Интрижка

— Что они сделают, когда ты скажешь им, что была моим союзником? Когда ты скажешь им, что Саурон жив — благодаря тебе! — Снято! Голос режиссера эхом разносится из динамиков, перекрывая яростный крик Галадриэли и низкий, вибрирующий рык Саурона, заставляя всю команду замереть в напряженном ожидании. Свет вспыхивает, разрывая иллюзию, и завеса тьмы рассеивается, возвращая Морфидд в реальность. Над ней больше не нависает грозный Тёмный Лорд — только Чарли, с тяжелым, прерывистым дыханием, под ее кинжалом. Резиновый наконечник прижат к его обнаженной коже, словно последняя точка в танце смерти, который они только что исполнили. В этом интимном касании она ощущает, как его грудь вздымается и опускается в лихорадочном ритме — живое сердце под ее рукой пульсирует, как барабан войны. Их тела так близко, что тепло его дыхания обдает ее лицо горячими волнами, пропитанными мускусным ароматом пота и адреналина. Энергия, исходящая от него, пульсирует, как электрический ток, проникая в каждую клеточку ее кожи, заставляя нервы петь от возбуждения. Его взгляд — тревожный омут, где зеленые глаза поглощены бездонной пустотой, в которой эхо роли все еще шепчет свои темные соблазны. Последняя фраза Морфидд висит между ними тяжелой завесой, наполненной предчувствием надвигающейся бури. И ты умрешь из-за меня. Это не совсем правда для Галадриэли и Саурона. Но для Морфидд и Чарли? Это вопрос, полный соблазна и сладкой опасности, что заставляет кровь гудеть в венах. «Присяжные не пришли к единому мнению», — думает она, борясь с горькой усмешкой, что тянет уголки губ. Она опускает кинжал медленно, словно нехотя расставаясь с властью над ним, и кладет ладонь на его грудь — теплую, влажную от пота, пульсирующую жизнью под пальцами. Два успокаивающих хлопка, как биение сердца, и она отстраняется, бросая быстрый взгляд в сторону резервуара, где съемочная группа суетится, вытаскивая плот из воды — хаос звуков и движений, так резко контрастирующий с их интимным пузырем напряжения. Морфидд все проще отключаться между дублями, сбрасывая маску роли, как шелковую кожуру. Чарли же… ему все сложнее. Как и со многими вещами между ними, роль цепляется за него, не желая отпускать свои когти. Он признался ей — пару месяцев спустя после начала съемок, когда правда о его персонаже раскрылась, и они сидели на полу ее квартиры с коробками еды на вынос между ними, — в этом своем страхе. Что он возьмет слишком много от Хэла, от Саурона. Что не сможет отпустить, не сможет отстраниться от темноты, что просачивается в его душу с каждым дублем. Она держала его руки на своих коленях тогда, поглаживая костяшки большими пальцами, чувствуя, как его кожа теплеет под ее касаниями, как его пульс эхом отзывается в ее венах, синхронизируясь с ее собственным. По этому вопросу тоже нет единого мнения среди присяжных ее сердца. Она подносит руку к лицу, вытирая каплю его слюны с кончика носа — соленую, теплую, как жидкое напоминание о страсти, которую они только что разыграли. Она знает, что его взгляд намагничен к этому движению, поэтому намеренно не смотрит на него, а фиксирует глаза на его губах — полных, слегка припухших от напряжения, манящих воспоминанием о поцелуях, которых не было… пока что. Легкая шутка, решает она, чтобы разрядить воздух, тяжелый от невысказанного желания и неразрешенного напряжения. — Не стоило заморачиваться со всем этим дорогим оборудованием, — говорит она мягко, голосом, что звучит как шепот ветра, успокаивающий встревоженного зверя. — Они могли бы просто попросить тебя заправить этот бак слюной. Сэкономили бы деньги на спецэффектах. Это срабатывает: невидимая стена между ролью и реальностью трескается, и вот он — настоящий Чарли, с морщинками у глаз, что расцветают от улыбки, освещающей его лицо теплым светом. Пустота отступает из зеленых глаз, возвращается их естественный блеск — живой, теплый, человечный. Он смеется — звук низкий и бархатный, — беззастенчиво извиняясь за свою… чрезмерную вовлеченность в роль. А потом поднимает руку к ее лицу, движение медленное, почти благоговейное. Его прикосновение — нежное, как шелк, большой палец скользит по щеке, якобы вытирая слюну, которую она уже стерла. Касание длится всего миг, но электричество от него пробегает по ее коже волнами, заставляя сердце замереть в груди, а дыхание — споткнуться и сбиться с ритма. Незаметно для других, но для нее — как искра, разжигающая опасный пожар в венах. Сигнал команды предупреждает о буксире, что доставит их к краю резервуара. Морфидд быстро садится на плот, стараясь не потерять равновесие и не свалиться