Исповедь атеиста

Эзоп поднялся на второй этаж, крыло охотников, в отличие от противоположного, встретило его тишиной. Когда он прошёл мимо открытой гостиной, все разговоры смолкли: никто не вскочил, не заорал, не потребовал убраться. Охотники просто смотрели — кто с ленивым любопытством, кто с едва заметной усмешкой. Бесстрашный новенький зашёл в логово убийц и даже не дрожал — это впечатляло. Карл обвёл гостиную взглядом. Половину присутствующих он до сих пор не знал — мелькнуло чьё-то изувеченное лицо, тень на ходулях в углу, неясный женский шёпот за спиной. Искал парень не их, знакомый силуэт показался у окна — красное платье, веер, белые волосы — Мэри. Бальзамировщик пересёк гостиную прямо, даже не извиняясь за беспокойство, остановился только перед королевой, выдержал короткую паузу и склонился в коротком, но аккуратном поклоне: — Здравствуйте. Не подскажете, где комната Джозефа? Королева на мгновение замерла. Она ожидала от этого странного мальчика чего угодно, но только не такой будничной прямоты. Вокруг зашептались, но дама овладела лицом прежде, чем удивление успело на нём проступить; её рука изящно повела веером в сторону коридора, почти безразлично: — Дальняя дверь направо, mon cher. Эзоп кивнул, поблагодарил и зашагал в указанном направлении. За его спиной послышался сдавленный смешок Джека и тихое хихиканье Робби, Мэри же, едва фигура бальзамировщика скрылась за поворотом, почувствовала, как гейша тронула её за руку: — Кажется, мы пытались помочь маленькому Карлу не допустить «худшего», — прошептала Мичико, склонившись к самому уху королевы, — а теперь он сам заявляется к нему. Разве это не странно? — Знаю… — королева перевела взгляд на Джека, тот с трудом сидел на месте, играл лезвиями, провожая удаляющегося Эзопа долгим взглядом. — Может, это они вместе что-то натворили? — Кто их знает, — вздохнула японка. — Тогда пожелаем малышу удачи. Но всё же… я лучшего мнения о Дезольнье. Уверена, они просто поболтают. — Я тоже была лучшего мнения, — хмыкнула Мэри, пряча улыбку за веером, — до тех обещаний. Кто бы мог подумать… И, пока заговорщики терялись в догадках, Эзоп уже дошёл до нужной двери. Он потянул за ручку без стука — по привычке, а ещё потому, что Эмили велела ему перестать слушаться Джозефа во всём, и парень воспринял это буквально. Замок щёлкнул. Дверь подалась. Плащ фотографа был небрежно брошен на диванчик, тугие манжеты расстёгнуты, воротник растормошён — после сегодняшнего разговора в саду ему было жарко в собственной одежде. Охотник сел на край постели, снял рубашку и нахмурился, разглядывая свежую трещину: тонкая чёрная веточка протянулась от запястья и уже начинала обвивать выше локтя. «Как же не вовремя», — подумал он рассеянно, прикидывая, хватит ли белил. Звук открывшейся двери оказался проигнорирован, как и продолжающиеся смешки в коридорах. — Здравствуйте ещё раз. Джозеф вскинул голову. В дверном проёме, как ни в чём не бывало, стоял Эзоп Карл собственной персоной, с тем самым отсутствующим выражением лица, которое граф уже начал узнавать. Аристократ замер, его рука дёрнулась к плечу, пальцы вцепились в край пледа, лежавшего рядом, и через секунду он уже прикрывался им, как щитом, вжимаясь спиной в изголовье кровати. — Ты как зашёл?.. Что ты здесь делаешь?! — Мне Мэри сказала, что Вы здесь живете, — ответил ему, пожав плечами, немного недоумевая почему Джозеф сидит в таком виде. — Да, живу… Но зачем ты искал меня? — плед совсем не увеличивал его уверенности, фотограф лишь смущался сильнее от спокойного, почти равнодушного, взгляда. — Спросить хотел, Эмили меня натолкнула на одну мысль. Точнее я подумал, потом она подтвердила… В общем, надо спросить. — Раз уж ты здесь, то спрашивай быстрее, — он сложил руки на груди… и Карл определенно пялился на открытую трещину. — Вы меня поцеловали и подарили цветок, потому что чувствуете симпатию? — произнес бальзамировщик так, будто такое у него было каждый день. Джозеф растерялся, не ожидал, что его так быстро поставят перед фактом и просто не знал, что сказать: «да» — не соврет, но Эзоп тут же слиняет, «нет» — ещë хуже… Он действительно грешил на Эмили, и не зря, поëжился, то ли от холода, то ли от пронзительного взгляда: — Знаешь, меня пугает твоë хладнокровие… Я не могу понять, от тебя ли это вопрос, али же шутка твоих товарищей? О таких вещах не шутят. — А это похоже на шутку? — он немного задумался. — Вроде нет, я всего лишь спросил смысл Ваших действий. Так что? Джозеф открыл рот и закрыл. В голове звенела пустота, а сердце, которого у него совершенно точно быть не должно, колотилось где-то в груди. «Господи, он смотрит на меня своими стеклянными глазами и ждëт ответа. Он совсем не боится, не смущается и просто хочет знать. Но, если я сейчас отвечу, всё изменится! Я больше не смогу делать вид, что это был просто жест вежливости… Он узнает и либо уйдëт навсегда… либо останется. И я не знаю, что страшнее. Потому что если он останется после того, как узнает, — мне придется раскрыть все свои жуткие стороны… Я точно пропал. А этот мальчишка с чемоданчиком, который чуть не угробил меня, держит моë мëртвое сердце в своих руках, даже не подозревая об этом…» — Ну ладно, да! Да, да, да! — лицо исказилось в смехе или слезах, граф воздел руки к небу, будто молился, решил, что чем больше он думает, тем хуже будет ситуация. — А теперь можешь ненавидеть меня сколько влезет. — Ненавидеть сколько влезет? — Да, чëрт