Тернии

Холодное утро субботы вбивало ледяные иглы в щели разбитого окна. Рин лежала на тонком матрасе в своей каморке, каждый вдох отдавался тупой болью под ребрами. Багрово-синий овал, подарок отца, пульсировал на бледной, почти фарфоровой коже. Она осторожно приподнялась, ощущая, как мышцы спины ноют от вчерашнего толчка в стену. В крошечном зеркале над раковиной отразилось лицо: волосы растрепаны, холодные голубые глаза запали, под ними – глубокие тени недосыпа и скрытого напряжения. «Жива. Пока что». Из соседней комнаты донеслось пьяное бормотание и храп. Отец. Он проспит до обеда, а то и дольше. Рин быстро, с привычной осторожностью, умылась ледяной водой, стараясь не шуметь. Нанесла плотный слой тонального крема на синяк на виске – след от вчерашнего «нежного» напоминания отца о ее «месте». Надела черные джинсы и свободную футболку, поверх – кожаную куртку. Она должна была скрывать все. В кармане куртки жгло – маленький пакетик с таблетками для Джея. Выходные. Значит, сегодня тусовка. Ее реальная жизнь.

Вечер. Старый портовый склад. Заброшенный ангар казался гниющей пастью чудовища. Сквозь разбитые окна свистел соленый ветер, смешиваясь с густым коктейлем запахов: дешевого парфюма, пота, перегара, гари от костра в ржавой бочке посреди зала и сладковато-едкого дыма травы. Музыка – агрессивный, давящий электронный бит – глушила голоса, но не могла заглушить гул – пьяные крики, истеричный смех, ссоры, приглушенные стоны в темных углах. Рин вошла, и знакомая гниющая атмосфера обволокла ее, как вторая кожа. Пол под ногами был липким от пролитых напитков, рвоты и чего-то неопознанного. В полумраке, разрываемом мерцающими стробоскопами дешевых лазерных указок и пламенем в бочке, метались фигуры. Подростки и молодые взрослые, выглядевшие изношенными жизнью раньше срока. Кто-то дико, почти агрессивно танцевал, кто-то сидел вдоль заплеванных стен, тупо уставившись в пустоту, кто-то сливался в грязных объятиях в тенях, не обращая внимания на окружающих. – Рин! Иди сюда! – Лина, высокая, худая до болезненности, с ядовито-розовыми волосами и пустым, стеклянным взглядом, отделилась от толпы у бочки и бросилась к ней, обвивая руками. От нее пахло дешевым вином, сигаретами и чем-то химическим. – Заждались! Где подарок? Джей уже как шизоидный крот норы роет! Рин вынула пакетик. Лина схватила его с хищной ухмылкой. – Красава! Джей! Глянь, наш ангел спас ситуацию! Джей вынырнул из группы, где что-то нюхали с компакт-диска через свернутую купюру. Он был нервный, с трясущимися руками и лихорадочным блеском в расширенных зрачках. Его лицо расплылось в нездоровой улыбке. – Рин! Ты богиня! – Он попытался обнять ее, но она ловко уклонилась, ее холодные глаза остановили его. – Не души. Бери своё и отвали, – ее голос звучал ровно, отстраненно, как арктический ветер. Здесь этот тон был ее броней. – Фууу, холодная как айсберг, – фыркнула Лина, но уже отходила к бочке, где Текс, молчаливый гигант с татуировками на сжатых кулаках, разливал мутную жидкость из канистры в пластиковые