Тернии

Шум большого автобуса сливался с гулом в голове Рин Такахаши. Она прижала лоб к прохладному стеклу, наблюдая, как знакомые убогие кварталы Мустафу сменялись чистыми, почти стерильными улицами, ведущими к U.A. Высоко. Героично. Не ее мир. Но скоро станет. Или хотя бы должен был. «Дерьмо», – мысленно выругалась она, ощущая знакомый холодок страха и возбуждения в груди. Переход из класса поддержки в геройский – 2-А. Безумие. Затея, которая либо спасет ее, либо окончательно раздавит. Рин сжала руки на коленях, стараясь скрыть мелкую дрожь в пальцах. На ней была слегка помятая, но чистая форма U.A. – единственная ее «приличная» одежда. Русые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сегодня были аккуратно уложены. Макияж – минимум, чтобы скрыть синяк под глазом, почти сошедший за неделю, и тени под глазами, ставшие ее постоянными спутниками. Дверь автобуса шипела, открываясь перед зданием общежитий «Юэй». Рин вдохнула полной грудью, натягивая на лицо маску беззаботной улыбки. «Поехали, Такахаши. Изображай человека. Хотя бы на время». Свою новую комнату она нашла без труда – табличка с именем уже висела. Компактная, чистая, безликая. Лучше, чем ее комната дома, где пахло плесенью, дешевым пивом и страхом. Она швырнула потрепанный рюкзак на кровать и тут же услышала оживленные голоса в коридоре. – Слышал, к нам новенькая переводится? Из поддержки! – Это был звонкий, слегка истеричный голос Денки Каминари. – Да-да! И говорят, причуда с растениями! Как Флора из «Винкс»! – добавила жизнерадостно Мина Ашидо. – Ква! Интересно, сильная ли? – проквакал Тсую Асуи. Рин закатила глаза. «Боже, «Винкс». Серьезно?» Она расправила форму и вышла в коридор, наткнувшись сразу на небольшую толпу. Мина, Денки, Тсую, Шото с его вечным безразличным выражением лица, и… Эйджиро Киришима, чья акулья улыбка казалась искренне радушной. – О! Привет! Ты и есть новенькая? Рин Такахаши? – Киришима шагнул вперед, протягивая руку. – Я Эйджиро Киришима! Добро пожаловать в 2-А! Круто, что перешла к нам! Рин пожала его руку, стараясь, чтобы ее улыбка не выглядела слишком натянутой. –Привет. Да, это я. Спасибо. – Я Мина! – девушка с розовой кожей и рожками весело помахала. – О, твои волосы такие классные! А причуда правда с растениями? Можно посмотреть? – Позже, может быть, – ответила Рин, стараясь звучать легко. «Когда разберусь». – А я Денки! – Каминари подмигнул. Рин кивнула. Ее взгляд скользнул по коридору, выхватив фигуру у дальней стены. Кацуки Бакуго стоял, прислонившись к косяку своей комнаты, руки в карманах, лицо искажено привычной гримасой презрения. Его красные глаза пристально, оценивающе смотрели на нее. Не как на новенькую, а скорее, как на возможную угрозу или, что более вероятно, на очередную помеху. Рин быстро отвела взгляд, почувствовав знакомый холодок по спине. «Охренеть. Напряг». – Не обращай внимания, – прошептал Киришима, заметив ее взгляд. – Он ко всем так. Пока не признает силу. – Поняла, – пробормотала Рин. «Признает силу. Ага. Легко сказать». Знакомство продолжилось в общей зоне. Пришли еще – Очако, Тору, Кода с его зверушками. Рин старалась быть вежливой, отшучиваться с легкой, чуть язвительной ноткой, которая обычно работала как щит. – Так ты из поддержки? Почему решила в герои? – спросил Серо. Рин взяла стакан сока, который ей протянула Мина. – Показалось скучным только гаечки крутить. Да и причуда, вроде, боевая. Хочу попробовать. Она опустила взгляд, делая глоток. Истина – желание вырваться, доказать себе и миру, что она не обломок, не жертва, что она может быть чем-то больше, чем дочерью пьяницы-неудачника – была слишком сырой, слишком личной. Ее причуда – «Флореценция». Она чувствовала растения, могла управлять их ростом, заставлять лозы хватать, шипы колоться, пыльцу ослеплять. Сила жизни, выросшая из грязи ее детства. Ирония. Внезапно громкий голос разрезал общий гул: – Ты! Новенькая! Рин вздрогнула, обернувшись. Бакуго стоял перед ней, его взгляд буравил ее. – Бакуго, чувак, расслабься! – попытался вступиться Киришима. – Заткнись, Дерьмоволосый! – рявкнул Бакуго, не отрывая глаз от Рин. – Такахаши, да? Слышал, твоя причуда – цветочки-веточки. Думаешь, тут место для такой херни? В моем классе? В комнате повисла напряженная тишина. Рин почувствовала, как знакомый адреналин ударил в виски. Страх. Злость. Желание провалиться сквозь землю или врезать ему в эту наглую рожу. Она вдохнула, заставляя голос звучать ровно, с легкой, ядовитой насмешкой: – Цветочки-веточки могут и глаз выбить, Бакуго. Особенно если лезть без спроса. Хочешь проверить? Она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то – не гнев, а скорее удивленное любопытство, мгновенно сменившееся привычным презрением. Он фыркнул. – Ха! Посмотрим, сколько продержишься, Сакура. Не расслабляйся. – Он развернулся и пошел прочь, его взрывные шаги гулко отдавались по полу. – Не бойся Бакуго, он просто… громкий. Обычно. – выдохнул Денки. – Ты ему ответила! Круто! – Он просто мудак, – процедил Шото. Рин заставила себя усмехнуться, хотя