подери, ненавидеть! Обычно люди соглашаются или посылают к черту и ненавидят! Но это худший исход… — Дезольнье бормоча пояснил, вспомнив, что у Эзопа плохо с пониманием контекста сарказма и серьёзности, а затем, горестно улыбнувшись, упал на кровать. — Ну, раз Вы ничего плохого мне не сделали, я соглашусь с тем, чтобы Вы меня любили. Граф медленно принял сидячее положение, продолжая неумолимо гадать, не послышалось ли ему, ущипнул себя за руку со всей силы — оказалось не сном, да и Карл не выглядел как объект сновидения. «Серьезно? Это после того, что я тебе наговорил?.. Ты либо сумасшедший, либо…» — ему не хотелось думать в другом ключе, потому он быстро принял решение, отшвырнул покрывало в сторону, таким образом демонстрируя, что ему более нечего скрывать. Поманил пальцем, чтобы тот подошëл, а затем, когда послушный мальчик выполнил просьбу, положил руки на чужие плечи, сцепив сзади в замок, и, проронив тихое «mercy», накрыл губы бальзамировщика своими. Эзоп замер с открытыми глазами, позволяя себя целовать. Взгляд зацепился за такие близкие тёмные линии на руке фотографа, пальцы в перчатках коснулись её, а губы, неожиданно и для самого Карла, двинулись под напором. Сердце бешено застучало, глаза закрылись, пока ладонь двигалась по тонкой неживой веточке. Аристократ выдохнул прямо в поцелуй и наказал выжившего лёгким укусом, от которого тот снова вздрогнул. Дезольнье, позволяя себе проникнуть языком глубже, легонько потянул Эзопа, заставляя нависнуть над собой. Одной рукой он его гладил по волосам, а другой придерживал за талию, будто бы опасаясь, что маленький бальзамировщик упадёт куда-нибудь. Такая разница в возрасте, росте, опыте и восприятии между ними была, и фотограф действительно не мог отвязать мысль, что его партнер словно ребёнок… Неумело и непорочно, но от этого не менее губительно, Эзоп томно вздохнул, попытался удержаться вытянутыми руками над графом, но быстро понял, что идея ему не по нраву, и буквально лëг ему на грудь, сильнее прижимаясь губами и встречаясь своим языком с его, снова провел дрожащими пальцами по его завораживающей трещине — Джозеф резко разорвал поцелуй и сам навис над выжившим, облизнулся и, будто наконец-то принесли десерт после длительного ожидания, завëл его руки наверх, скрестив и прижав одной своей, пока пальцами другой расстëгивал пуговицы на серой одежде. Волосы белые падали на лицо, лента уже валялась на полу. Джозеф прошептал бархатисто, лизнув ушную раковину Карла, которая тут же приобрела нежно-розовый оттенок: — Зря ты до них дотрагиваешься… — Почему? — голова шла кругом, разум слабо контролировал тело, кое плавилось под касаниями, юноша, казалось, совсем не сопротивлялся чужим приятным и странным действиям. — Они же такие… Руки сами тянутся… — посмотрел на него ещë раз, проводя аккуратно пальцами по шее… — У тебя ещё одна появилась. — Значит ты правда так считаешь… Но всё же извини, — нащупав новую коррозию, охотник горестно вздохнул и нехотя сполз с Карла, — тебе не стоит так делать, итог никому не понравится. Эзоп проследил за тем, как очевидно в край расстроенный охотник покинул спальню с целью скрыть ненавистную деталь, молча застегнул свою одежду, поправил прическу, постельное бельë на кровати, сел на стул и просто стал ждать. Прошло немало времени прежде, чем граф вышел из ванной с виноватым видом: — Послушай, если тебе было неловко, противно и, вообще, это оказалось лишним, ты мне так и скажи… — стал рыться в шкафу, лишь бы занять руки чем-то. — Всё нормально, поцелуи — признак симпатии. Я же Вам разрешил меня любить. — Ага, и не только поцелуи. Есть ещё много знаков симпатии, — он кивнул, подтверждая свои слова и наконец-то выудил черную рубашку свободного кроя и плащ и, уже не стесняясь Карла совершенно, надел обе одежды. — Да, точно, множество, — наклонился, поднимая ленту с пола, но как только потянулся сделать себе хвост, передумал и, встав позади бальзамировщика, повязал её поверх его резинки для волос. — Только давай кое на чем условимся. — На чём? — кончиками пальцев потрогал новый аксессуар на голове. — На том, что это останется между нами. Я разделяю понятия личного и публичного, и тебя искренне прошу и рекомендую разделять. Я не желаю, чтобы данный факт был предан огласке даже на уровне слухов, — Дезольнье погладил Эзопа по голове, но смотрел крайне серьезно и немного угрожающе, благо, быстро натянул улыбку снова, — так что это будет нашим маленьким секретом. Идёт? — Хорошо, будет секретом… — глаза прикрыл от приятных поглаживаний. — Вот и умничка… Просто некоторые сущности любят слишком много думать, и мне будет неприятно, если обо мне или тебе подумают в плохом ключе. Даже скорее о тебе, потому что твои товарищи — не всегда товарищи… И как бы фотограф не стремился к конфиденциальности, судьба была против нее: дверь была не заперта — Эзоп вообще не подумал о том, что кого-то это может беспокоить. Вскоре образовалась маленькая щëлка, в которую сейчас смотрела Мэри, нашептывая гейше размышления, Джек стоял у стены, будто не при делах, но сам слушал королеву не менее внимательно. В помещении, кое подверглось слежке, прозвучал весьма логичный вопрос: — Хочешь остаться подольше или пойдëшь на свой этаж? Хотя в любом случае мне ещë нужно поработать, тебе будет неинтересно видеть мои труды. Дезольнье покосился на расчëты вчерашней ночи, усомнившись в их надобности. Разве все они нужны, чтобы обыграть маленького