стаканы. – Держи, ледышка! – Лина сунула Рин переполненный стакан. – Наш фирменный «Бензин». Не ной, что горько. Рин взяла стакан. Жидкость внутри пахла ацетоном, техническим спиртом и дешевым соком. Она сделала большой глоток. Огонь прожег горло, спустился в желудок, принося мгновенное, обжигающее тепло и волну тошноты. Она закашлялась, вытирая выступившие слезы, но внутри что-то разжалось. «Так... проще». Тупая боль под ребрами притупилась, забитая химическим огнем. Она присоединилась к кругу у костра. Текс молча кивнул ей, его глаза были красными и мутными. Парень с ирокезом и рваной кожей на костяшках пальцев что-то кричал про «продажных героев» и «систему-ублюдка». Девчонка в слишком короткой, грязной юбке рыдала кому-то в плечо, ее тушь размазалась по лицу черными ручьями. Кто-то передавал толстую самокрутку. Рин взяла, затянулась глубоко. Сладковато-травяной дым смешался с алкоголем в голове, создавая тяжелую, мутную дымку. Мир поплыл, края стали размытыми, звуки – приглушенными. Страх, стыд, постоянная грызущая боль – отступили куда-то далеко, в туман. Остался только грохот музыки, танцующие тени от костра, тепло алкоголя в животе и ощущение своей принадлежности к этому грязному, но понятному миру. Здесь не надо было притворяться сильной или хорошей. Здесь можно было просто быть сломанной, и это было нормой. Почти свободой. – Ну как там, в твоей золотой клетке? – Лина плюхнулась рядом на разбитый ящик, ее речь уже была слегка заплетающейся – она явно успела принять пару таблеток из пакетика Рин. – Герои все еще верят, что спасут мир? Ха! Рин сделала еще глоток «Бензина». Голос немного охрип. – Как обычно. Играют в добро и зло. Дети в костюмах. – А тот... громкий? Блондин с рожей киллера? – Лина хихикнула, тыча пальцем в воздух. – Бакуго, вроде? Он тебя уже съел? Или ты его? Рин фыркнула, выпуская кольцо дыма. – Он всех ненавидит. Особенно тех, кого считает слабыми. Я ему не по зубам. Говорить это было легче здесь, в дыму и под хмелем. – Ого, уверена в себе! – Лина толкнула ее плечом, чуть не опрокинув. – Может, он тебе нравится? Наш маленький цветочек запал на героя? Холодные голубые глаза Рин сверкнули в отблесках костра. – Заткнись, Лина. Он – кусок дерьма. Как и все они с их напускной праведностью. Но внутри что-то кольнуло. Ненависть? Да. Но что-то еще... что-то настырное и неудобное, что она гнала прочь вместе с дымом. Она встала, чуть пошатываясь. – Пойду танцевать. Надо разогнать эту школярскую тоску. Она растворилась в толпе у импровизированной «танцплощадки», где бит был громче, а свет почти отсутствовал. Движения ее были резкими, угловатыми, почти агрессивными, но с какой-то дикой грацией. Алкоголь и дым кружили голову, боль окончательно утонула в химическом тумане. Она закрыла глаза, отдаваясь примитивному ритму, пытаясь заглушить все мысли. О доме. Об отце. О U.A. О Бакуго и его колючем, оценивающем взгляде, который иногда мерещился даже здесь. Здесь, в этой грязи, под какофонию музыки и выкриков, она могла быть никем. Пустотой. И это было... почти облегчением.

