услышав знакомый звук, Джозеф расстроился, хотя обычно был даже рад: — Прошу, уходи. — Ого, и чего это мы такие нервные? — снова поскрëбся, не собираясь прощаться. — На завтрак не пришел… На Эзопа в столовой не пялился… Уже неинтересно? Опять услышав это имя, по телу Джозефа пробежала дрожь, в глазах появился неописуемый ужас, он прикрыл рот руками: — Да я... — при произношении имени вслух фотографа передернуло. — Не твое дело. — Теперь Эзопа боишься? — послышалась привычная усмешка. — Похоже, у вас в этом какая-то взаимность. Он весь завтрак один сидел. Даже не поздоровался. Что за молодёжь пошла?.. — Ты не сможешь понять меня… Не нужно даже пытаться. Я, кажется, болен. — Тогда открой дверь — свожу к Дайер. Или сам замок тебе сломаю. — Ты не посмеешь! И доктор Дайер не в силах… помочь моему недугу, Джек. Ладно… Чëрт с тобой! — замок щëлкнул, аристократ стоял на пороге бледный и с огромным количеством почернений — свежие следы от недавних приступов. — Я тебя выслушаю, а после выметайся отсюда. Мысли не переставали мешать: «Если он узнает про все, что я планирую вытворить, осудит ли он меня? Разболтает ли всем? Чëртов Джек, каким ветром тебя сюда занесло, а?! Ведь это лишь моя эпопея. И тебя она не касается», — сам же нахмурился и топнул ногой, когда верный друг прошëл в комнату и сел в кресло, закинув ноги на подлокотник. — И какой врач в силах помочь нашему дорогому графу? — Либо психиатр, либо смерть. Второе наиболее вероятно, — лёгкая улыбка от поведения потрошителя тронула уголки губ фотографа, но тут же испарилась. Он начал крутить локон на палец, нервничая: — Но ничего из перечисленного мне не подходит. — Серьёзно? Всё правда плохо? — Лицо покажи. И я решу, нужна тебе эта информация, или обойдëшься. — Что, прям настолько все плохо? Фотограф кивнул, задумался о том, что в целом, он скорей всего ничего не потеряет, если расскажет, ибо Джек — не Мэри, и у него намного больше мужской солидарности, уважения и меньше желания посплетничать. Он протянул руку в сторону стола, захламлëнного кучей бумаг: — Думаю, тебе не составит труда понять причины моей тоски… Я не могу избавиться от горы навязчивых желаний. Я просто не могу перестать думать об этом, как о самой милой сокровенной мечте, которая так близка и так недостижима одновременно… Однако другая часть меня совершенно разумна и, разумеется, против этого. Но почему? Почему так раздирает, будто изнутри?! Почему я так хочу всего этого и не хочу одновременно?! Хочу убить его и воскресить, расстаться и сойтись вновь, сломать и выстроить его душу заново!.. — интонация снова была нестабильна, менялась с каждым новым словом. — Впрочем, ты можешь взглянуть на мои планы. Джек подошëл к столу, без каких-либо эмоций пересмотрел несколько листков, а потом тихо хмыкнул: — А говорил в прошлый раз, как божий одуванчик… Видите ли у него цветок приняли, — он усмехнулся, хотя пальцы дрогнули сжимая листок со схемой. — Тебе настолько хочется выиграть? — Чутьë подсказывает мне, что Мэри проиграет, либо он опять каким-то чудом уцелеет один. Поэтому да, я хочу, чтобы он пал от моей руки. Я готов отдать им победу, но не его тушку. Она будет принадлежать только мне… Погоди, ты же не знаешь деталей обещания! — о споре Джозеф никому так и не рассказал, потому был уверен, что потрошитель не в курсе. — Впрочем, тебе они и не нужны. Энн… эта вредная богомолица… отказала мне. — Ни разу не видел, чтобы ты отказывался от победы… Интригует. Может всё-таки скажешь, что мог предложить твой ненаглядный? — Интригует? А меня нет. Потому что здесь монета о двух сторонах, ибо цена его проигрыша… — очевидно, любое выражение, которое он бы ни подобрал для описания, по факту сконфузило бы его. — Хорошо, я скажу, но ты — могила. Цена его проигрыша — плотские утехи со мной в главной роли. А резон моего проигрыша ничтожен по сравнению с ним. Он всего-то хочет второй раз меня забальзамировать. Я был инициатором спора ради чертовой шутки — Карл должен был тут же отказаться… но я не сразу понял, что он немножко не в себе, и потому, не долго думая, он согласился. В тот момент я был еще в здравом уме и сказал себе, что, как только запахнет жареным, я тут же откажусь, открещусь и отрекусь от низости, что естественно. Но в свете нашего последнего разговора… я не только не откажусь… — чем дальше речь заходила, тем шире улыбался граф. — Я хочу свершить над ним правосудие, и он ответит… ха-а, он ответит за все свои слова!.. — Но и с радостью