неразумного Эзопа? Однако, ходу мысли помешал громкий шёпот — дамы слишком увлеклись, а потрошитель их успокоить хотел. Ситуация повторялась. Джозеф повернулся резко и решительным шагом комнату пересëк, он уже успел сильно разозлиться на детские подглядывания за его личной жизнью и распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену, а кусочек штукатурки упал где-то с потолка. Охотники стояли прямо, а оскорбленный прожигал всю троицу мутно-тëмным взглядом, сжав ручку двери. Эзоп тоже повернул голову в сторону прекрасных дам и Джека, медленно стянул ленту со своих волос, будто стесняясь там её наличия, но все очевидно заметили. В Джозефе что-то надломилось при этом жесте, а когда он понял, что все было замечено зорким женским взглядом, вообще стало пренеприятно, но Карлу ни слова не сказал, громко заявляя: — Ну что? Господа, члены высшего света, кто первый сознается в своем бесчинстве?! Мне-то всë равно, но пускай будет, — он оценивающе оглядел всех, выбирая жертву своей полемики, остановился на гейше, — наша уважаемая и скромнейшая madame Мичико! Вы всегда столь возвышенны и красноречивы, кто же сподвиг Вас на сию низость? Ведь это не Ваша идея, и Вы, конечно, не виноваты! Но будет с вас, поведайте же мне все трое, какого чëрта вы тут делали?! Чем больше Джозеф обвинял честную компанию, тем ужаснее оскорблениями хотел их клеймить. Он ненавидел, когда за ним следили, уж тем более в такие моменты. Одиночество приучило графа не только к самостоятельности, но и к привычному отсутствию людей, а поэтому ещë немного и дверь рисковала остаться без ручки. — Эти вопросы к Джеку, это он нас позвал, — гейша спокойно на злостный припадок отреагировала, парируя мягким голосом и перенаправив весь удар на несчастного потрошителя, которого Мэри сама притащила. — Послушай, Джек, если твоë оправдание будет отличаться от фразы «Да, мы шпионили», то я расскажу всем о том, что ты… Не стоит продолжать, верно? — Дезольнье скорее недоуменно, чем гневно, к Джеку обращался, выглядел довольно забавно с учётом роста, но не осознавал этого. Про Эзопа, казалось, все позабыли. Слушая из комнаты претензии и оправдания, он решился подойти к охотникам: — Может они просто обо мне беспокоились? Ведь обычно выжившие сюда не ходят… — объясняя возможную причину слежки, он протянул фотографу ленту, которую безуспешно хотел спрятать. — Я пойду, чтобы никого не беспокоить. Не бойся, наш секрет никто не узнает. Бальзамировщик слегка поклонился в знак прощания и покинул спальню, в немом шоке Джозеф так и остался стоять с лентой в руках. Обидно: эти глупые люди прервали момент, которого он так жаждал, да ещё и вынудили Карла уйти. Охотники слегка посмеивались, а Мэри прикрылась веером, словно кокетничала, поэтому фотограф не сдержался: — Да идите к чёрту. Какое. Вам. Дело?! — он очень хотел добавить «собачье», но из-за присутствия дам, не мог позволить такого лексикона. — Да уж, видимо, вы здесь не просто болтали… — королева хихикнула и ушла вместе с остальными охотниками, оставив злого графа одного.

***

Казалось, что в Поместье больше не сможет произойти ничего хуже, чем игра в шпионов трёх взрослых «людей». Слежка глупая и детская, произошла просто из-за любопытства, хоть и в нём не было ничего удивительного, так как выжившие практически никогда не появляются в крыле охотников. Однако наступил следующий день… Когда на пороге каждой комнаты стояла таинственная запечатанная коробка, все естественно подсуетились. Да, их предупреждали, но, как обычно бывает, чем веселее жизнь, тем быстрее ты забываешь о новом предстоящем развлечении, даже если оно такое масштабное. Сегодня все жители облачились в костюмы горничных, что точно было слишком странным для страшной убийственной игры. Какие только фетишисты могли придумать этот дурацкий ивент в юбках? Увидев коробку на пороге, Эзоп даже не удивился. Больше его поразила закрытая дверь, которая обычно была приоткрыта, возможно еë прикрыл кто-то из выживших, а, может, и тот, кто доставил посылку. Вскрыв коробку, он заметил небольшой конверт, в котором уточнялись все детали сегодняшнего особого дня, прочитал их, но не сильно вник в смысл, поэтому, даже не сомневаясь ни секунды, просто оделся в содержимое и пошёл на завтрак, как ни в чем не бывало — приказано же. В столовой встретился с другими уже проснувшимися жителями поместья: кто-то был явно не в восторге, а другая часть осматривала своих «коллег» и верещала от радости. Фотограф тоже обнаружил посылку, оглянулся на остальные двери соседей, где были точно такие же коробки, а затем занес еë в спальню, заперся, став читать письмо. Чем больше он читал, тем больше округлялись его глаза и тем меньше уверенности в себе у него становилось. Джозеф разочарованно протянул: «Унизительно, как же унизительно…» Однако, быстро прикинув, что граф такой не один, и ему хотя бы не так постыдно, и что, между прочим, это такой прекрасный шанс увидеть его новый объект воздыхания в таком откровенном наряде! Упускать его тем более нельзя! В какой-то момент Дезольнье поймал себя на мысли, что чулки не такое уж и нововведение для человека его времени, скорее даже напоминание о порядках прошлого, а платье покроем напоминало его собственную одежду — те же оборки, те же линии. Хоть всё же оно было откровенно женским. Окончательно взглянув на себя в зеркало, он понял, что всë не так уж и плохо! Наряд идеально сидел на мужской, но слишком уж точëной