Возвращение домой под утро было предсказуемым кошмаром. Отец не спал. Он ждал ее в крохотной прихожей, сидя на единственном стуле. Пустая бутылка из-под дешевого виски валялась у его ног. Его лицо было багровым, глаза мутными, но злыми. – Где шлялась?! – он рыкнул, с трудом поднимаясь. От него волной понесло перегаром и чем-то кислым. – До утра! С кем?! Шлюха! Как твоя мать! Рин попыталась проскользнуть мимо него к своей комнате. – С подругой, пап. Задержались. Она старалась говорить ровно, не дыша на него. – Врешь! – Он схватил ее за руку выше локтя, сжал так, что она вскрикнула от боли. Его пальцы впивались в мышцы. – Вся воняешь дымом и перегаром! И синяки?! Дралась, стерва?! Позорница! Никчемная дрянь! Только позоришь имя! Он не бил ее в этот раз. Просто тряс, как тряпку, выкрикивая оскорбления, брызгая слюной ей в лицо. «Никто. Ничтожество. Позор. Шлюха. Дрянь». Каждое слово било посильнее кулака, впиваясь в сознание, как ядовитые шипы. Она стояла, опустив голову, стиснув зубы, пока он не выдохся и не оттолкнул ее прочь. – Чтоб завтра все было убрано! И еда! Без опозданий, тварь! Рин молча прошла в свою комнату, заперлась. Прислонилась к двери, дрожа всем телом. Отпечатки его пальцев горели на руке. В висках стучало от криков и алкоголя. Она подошла к зеркалу. Маска была сорвана. Глаза, обычно ледяные, были красными и опухшими. Волосы всклокочены. От нее пахло складом – дымом, потом, дешевым алкоголем. «Черт. Черт. Черт». Завтра... нет, уже сегодня – поездка обратно в общежитие. Нужно было успеть привести себя в порядок. Хотя бы внешне.

Воскресенье. Вечер. Общежитие U.A. Рин вышла из такси у знакомых ворот «Юэй». Она провела утро, отмываясь, пытаясь вычесать запах дыма из волос, снова нанося слой маскирующего тональника на синяк на виске и скрывая красноту глаз. Черные джинсы, чистая темная водолазка, поверх – новая, немаркая ветровка. Волосы были туго стянуты в хвост, лицо – бледное, но относительно свежее. Голубые глаза снова смотрели холодно и отстраненно. Маска была на месте. «Ничего не случилось. Просто выходные дома». Она вошла в холл общежития. Было относительно тихо – воскресный вечер, многие отдыхали в комнатах. Запах чистящих средств и чего-то печеного. Чистота. Порядок. Чужой мир. Рин направилась к лифту. И почти столкнулась с ним. Кацуки Бакуго выходил из подсобки с пачкой чипсов в руке. Он остановился, увидев ее. Его красные глаза сузились, привычно оценивающе пробежались по ней с ног до головы. Он сделал шаг ближе, явно собираясь пройти мимо, не удостоив вниманием. Но в последний момент он... замер. Его нос чуть дрогнул. Он сделал короткий, но явный вдох, как бы принюхиваясь. Его брови резко сдвинулись, а на лице появилось выражение не просто презрения, а острого, брезгливого недоверия. Его взгляд стал еще жестче, упершись в ее холодные голубые глаза. – Ты... – он начал, его голос был низким и опасным. – Ты воняешь, Сакура. Дымом и какой-то дешевой херней. Как помойка. Рин замерла на долю секунды, но не дрогнула. Она подняла подбородок, встречая его взгляд с ледяным спокойствием, которое далось с огромным трудом. – Был костер. Грелись. Иди мимо, Бакуго, не мешай. Ее голос звучал ровно, чуть насмешливо. Он фыркнул, его губы искривились в явном отвращении. – Костер? Слабо пахнет костром. Слабо. – Он бросил на нее еще один пронзительный, подозрительный взгляд, как бы запоминая детали – ее бледность, тени под глазами, неестественную собранность. – Ты – ходячая загадка, и мне не нравятся загадки. Особенно вонючие. – Он резко плечом отстранил ее, чтобы пройти, и направился к лестнице, не оглядываясь. Рин стояла, как вкопанная, у лифта. Сердце бешено колотилось. Он учуял. Он почувствовал запах грязи, дыма и отчаяния, прилипший к ней, несмотря на все усилия. Он ничего не знал наверняка. Не видел синяков. Но он заподозрил. И для Кацуки Бакуго подозрение было почти приговором. Он не отстанет. Он будет копать. А под ее ногами была лишь тонкая корка льда над пропастью гниющей правды. «Держись, Такахаши», – прошептала она себе, нажимая кнопку вызова лифта. Руки под ветровкой дрожали. Игра стала опаснее.