в холодную воду, чувствуя, как мелкие брызги лижут кожу ледяными язычками. Чарли опускается на колени рядом, сложив руки на коленях — послушный, почти мальчишеский в этой позе. Его улыбка кажется невинной, но она пугает ее: в глубине таится что-то хищное, голодное, что-то, чему определенно не стоит доверять. — Жаль, что нам не удалось по-настоящему искупаться, — вздыхает он, и в его голосе звучит едва уловимый намек на более глубокий голод. Трудно не заметить, как его взгляд медленно скользит по ней, обжигая кожу невидимыми прикосновениями, жадно очерчивая формы ее тела под полупрозрачной рубашкой Галадриэли — ткань мокрая, липнет как вторая кожа, беззастенчиво подчеркивая каждую кривую, каждый изгиб. Когда они снимали первую встречу на плоту несколько недель назад, мокрая ткань прилипала к ней, стекая ручьями, обнажая слишком многое для камер. Чарли тогда не терял времени, постоянно тянулся к ней между дублями, его пальцы — словно обещание чего-то большего, чем просто дружеская забота. Вот так все и начнется, — думает она, чувствуя, как предательское тепло разливается внизу живота. Как только они выбираются из резервуара и ступают на твердую землю, работа на сегодня — и на всю неделю — официально закончена. Они прощаются со съемочной группой, неспешно следуя к трейлерам, воздух вокруг них пропитан смесью усталости от долгого рабочего дня и возбуждения от предстоящего перерыва. Морфидд всегда грустит, когда ее заостренные эльфийские уши снимают — они стали как часть души за эти месяцы, — и визажисты стараются быть деликатными, зная о ее привязанности, даже привозят запасные пары для утешения. Чарли же откровенно радуется, сбрасывая искусственные коросты и шрамы Саурона, как змея старую кожу. Она всегда смеется над его нытьем каждый раз, чувствуя, как его искреннее раздражение от долгих часов в гриме вибрирует в воздухе между ними. Сегодня он особенно не рад, беспокойно ерзая в кресле визажиста, нетерпение сочится из каждой поры. Путь к трейлерам короткий, всего минута-другая пешком. Их ждут костюмеры и гримеры, которые торопятся домой к семьям, а не торчать на площадке в выходные дни. Дверь в маленькую подсобку между трейлерами приоткрыта — как невинное приглашение. Или как издевательская насмешка судьбы, думает она, чувствуя, как сердце ускоряет ритм в предвкушении. Чарли прижимает ее к холодной стене в рекордное время, одной рукой захлопывая дверь, другой уже притягивая ее к себе. Его ладони — горячие, тяжелые, как расплавленный металл — толкают и тянут ее тело с отчаянной жадностью, скользя по талии, запутываясь в еще влажных волосах, сжимая ягодицы, лаская грудь через тонкую ткань костюма. Он прижимает ее к себе всем телом, его мужской аромат — глубокий, мускусный, пьянящий коктейль из пота, одеколона и чистого тестостерона — заполняет все ее чувства, заставляя голову кружиться от неожиданного приступа желания. Вот как он меня заводит, — думает она, жадно вдыхая его, как самый сильный наркотик. Он засовывает колено между ее ног, настойчиво прижимаясь твердой мышцей бедра к ее лону, где жар уже пульсирует, жаждущий и влажный от предвкушения. Резкий, почти болезненный прилив желания заставляет ее буквально таять в его объятиях, беспомощно прижимаясь разгоряченным лицом к его груди — твердой, широкой, вибрирующей от глубокого, хриплого смеха, который она сначала чувствует кожей, а потом слышит ушами. Он крепче прижимает ее к своему бедру, одной рукой властно обхватив талию, другой поднимая ее подбородок пальцами, заставляя запрокинуть голову, чтобы беспрепятственно осмотреть ее лицо — как голодный хищник, внимательно изучающий свою добычу перед решающим броском. Это заставляет ее тихо заскулить от смеси страха и возбуждения, и его улыбка медленно обнажает белые зубы, острые и опасные в игре теней. Здесь, в этой интимной темноте, грань между персонажем и актером окончательно размывается, как акварельные краски в дождливую погоду. Через несколько ударов бешено колотящегося сердца он отпускает ее подбородок, явно довольный предательскими слезами возбуждения, что блестят в уголках ее глаз, как драгоценные камни. Его рука медленно скользит вниз по ее телу, жадно хватая складки платья, поднимая подол, чтобы нырнуть под него исследующими пальцами. Его прикосновения — охотничьи, жадные — медленно ползут вверх по внутренней стороне бедра, неумолимо находя тонкое нижнее белье: почти невидимое, специально подобранное, чтобы не было заметно на экране, но сейчас — досадный барьер, что дрожит и трепещет под его настойчивыми касаниями. Он касается ее там, где она уже влажная