фигурке, благо не было раскроя под женскую грудь, а чëрные кожаные ремешки чулок прекрасно оплетали худые ноги. Оставшись удовлетворенным насколько это возможно в данном случае, граф отправился в низший свет. «Интересно взглянуть на Джека… А, ведь еще есть Робби и Берк… Стоп-стоп-стоп, господи, лучше бы я это не представлял. Кошмар какой!», — Джозеф с трудом рвотный рефлекс сдержал, хотя до трапезной даже не дошел. Стены коридора отражали звуки туфель — деталь, к которой фотограф давно привык. Во-первых, каблук прибавлял драгоценных сантиметров в высоту, во-вторых, был эстетически приятен и по правилам положен, а в-третьих это была маленькая аристократическая прихоть. В столовой как всегда было шумно, но сегодня этот шум был будто удвоен или даже утроен. Наиб, одетый в такое же платье, орал на всë помещение так, словно его режут, возможно, вчера он свой голос и берëг: — Я бы в жизни не надел эту хрень, если бы кто-то не унëс всю мою одежду! Признавайтесь, кто это, блять, сделал?! Кому я должен накостылять сегодня?! Джозеф присутствующих оглядел и, как ни странно, но нашëл их крайне милыми, а особенно такие наряды шли женской половине, некоторые даже имели подобные ранее. Посмеявшись про себя с шумного Субедара, он бегло оценил и смущающихся мужчин: как охотники, так и выжившие, сидели либо по углам, либо кучковались так, чтобы их видно не было. Фотограф хмыкнул, размышляя о том, что ему, в отличие от них, ни капли не стыдно — он и в таком откровенном обличии прекрасен, смотрел на всех как-то свысока, но глаза уже искали свою серенькую мышку… однако вместо этого он обнаружил Джека. Потрошитель стоял в чёрном платье горничной с белым фартуком и короткой юбкой, открывавшем ноги в тёмных чулках, — и, судя по его довольной позе, ничуть этого не стыдился. — Оу, да тебе идëт-то как… — сделал глупую попытку в комплимент аристократ. — А ты будто не изменился, — не растерялся собеседник, ухмыляясь под маской. — Часто в таком щеголяешь? — Да какого ты обо мне мнения?! Ужас, Джек, как тебе не стыдно говорить такое мне, порядочному человеку! — он одëрнул рукав и повертел головой. — Но где, чëрт побери?.. — Где кто? — потрошитель сделал шаг и тут же встал прямо перед его лицом, загораживая обзор. — Отойди. Ты мешаешь. И я не горю желанием лицезреть тебя в этом. — Ох, какие мы нежные! — Джек скрестил руки на груди и склонил голову к плечу. — Может озвучишь мне имя того, кого найти так желаешь? Он, разумеется, всë прекрасно понимал, но упустить случай поиздеваться было невозможно. — Где моя маленькая серенькая мышь?! — взорвался Джозеф и махнул ладонью в сторону нахала, словно собирался вмазать, но, разумеется, не всерьëз. — Говори уже! — Полегче! — отступил на шаг, подняв ладони в притворной капитуляции. — Здесь твоя крыса, здесь. Он, в отличие от некоторых, завтраки не пропускает, даже приходит раньше остальных. Настоящий послушный мальчик, паинька и вовсе просто загляденье! — указал за спину, где щебетали Мэри и Мичико. — Я с дамами был, за твоей серой крысой не приглядывал. Может, они её вчера обворожили. Или в заложниках держат, кто этих женщин разберёт. — Я абсолютно спокоен. Совсем никакой агрессии, — больше не обращая внимания на Джека, плавными шагами охотник направился к женскому дуэту. Берк сидел в углу и, кажется, пил больше чем обычно, Хастур, Йидра и пара её приспешниц уединились, и одним им было известно о чем их диалог шëл на змеином языке, ковбой и наëмник организовали клуб борьбы с фетишистами, к коим относились счастливчик и заключенный, ибо их веселило происходящее, а барменша подливала потихоньку Субедару в чай всë больше коньяка, поэтому Наиб становился всë говорливее, и всё больше вещал о бесячем Джеке и том, что не удивится, если этот день был его рук дело и что он заодно с другими извращенцами. — Дамы, очаровательно выглядите. Позвольте? — словно извиняясь за вчерашний конфликт, он поцеловал руку обеим охотницам, а гейша очень быстро и нервно замахала веером, словно их отвлекли от важного разговора. «Эзопа с ними нет, но, кажется, я вижу его с Робби? Какое интересное сочетание…» Женщинам безоговорочно шли красивые длинные платья горничных, они нисколько не изменили своего общего стиля и, увидев мужские наряды, были слегка удивлены, подметив, что те оказались не лишены откровенностей. — Mon Dieu, похоже, сегодня наш счастливый билет, — улыбнулась Мэри, пряча усмешку в веер. — Не думала, что над вами обоими так… поиздеваются. — Определённо, — Джозеф обвёл взглядом её наряд. — Вы прекрасно выглядите, впрочем, как и всегда. Граф мило улыбнулся им и спешно направился к столику, за которым Робби, очень активно жестикулируя, впаривал что-то Карлу. Фотограф подошел тихо, встал за спину бальзамировщика, переняв у друга его манеру здороваться. Однако его засекли: — Мистер Дезольнье! Здрасьте! — ребёнок начал быстро махать руками в разные стороны, обращая на себя внимание, в то время, как бальзамировщик просто повернулся, пробежался спокойным взглядом по наряду Джозефа и кивнул, приветствуя. — А мы с Эзопом как раз об охотниках разговорились! Знаете, как я хвалил Вас, Мэри и Джека? У Вас самые интересные навыки и игры! Выживший понял, что мальчик переключился с него на Дезольнье, и уже собрался уходить, но мягкая, тяжёлая рука легла на его плечо, придавив к стулу: — Да, королева просто обворожительна, она играет отменно. И ты тоже симпатяшка… — Джозеф говорил с Робби, но Эзоп