внутри все еще тряслось. «Да ладно, живая. Пока что». Она допила сок, ощущая на себе взгляды. Маска держалась. Пока. Вечером, устроившись в своей новой комнате, Рин достала телефон. На экране мигало сообщение от ее реальных друзей. Текс, Лина, Джей. Дети улиц, как и она. Выживальщики. Текс: Рин, ты где? Туса на старом складе у порта. Будет жарко. Приходи. Рин: Не могу. Заселилась в общагу. Учёба, всё такое. Лина: Оу, мисс Героиня заигралась? Не забудь, кто ты на самом деле, цветочек. Джей: Черт с ней, с учебой. Скучно без тебя. Принесешь то, что просил? Рин вздохнула. Джей имел в виду таблетки, которые она стащила на прошлой неделе у отца. Успокоительные, которые он глотал горстями с пивом. Она достала маленький пакетик из тайника в рюкзаке и сфотографировала. Рин: Есть. Передам в выходные. Только не глотай все сразу, дебил. Джей: Знаю, знаю. Спс. Будь осторожна там, со своими героями. Рин: Они не мои. И сама разберусь. Она выключила телефон, чувствуя гнетущую усталость. Две жизни. Геройская школа с ее надеждами и строгими правилами. И реальность – грязные тусовки, дешевый алкоголь, дым сигарет и травы, чтобы заглушить боль, острые ощущения пограничных ситуаций, где можно было почувствовать себя живой, и постоянная необходимость врать, притворяться. И над всем этим – тень отца. Выходные наступили слишком быстро. Рин собрала рюкзак с минимумом вещей – смена белья, учебники для вида. Пакетик с таблетками жег карман. Она попрощалась с Миной и Киришимой в холле, снова надев маску легкой беззаботности. – Увидимся в понедельник! Маме надо помочь, она не очень здорова, – солгала она, улыбаясь. – Всего хорошего, Рин! – помахала Мина. – Отдыхай! – крикнул Киришима. – Отдохну, – мысленно усмехнулась Рин, выходя на улицу. Она шла не к автобусной остановке, а вглубь знакомых переулков, к полуразрушенной пятиэтажке на окраине. Воздух здесь был гуще, пахло мусором и отчаянием. Ключ скрипнул в замке. Дверь открылась, впуская волну спертого, прокуренного воздуха с примесью перегара. – Пап? – тихо позвала она, входя в крохотную прихожую. Ответом был храп из комнаты. Рин осторожно прошла на кухню, стараясь не шуметь. Но тут же услышала тяжелые шаги. В дверном проеме возникла массивная фигура отца. Кенджи Такахаши. Лицо одутловатое, глаза мутные, но злые. Он был в растянутой майке и рваных трениках. – Где шлялась? – прохрипел он, шатаясь. – Должна была быть утром. Уборка. Готовка. Где еда? – Я только что пришла, пап. Сейчас что-нибудь сделаю, – быстро сказала Рин, стараясь отстраниться. Он шагнул ближе, тяжело дыша ей в лицо перегаром. – "Только что"? Целый день, стерва! Думаешь, твоя учеба в этой... этой дурацкой школе важнее? – Пап, пожалуйста, я… Ее слова оборвались. Грубая рука впилась ей в волосы, дернув с такой силой, что она вскрикнула от боли. Ее бросили на линолеум. Голова звенела от удара об пол. – Не умничай! – зарычал он, нависая над ней. – Ты никто! Ничтожество! Как и твоя шлюха-мать! Трата воздуха! Он пнул ее ногой в бок. Боль, острая и глубокая, пронзила ребра. Рин свернулась калачиком, инстинктивно прикрывая голову руками. Она знала этот сценарий. Сопротивляться было бесполезно. Бежать? Куда? Это был ее дом. Ее ад. – Пап, прости… – выдохнула она сквозь слезы, больше от унижения, чем от физической боли. Показывать страх было опасно, но иногда это был единственный способ его утихомирить. Ненадолго. – Прости? – он плюнул на пол рядом с ее лицом. – Прощения не заслужила! Вставай! Убирайся тут! И еду! Быстро! Он развернулся и, шатаясь, пошел обратно в свою комнату, хлопнув дверью. Рин лежала на холодном линолеуме, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль в боку пульсировала. Голова гудела. Унижение жгло изнутри. Она поднялась, опираясь на стену, чувствуя, как синяк уже начинает расползаться под кожей. «Никто. Ничтожество». Его слова эхом отдавались в пустоте внутри. Она подошла к маленькому зеркалу над раковиной. Лицо бледное, глаза огромные, полные боли и ненависти. И страх. Всегда страх. Она ткнула пальцем в зарождающийся синяк под ребрами, наслаждаясь острой, чистой физической болью, которая на мгновение заглушала боль душевную. «Хотя бы это реально». Она открыла кран, плеснула ледяной воды в лицо. Маска. Нужна маска. Надо убрать. Приготовить ему поесть. Передать таблетки Джею. Сходить на тусовку. Изображать, что все нормально. Что она справляется. Что этот дом, этот человек, эта боль – не убивают ее по кусочкам каждый день. Рин глубоко вдохнула, глядя на свое отражение. Глаза, еще минуту назад полные слез, стали пустыми, как стекло. Уголки губ дрогнули в попытке имитации улыбки. Неудачной. Она повернулась к грязной плите. Начала готовить. Механически. Корни ее причуды, силы, которая могла рождать жизнь, уходили глубоко в эту грязь, в этот ядовитый грунт насилия и отчаяния. И пока она стояла у плиты, слушая пьяный храп за стеной, она задавалась одним вопросом: смогут ли эти корни когда-нибудь пробить асфальт ее фальшивой геройской жизни в U.A., или они просто сгниют, утянув ее за собой в темноту.