наполнишь его такой болью, что он никогда об этом не забудет? Да уж, я был лучшего мнения о тебе, дорогой граф, — он в шутку изобразил обморок, упал прямо в кресло обратно. — Ладно, осуждать точно не мне. Знаешь, даже интересно, что мог сказать осторожный Эзоп… Хотя, если вспомнить, как он яростно всех отгонял от тебя, не сильно-то удивительно. Привязанность больная у него, а у тебя… Говорить не о чем. — Я не позволю ему умереть! Это слишком великий дар. И вообще, он глубочайше оскорбил меня. И он поплатится!.. Он — не овечка, а волк в овечьей шкуре! Вернее даже крыса… А для крыс готовят ловушки. — Или в лаборатории на эксперименты пускают. Знаешь, я думал, что оскорбить тебя можно только отсутствием круассанов на чаепитии, — потрошитель улыбнулся под маской своей глупой шутке. — Ну, раз так… мне нечего сказать. Я бы поступил похоже. — Эксперименты? А какова идея!..— фотограф неоднозначно покосился на реагенты для растворов-проявителей. — Тогда ответь. Если бы кто-то надругался над твоим страданием, смертью, например, хватило бы у тебя духу распять человека на кресте? Джек покосился на Джозефа, застыв на несколько секунд, соображая, действительно ли с ним честны: — Серьёзно? Этот подонок только вчера клялся, что позаботится о тебе. — Клялся? Не знаю, чем он там тебе клялся, но я мало того, что очнулся в его гробу, так он еще и заявил мне после, что смерти нужно радоваться. Я жил ради того, чтобы побороть её, однако я и сейчас не достиг своей цели, а эта крыса верует в то, что с этим нужно смириться! Уму непостижимо, Джек, все идеалы в грязь втоптать! Но при этом… от чувств этих чуждых и неправильных мне не избавиться. Их не должно здесь быть, но при этом будто внутри меня выгравированы. Как петля на шее, но ей не суждено быть разрезанной клинком. — Разве тебе отвращения к нему недостаточно, чтобы забыть обо всех других чувствах? — В том и дилемма! — выкрикнул граф. — Я чувствую к нему отвращение за его слова… но в то же время что-то в нём тронуло меня за душу. Возможно, дело в том, что я уже был в могиле единожды, и теперь меня тянет на таких… как он. Или его мышиная внешность вызывает у меня скорбящую жалость, хоть его поведение и провоцирует агрессию с моей стороны?.. Не могу тебе сказать. И отвяжись от меня! Люблю, чёрт знает за что, и при этом ненавижу за такое обо мне мнение. Хотя, была пара моментов, в которых он сам проявлял инициативу… — граф задумался и помрачнел. — Но он тянется не ко мне. А к моей мëртвенности. В этом нет взаимности. И он заслужил карму. Джек старался не засмеяться в полный голос, лезвиями сжав мягкую обивку многострадального кресла, выдавил всего один смешок: — Действительно? Разве не ты злился на Джокера из-за упоминания некрофилии? Ну, тогда признайся, ко скольким таким некрофилам тебя уже тянуло? Или Эзоп — первый и единственный? — Чëрт! Да, я разозлился! И сейчас бы разозлился, по той причине, что терпеть этого не могу! Отвратительно это, — взгляд аристократа потемнел вновь. — И ни к кому меня не тянуло, ты точно огрести хочешь! Но, буду честен, эта черта Карла меня и отталкивает, ибо возносит вновь к вопросу о радости смерти, — с тумбы взял открытую бутыль, налил вина в бокал и, как заядлый алкоголик, выпил моментально, один такой же сосуд уже пустым валялся на полу. — Будешь? — Пожалуй, откажусь, — Джеку явно было даже жаль своего друга. — То есть, его тянет только потому, что ты мëртв? Тогда понятно. Он будто с цепи сорвался, когда ты валялся без сознания. Благоговел перед тобой, как умалишëнный, чуть не вцепился зубами в меня, когда я подошëл. — Да? — глаза охотника расширились, в них словно появилась вновь надежда. — Ещё что? — Держал тебя так, что я не отцепил. Какие-то сладкие речи тебе говорил… Прижал тебя к себе и чуть не сожрал на людях… Но ничего не было, мы быстро разошлись. — Так значит... так? — мечтательно протянул. — Хватит с тебя. Оставь меня в моём бреду. Прошу. Джозеф коснулся щеки, будто пытаясь вспомнить, было ли такое взаправду, но память отшибло напрочь: «Из его рассказа следует лишь множество подтверждений моим догадкам… Он не искренен, потому не побоялся. Всё проще, чем кажется. Но почему я всё же тайно помышляю о его хорошем, хоть и нездоровом, ко мне отношении… Похоже, я болен, как и пытался наврать Джеку». — Как скажешь, — он кивнул, будто выяснил то, что хотел. За дверью послышалось: — Может всë-таки сходишь к Дайер? С Эзопом на пару. — Покинь уже меня, советчик презренный!