почувствовал, как ноготь подцепил край маски и потянул вниз — ткань сползла с лица наполовину. Он замер. Рука на плече держала крепко, а голос графа звучал по-прежнему любезно: — Не хочешь проведать Итакую? У меня создалось впечатление, что он чувствует себя неуютно… — Ну уж нет, кто-то обязательно подойдет к нему! — сразу начал возмущаться. — У нас сейчас с Эзопом очень важный разговор! А чужие секретики подслушивать нехорошо! — Неужто вы планируете заговор? Или может у вас планы на двойное убийство конфетного монстра?! — испуганно пролепетал Джозеф. — Хотя нет, кажется, я знаю ваш секрет! — ловким движением он сдёрнул маску Эзопа, и та упала на пол, грустно валяясь под ногами, а сам аристократ положил голову на макушку Карла и улыбнулся, как чеширский кот. — Он предложил тебе сделку: целый гроб конфет в обмен на парочку побед выживших. Хотя, зная мистера Карла, может и побед охотников… Он у нас любит перебегать по разным сторонам… — Нет, мы о таком не договаривались! Я не настолько… Не буду я отдавать победу, всё равно у Мичико больше конфет! Робби был возмущëн таким мнением о нëм, и, как только граф понял, что мальчика прогнать так просто не получится, он перешëл к тяжелой артиллерии, резко посмотрел на окно и, указав пальцем, громко воскликнул: — Смотрите, там огромная сова! Неужели Брук так выросла?! — Я уже не маленький, знаю, что ты хочешь просто меня одурачить! — он засмеялся. Но, когда Эзоп повернулся тоже в сторону окна, поверив Джозефу, засомневался, а потом вовсе встал и побежал к выходу: — Ладно, хорошо! Я сейчас! Подождите, я приду и всё расскажу! И, когда ребёнок скрылся из виду, аристократ тут же отпустил бальзамировщика, подав ему руку и разглядывая новый костюм с едва прикрывающей колени юбкой и минимумом кружев: — Осмелюсь доложить Вам, что Вы выглядите как Бог, спустившийся с Олимпа… Пройдëмся, если Вы уже вкусили подношения? — Мы пойдем помогать Робби искать большую сову? — со странной надеждой Эзоп прошептал и вместо того, чтобы подать руку, просто поднял маску и начал еë отряхивать. — Ну, если Вы так горите желанием… — он покачал головой, занимая место напротив, и, видя, что Карл опять собрался надеть свой аксессуар, мягко остановил его руку. — Прошу, не надо, без нее Вы более симпатичны. — Спасибо, но бальзамировщик обязан всегда носить маску. Это профессиональный этикет, — он потянулся к лицу, как вдруг подлетел нетрезвый Наиб и схватился за спинку его стула. — Эзоп, быстро отвечай! Что ты делал прошлой ночью?! — ковбой стоял рядом, будто готовясь держать парня, если он полезет с кулаками. — Вам-то какая разница, что он делал прошлой ночью, а? — фотограф сложил руки на груди и недовольно окинул взглядом подошедших. — Шлюх мы не спрашивали! Повезло тебе, что я всю ночь в холле просидел и знаю, что ни один охотник не приходил! — Субедар ткнул поражëнному такой наглостью Джозефу в лицо, снова вернулся к Эзопу. — Ну?! — У меня был секрет, — пожал плечами бальзамировщик, нацепив наконец маску. Кевин улыбался глупо, стыдясь за поведение выжившего, но, ожидая конфликт, вскоре подползли Фиона и Патриция, прекрасные девушки, которых ковбой хотел отогнать без шума. Жаль, они его даже не замечали: «Как думаешь, они подерутся?» — «Ой, даже не знаю, но лично я бы не решилась ударить охотника. Слишком уж он миленький, да и Карл, кажется, против…» — «Ага, миленький!.. А вечером всадит лезвие меж ребер!» — «Ну же, побольше уверенности, сегодня никто не заслужил отхватывания, ибо все в одной лодке!» — «Так и реши их спор, раз ты такая уверенная!» — «А вот сейчас и пойду, и решу!» — они поспешили к спорящим, пока не поздно. — Да какой, блять, секрет?! — тряхнул спинкой повторно наëмник, уже выходя из себя. — В каком смысле секрет?! Ты, конечно, помог в прошлом матче, но это не значит, что я не смогу набить тебе морду за то, что ты спрятал мою одежду! Где она?! Наиб никого не слушал: оттолкнул Кевина, который понял, что ситуация выходит из-под контроля и готовился действовать, продолжил разными ругательствами всех обсыпать, не заметил, как чародейка и жрица подошли их группе. Он прогремел, сжал кулак, собираясь ударить Эзопа, который даже не сдвинулся и не попытался уклониться, только зажмурил глаза, смирившись с ролью жертвы. Но рука была остановлена за секунду «до». — Проблемы? — разукрашенное белым гримом лицо боялись увидеть почти все охотники в матчах, что уж говорить о настоящем моменте, который даже не успел уловить наёмник. Патриция с силой оттолкнула ошарашенного Субедара и, подняв над головой череп, прошептала: — Ахстус, медикус меглида… — Кирстайн! — поддакнула жрица. Это очевидно было какое-то заклятие, однако пьяный Наиб даже спросить не успел. Вокруг него сразу заплясали фиолетовые огни, а после вселились в одежду, расползаясь пятнами по белоснежной ткани. Внезапно тело стало невыносимо тяжёлым, и он упал, не смог даже сесть, будто нечто огромное пригвоздило его к полу. — Так ему! Пусть знает, как нападать на кого попало! — воскликнула Фиона. — Не нравится самому, так не порти этот праздник тем, кому он по душе! — улыбнулась Патриция. — А может, они его отпустят?.. Он же просто одежду свою искал… — обратился уже Эзоп, пока ковбой, которого не слышали из-за Наиба, извинялся перед девушками за все неудобства, которые доставил буйный пьяный наёмник. — То есть тебя ни капельки не смущала перспектива быть побитым? Получить пару гематом, а то и ножевых? — улыбнулся