и готовая, медленно проводит пальцем по предательской влаге, что пропитала тонкую ткань, и прижимается еще настойчивее, растирая ее собственную жидкость. Морфидд невольно выгибается всем телом, отчаянно ища большего трения, и его умелые пальцы отвечают на немую мольбу, скользя вверх-вниз, вперед-назад, методично разжигая невыносимый огонь в ее венах, заставляя кровь петь от наслаждения. Они давно научились хранить молчание в такие украденные моменты: вместо слов — только влажный звук ее собственного возбуждения, влажный, интимный, и его хриплое дыхание, что эхом отдается в тесноте. Она прикусывает губу, борясь со стонами, что рвутся наружу, несмотря на его усилия их вырвать. Она знает, что проиграет, когда его пальцы замирают, рука отдергивается — но тут же поднимается между их лицами, мокрые, блестящие. Нет времени думать: она сосредоточена на них, на запахе — мускусном, ее собственном. Боже, она чувствует этот аромат, густой, возбуждающий. — Это все из-за меня? — хрипит он, голос низкий, будто рык хищного животного. Ей хочется сопротивляться сильнее. Но тело отвечает инстинктом: бедра подпрыгивают, прижимаясь к его бедру. Разочарование кипит, вырываясь стоном; она откидывает голову, ударяясь о стену с глухим стуком. Звезды мелькают перед глазами, и она благодарна, что слышит только, как он всасывает пальцы в рот — непристойный, влажный звук, что посылает дрожь по спине. Чарли воркует, этот тихий звук будит все внутри нее, как искра в сухом лесу. Он обхватывает ее голову ладонью — большой, теплой — и гладит, как котенка. Она не может царапаться, особенно под его касаниями: он всегда делает ее такой податливой, одурманеной желанием. — Опьянела, — шепчет он в ухо, и это почти правда, но не вся. Когда она смотрит на него, его взгляд — жгучий, не отрывается. Он не двигается, просто прижимает, тепло его тела — как огонь. Она пытается сказать его имя, требовательным тоном, но голос срывается на стон, когда рука на талии заставляет бедра двигаться. Он направляет ее — раз, два, непрерывно — трется о ногу. Шепчет в ухо: «Просто быстренько, вот так. Да, вот так». Слова — будто мед, сладкий и вязкий. Их поцелуи — хаотичные: носы сталкиваются, зубы стучат. Он захватывает ее губы яростно, выбивая воздух из легких, заставляя задыхаться. Язык проникает, завоевывая, вталкивая слюну — соленую, горячую — и она глотает в исступлении. Отчаяние нарастает, как волна, толкая к краю. Она обнимает его за шею, прижимаясь грудью к груди, их дыхание сливается в совместные вдохи. Рука отпускает бедро, и она поскуливает, хватая его запястье. Он улыбается, целует негодование прочь. Затем — шорох одежды, предательский. Она отрывается, смотрит вниз: в полумраке — очертания его возбуждения, рука двигается вверх-вниз. Слюна течет от вида, и он касается ее рта большим пальцем, приподнимая голову. В ее глазах — мольба, и он берет ее руку, направляет вниз. Теперь они вместе: ее ладонь под его, поглаживает через ткань, чувствуя жар и твердость. На миг она забывает все, растворяясь в его глазах, в интимности. Он позволяет смотреть, самодовольно — что может опьянить ее так, даже не проникая. Его ладонь на ягодицах двигает бедра, колено подталкивает вверх — напоминание. Она начинает кататься, пока он направляет руки, их рты — в беззвучных стонах. Она сжимает его плечи, двигаясь быстрее; он помогает, нога между бедер — постоянный толчок. Рука скользит вверх, к груди, раскидывая пальцы, поглаживая настойчиво, заставляя соски твердеть под тканью. Она не понимает, как они здесь, в темноте, ласкаются как подростки в похоти — и это правда, по крайней мере наполовину. Смех вырывается, забывая о мире за дверью. Оргазм накатывает, как падение в бездну: напряжение в животе взрывается хриплым криком, что он гасит ладонью на ее лице. Его освобождение — хрип, глаза зажмурены, бедра дергаются под руками. Не то чтобы она планировала, но ей должно быть стыдно — за то, что позволяет ему: в подсобках, ванных, благодаря его, как в течке. Вместо этого — блаженство, когда он обнимает, зарываясь в волосы. Миг спокойствия, облегчения. Чарли выходит первым, коридор пуст. Их не поймали… пока. Но кто знает, слышали ли? Они идут к парковке, болтая, смеясь — как друзья. В трейлерах переодеваются, смывают грим. Морфидд первой в гримерке, болтает с художницей, снимая уши. Никто не спрашивает, где она была — туалет, если что. Входит Чарли, за ним — его девушка. Обмен любезностями, поцелуй. Морфидд отводит взгляд в зеркало, думая: встречала ли она его в трейлере? Не думает о ее вкусе в его рту, грязном белье, влажном пятне на его ноге.