граф, поражаясь словами бальзамировщика. — Не нравится мне глас фотографа, но не могу с ним не согласиться по данному поводу, — кивнула чародейка. — С нас и в матчах ранений хватает, а ссора в наших рядах — залог проигрыша, так что пусть не возникает. Отпущу, когда остынет. — Да уж, Кевин, ты у нас в долгу! Приходи-ка к нам сегодня ближе к полуночи, должок вернуть… — смеялась жрица. — Не думаю, что до серьёзного это бы дошло… — Эзоп отрицательно помотал головой. Наемник разбушевался сильнее: — Да вам всем бы, блять, только поиздеваться! Ни хрена в справедливости не смыслите! Я вора ищу, а не хренью маюсь! — ещë громче проорал он. — Наиб, чего лежишь? — вдруг вышел потрошитель. — У тебя ножки от туфелек болят, да? Какой бедный и несчастный! — Джек, сука, это опять ты, да?! Тебе, блять, делать нечего было?! Какого хрена ты в мою комнату припëрся ночью?! Да чтоб тебя во все щели!.. — Какие ругательства страшные! А чего больше не придумал, стесняешься лексикона своего? А вдруг вор не я? — Да чтоб я, блять, перед тобой стеснялся! Знаю я всë! Сучка Патриция! Отпусти меня! Этот пидор пользуется тем, что ты меня к полу прибила! Сейчас я покажу ему как с такими в армии поступают! — Я делаю это ради твоей и нашей же безопасности, — она была невозмутима. — Наиб, да ты достал орать! Кому сдалось твоё тряпье, когда есть такая прелесть?..— вместо того, чтобы погладить платье на себе, Фиона погладила на Патриции, а та нервно сглотнула. Джозеф решил, что в такой суматохе, когда никто на них не обращает внимание, самое время покинуть столовую. Он потянул Эзопа за юбку в сторону открытого окна и прошептал: — Карл, мне кажется, сейчас самое время… — Мы их так оставим? — обеспокоенно спросил бальзамировщик, пока его буквально тащили к подоконнику. — Оставим его на Джека. Поверь мне, лучшего решения быть не может! Кто первый? В прошлый раз у тебя не возникло сомнений, насколько я помню. Прошу, поторопись. — А ты боишься сов? — Да какие совы?! Господи, боже! С этими словами фотограф схватил Эзопа и спрыгнул сам. Благо веса в Карле было довольно мало, а Джозеф сильно прижал его к себе, и они хотя бы не грохнулись. Карл лишь сделал шаг назад, когда его поставили обратно на землю, и, отряхнувшись, поправил платье: — Ну, если бы ты боялся сов, мне бы пришлось идти первым… — он сказал это так тихо, что из-за маски ничего не было слышно, поэтому спустил еë на подбородок и повторил. — Неужто ты бы пожертвовал собой ради меня? Как благородно. А вдруг сейчас прилетит огромная сова и проглотит меня?! — фотограф взмахнул руками, изображая огромную сову, в платье это выглядело ужасно комично. — Почему пожертвовал? Я просто сов не боюсь, но я знаю таких людей, которые боятся… Конечно, они уже мертвы, но при жизни боялись. — Я не боюсь, просто пошутил, чтобы побыстрее уйти… Но судьба распорядилась так, чтобы именно в этот день, в этот час и в эту минуту из-за дома вышел Кошмар — огромная страшная и необычная птица, мыслящая как человек, но никак не подобная ему. Эзоп посмотрел на огромное существо, а затем на фотографа. Охотники переглянулись. — Ты про эту сову говорил? Она больше на ворону похожа… Главное, чтобы она не была мамой. — Чёрт, как же ты угадал?! Беги! — было отлично заметно, что Джозефу уже плохо от смеха, но он решил идти теперь до конца в своëм розыгрыше, потому сделал испуганное выражение лица, отступив на шаг. Эзоп быстро накрыл голову руками: — Тогда бежим! Кошмар приметил эту парочку только сейчас, поскольку был увлечëн собственными мыслями, взглянув на бальзамировщика, понял, что они не знакомы, поэтому двинулся навстречу, но тут уже фотограф не выдержал и осел на землю, буквально задыхаясь от смеха, не имея сил посмотреть в глаза ворону, который наконец раскрыл страшную пасть, обнажая два длинных ряда острых зубов: — Джозеф, тебе плохо?.. Я не знаю этого человека, но он вызвал у тебя припадок? — его голос был воистину страшен, напоминал ужасное чудовище из детских кошмаров. — Джозеф! Надо бежать! — выкрикнул Эзоп из-за кустов, прячась от птицы. — Напугай еë криком и беги! Ворон повернулся к Карлу, из-за особенностей его тела он не мог делать резких движений, потому это получилось медленно и страшно, как в настоящем ужастике. Маску и зубы Кошмара Эзоп уже успел заметить, но граф решился ломать комедию до последнего, не думая о последствиях: — Я не могу встать! — Тогда прикрой голову! — он выбежал на дорожку и начал махать руками, прыгая перед птицеподобным существом с целью прогнать. — Уходи! Ворон совершенно ничего не понял, но решил, что новый выживший над ним потешается, потому отошëл и поднял полуруки-полукрылья: — Что ты делаешь, глупый выживший? — Встаëм и бежим! Плохая ворона! — бальзамировщик схватил фотографа за руку, не прекращая орать, что выглядело крайне странно. — Ну, в игре плохая… А так, очень даже ничего… Джозеф, что с ним не так? Он, кажется, новенький, но по-моему уже не в себе… — Карл, стой… — с большим трудом поднялся другой охотник на ноги, не переставая смеяться. — Не нужно никуда бежать, я же пошутил! Это просто один из моих коллег. Он кое-как говорил нормально, но бальзамировщика не отпускал. И, когда Эзоп наконец услышал, что ворона начала разговаривать и звучала очень даже разумно, повернулся к ней с озадаченным выражением лица, руку выдернул, нацепил маску, поправил одежду снова, с долей обиды, но на полном серьëзе, добавил: — Извините… Джозеф сказал, что Вы громадная сова-мамочка. В голове Кошмара вертелось много вопросов, но услышав такое о себе, он уже не мог безучастно отнестись. Аристократ принялся оправдываться: — Орфеус, я не это имел ввиду… Все было pas exactement comme ça, уверяю тебя! Он начал скакать с английского на французский, что являлось верным признаком нервозности. А ворон, храня гробовое молчание, подошёл к нему и за секунду поднял его над землей, держа трехпалой рукой за шею. Лицо фотографа немного исказилось в гримасе злобы, а в голове пронеслось довольно быстро: «Да как посмел он до меня дотронуться?! Как посмел обращаться подобным образом?! Вседозволенность и невоспитанность… Больно же ещё, голову мне оторвëшь, птица чëртова!» — но на деле граф только хрипел. Эзоп медленно, но без страха перед монструозным существом, подошел к ворону: — Мистер Орфеус, я не думаю, что он хотел Вас обидеть. Мы правда искали большую сову, которую видел Джозеф. Может он перепутал? — О-отойди-и… — хрипы наконец сложились в чёткое и ясное слово, ведь граф прекрасно понимал, что в таком положении он под удар ставит ни в чем неповинного Карла, который ко всему прочему, ещё и умрёт за пару секунд, стоит этим хищным когтям сомкнуться на его шее. — Можете даже у Робби спросить, он пошел еë один искать. Вот мы и решили помочь. Бальзамировщик не унимался, но с каждой фразой хватка Орфеуса на горле становилась всё крепче и крепче. Пора было что-то предпринять срочно, пока птица не переключилась на выжившего. И, пусть охотник висел безвольной куклой в чужой хватке, руки-то у него связаны не были. Фотограф странно улыбнулся, и в ту же секунду несколько новых трещин расползлось по лицу витиеватым узором. Он щелкнул пальцами, и буквально из воздуха возникла привычное орудие, кою тут же граф прижал к руке ворона: — Руку отрублю… Отпусти-и живо!.. Даже в таком положении Джозеф продолжал угрожать, Карл же пытался ворона вразумить, объяснить суть да дело, однако угрозу услышал и осуждающе заговорил: — Джозеф, не надо. Мистер Орфеус, если хотите, спросите Робби, всё равно он далеко уйти не мог. Эзоп говорил слишком спокойно для человека, на чьих глазах душили того, с кем он минуту назад сидел за одним столом. Но не видел угрозы: Джозеф мёртв, а мёртвые не умирают, они лишь выясняли отношения, как Наиб и Джек, только более громко. Фотограф покосился на него с неким разочарованием: «Тебя же спасти пытаюсь, так молчи же!» А подсознание графа, смешивая образы родных, чести и любимого, выдало весьма странный для такой ситуации вопрос: «Неужто… тебе меня не жаль?» Внезапный приступ расстройства крайнего поглотил его сознание, и Джозеф возненавидел Карла в ту же секунду. Слились воедино ощущения боли, ощущение этих мерзких рук на горле, противно стало от того, что он позволяет такому происходить, и обидно до слëз от того, что Эзопа он уберечь пытается, а тот лезет на рожон, да ещë и говорит «не надо». Охотник прикрыл глаза, которые по неизвестной причине начали темнеть и приобретать совсем не небесно-голубой оттенок, позволил коррозиям распространиться по ногам, рукам, шее, лицу и волосам. В данный момент было очень похоже, что фотограф мëртв. Мальчик с мешком выбежал из-за угла: — Действительно, птица, только не сова… Дядя Орфеус, похоже я искал именно Вас! Ведь никаких сов тут нет! — Как нет? — Эзоп удивленно посмотрел на Робби, ещё не замечая превращение фотографа. — Может тебе неудобно было искать, потому что ты с мешком на голове ходишь? Давайте вместе поищем, когда Джозефа отпустят… Он совершенно не осознавал, что буквально на его глазах душат человека… А ворона только сейчас поняла, что фотограф навешал ребёнку и Эзопу лапши на уши — взбесилась на несчастного Дезольнье окончательно и с огромной силой отшвырнул того в несущую каменную стену особняка. — Мистер Орфеус, Вы чего творите? — быстро подбежал к пострадавшему на земле. — Он хоть и не помрет, но бить его не надо, в чём иначе смысл? Тело было словно мертво: светлая голова была неестественно повернута вбок, шею свернули и не один позвонок сломали, правая рука безвольно болталась под рукавом, а лицо… неописуемо красивым казалось, хоть количество трещин помешало бы тонкому искусству бальзамирования, но они так к себе и тянули. В довершении этой ужасающей картины, изо рта капала та самая вязкая чëрная жидкость… Она сочилась по трещинам, которые отличались невероятной яркостью сейчас, из глубокой раны на шее, оставленной чернильным пером ворона. Сосредоточившись на его крови, Эзоп не заметил, что сквозь одежду в районе груди торчало что-то острое и мраморно-белое — ребро. Бальзамировщик, осторожно выпрямляя конечности и шею, просто продолжил завороженно и с каким-то ненормальным восторгом смотреть, гадая как заживают раны у мертвецов и точно ли Джозеф сможет двигаться после такого урона. Руки неосознанно к телу фотографа потянулись, блуждая пальцами по трещинам. С губ сорвалось: — Просто невероятно… И тело изувеченное передернуло от касаний. Это была не боль, просто автоматическая реакция организма, однако она спровоцировала следующее: фотограф резко раскрыл красные глаза, рвано издал нечто, похожее на вдох, и как бы то ни было невероятно, начал подниматься на ноги. Было очевидно, что это неумолимо трудно, ибо сломанное ребро показалось из грудной клетки ещё сильнее, а чëрной, как смоль, крови было всë больше. Она буквально заливала землю под фотографом, пара капель упала на лицо Карла. Бальзамировщик замер на секунду, ощутив на губах металлический, горький и почему-то приятный привкус и ничего похожего на человеческую кровь. Пальцы дрожали не от страха — от восторга. И, не задумываясь, он слизнул остатки языком. Граф невозмутимо вправил себе локоть, затем и шею. Подняв с земли своё оружие, он замахнулся и одним решительным движением обрубил собственную, торчащую из груди, мешающую кость. Нечитаемый взгляд был направлен прямо на место, где у птицы должно быть сердце. Ворон не сдвинулся с места: — Эй, ты чë? Совсем рехнулся? Мало прилетело? — сузил птичьи глаза. — Так я покажу тебе твоё место ещё раз! Но Джозеф не слышал его — шум и гул в голове не позволяли. Дезольнье молча сокращал расстояние до дуэльных метров и остановился в семи шагах, меж его ногтей мелькнула какая-то бумажка, маленькая и черно-белая. Он провернул её и пронзил лезвием шпаги на расстоянии вытянутой руки, после чего направил оружие вверх. Кошмар ещё не успел понять, что происходит, как с неба посыпались острые иглы — те самые, что фотограф использовал при настройке камеры. Большинство с силой впилось ворону в кожу и исчезло, оставив множество мелких кровоточащих ран. Орфеус дёрнулся, но следующая фотография уже была нанизана на лезвие — и новую волну боли он ощутил прежде, чем осознал её источник. Колющие удары пришлись точно по уже саднящим ранам, углубляя их, вгоняя невидимые ножи до самого мяса. Ворон осел наземь, но Джозефу этого показалось мало. Противник наконец понял: нельзя давать графу нанизывать снимки на саблю. Он бросился вперёд, пытаясь выбить оружие, — аристократ без труда уклонился, и ворон разорвал руками пустоту. Третий снимок таил в себе град шпаг, подобных оригинальной. Лезвия вонзились в птичье тело разом, и Кошмар безвольно рухнул на траву, истекая кровью. Самое страшное — ни один удар не задел жизненно важных органов. Шпаги остались торчать в тушке — Джозеф не спешил их убирать. Ему хотелось подержать их там подольше. Он даже не взглянул на птицу, будто не он только что искромсал тело на десятки кусков. Молчаливый, безэмоциональный взгляд наконец остановился на бальзамировщике, и Эзоп медленно подошëл вплотную, зачарованный этой формой фотографа, не переставая удерживать зрительный контакт, и вздохнул, когда почувствовал под кончиками пальцев трещины: — Какие же вы прелестные… — он тихо прошептал, не переставая пялиться и трогать, пачкая пальцы в этой тьме и черни, что сочилась изнутри. У Джозефа не осталось ни мыслей, ни осознания себя. Только садистские действия и их строгий порядок их исполнения — единственное, что не заволокло пеленой. Вспышка белого света прорезала туман. Луна — большая, яркая, светлая — висела перед ним, и он знал: сейчас её вздёрнут на плахе. Он потянулся к ней мысленно, и светило подожгло кончики пальцев, а затем и всю руку. Огонь перебросился на тело, обволакивая с головы до ног в беспощадном ледяном пламени. Луна наливалась алым, покрывалась человеческой кровью, и в этом месиве из огня, дыма и слепящего света проступило лицо — родное, знакомое, идентичное его собственному… Клода. Того, кого он стремился воскресить не только в памяти. Джозеф сгорал заживо, глядя на брата, запертого в Луне, и уже занёс руку, чтобы казнить кровавый образ и оборвать собственное сожжение. Но в реальности Карл повернул голову, увидел занесённую руку, прижался крепче, заглянул в алые глаза и в смиренном восхищении попросил: — Продолжай… Давай же… Видение развеялось. Вместо Клода Луна явила лицо Эзопа — то самое, из оранжереи, с жёлтой розой в платиновых волосах. Он узнал его — и понял, что не может ударить. Оружие с лязгом упало на камни. Сожжение стало неизбежным, но Джозеф даже не пытался его остановить: он шёл к светилу, пока плечи, кисти, предплечья по очереди не начали осыпаться золой и развеиваться пеплом. Он моргнул — впервые за всё время в этой форме. Из глаз хлынули чёрные вязкие слёзы, смешанные с кровью. Граф рухнул на колени перед Эзопом. Луна разбилась на мелкие осколки. Бальзамировщик не успел поймать его — опустился рядом, откинул волосы с бледного, идеального лица. Пальцами попытался стереть чёрную жидкость, но лишь размазал сильнее. Голодным взглядом блуждал по трещинам, царапинам, ранам — по всем приметам того, что перед ним не человек. Идеальный исход. — И впрямь живой мертвец… — прошептал он одними губами, притягивая Джозефа к себе. Слёзы падали на лицо, на одежду, на Карла, на землю. Граф открыл рот и подал голос, истерика накрыла его с головой: — Отпусти… Отпусти! Отпусти, отпусти, отпусти! В видении осколки Луны изранили кожу, и из неё тоже полилась чёрная кровь. Фотограф застыл в позе тянущегося — и всё исчезло. Осталась пустота. Только Эзоп лишь сильнее прижал его к себе, зарылся лицом в волосы у шеи, вдыхая запах чёрной тягучей жидкости, прикрыл глаза и коснулся сухими губами одной из трещин. Прямо сейчас в его руках было создание, которое мучилось от того, что не может умереть. То, что считало погибель лучшим лекарством. Один из немногих, кто застрял между жизнью и смертью и никак не мог угаснуть. — Хочешь, я помогу тебе? — Эзоп улыбнулся, до боли в собственных руках обнимая совершенное по своей природе тело. — В твоём гробу будут лежать самые прелестные цветы… Алые глаза вновь открылись ненадолго, смотря куда-то сквозь Карла, и граф лишь прошептал, еле шевеля губами: — Я так устал… Забери меня из этого кошмара… — Заберу, обязательно заберу.