Тернии

Напряжение висело в воздухе общежития, как запах перед грозой. Бакуго больше не просто наблюдал. Он давил. Его присутствие стало постоянным, навязчивым фоном для Рин. Он не заговаривал, но его взгляд – тяжелый, аналитический, полный неприкрытого отвращения – преследовал ее повсюду: в классе, в столовой, в коридорах. Он словно ждал, когда она оступится, когда маска даст трещину, и он увидит то "грязное нутро", в существовании которого был уверен. Рин держалась из последних сил, ее ледяное спокойствие становилось хрупким, как тонкий слой льда над пучиной. Развязка наступила вечером в общей кухне. Рин пыталась спокойно приготовить чай, ее руки чуть дрожали после напряженного дня под его неусыпным наблюдением. Бакуго вошел, его шаги были громкими, агрессивными. Он направился к холодильнику, нарочито проходя в сантиметре от нее. Их плечи едва не столкнулись. Она инстинктивно отпрянула. – Осторожно, – пробормотала она, стараясь не смотреть на него. – Чего боишься, Сакура? – его голос был тихим, но ядовитым. Он остановился, повернувшись к ней, блокируя выход из кухонного уголка. – Что я учуял твою вонь опять? Или что я наконец увижу, какая грязь под твоим чистеньким фасадом? Рин сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. «Игнорируй. Просто игнорируй». Она попыталась пройти мимо. Он шагнул ей навстречу. – Нет, не уйдешь. Не в этот раз. Я видел тебя. В парке. С сигаретой. Прячешься, как крыса. "Подышать", да? Ха! Ты даже дышать не умеешь без какого-то дерьма в легких. Его слова били по открытой ране. Она чувствовала, как ледяная броня дает трещину. «Молчи». – Что там дальше? – он наклонился чуть ближе, его дыхание было горячим на ее щеке. – Алкоголь? Травка? Или что похуже? Кто твои "друзья"? Такие же отбросы, как ты? Такие же вонючие, никчемные... – Заткнись, Бакуго. – Ее голос сорвался, потеряв привычную ровность. В нем прозвучала хриплая нотка, которую она ненавидела. Слабость. Он усмехнулся, видя эту трещину. – О, задел за живое? Значит, правда. Ты – грязь. Слабая, жалкая, вонючая грязь. Ты думаешь, здесь твое место? Среди героев? Ты ошибаешься. Ты – ошибка. Такая же, как твой отец-пьяница, только пытаешься прикинуться чистюлей. Но гниль изнутри всегда прорастает наружу. Ты воняешь ею, Сакура. Воняешь ничтожеством и ложью. Каждое слово было ударом ножа. Точным, безжалостным. Он попал в самые больные точки: ее страх быть как отец, ее стыд за свою жизнь, ее убежденность в собственной никчемности. Он не кричал. Он говорил тихо, с леденящей душу убежденностью, глядя ей прямо в глаза, видя, как ее ледяные голубые зрачки расширяются от боли и ужаса. Он видел, как бледность ее лица сменяется мертвенной белизной, как губы чуть дрожат. – Ты... ничего не понимаешь, – выдохнула она, голос предательски дрогнул. – Я понимаю все, – отрезал он. – Понимаю, что ты – слабая тварь, которая бежит от реальности в грязь. Которая прячется за растениями и ледяной рожей, потому что внутри – пустота и страх. Ты никогда не будешь героем. Ты даже человеком быть не способна. Ты – мусор. И место твое – на помойке, с твоими вонючими дружками. Убирайся отсюда, пока не загадила все окончательно. Он плюнул на пол рядом с ее ногой, его взгляд был полон окончательного, бесповоротного презрения. Презрения не к ее поступкам, а к самой ее сути. Затем он резко развернулся и вышел, оставив ее стоять посреди кухни, сжимая кружку с остывшим чаем, пока ее пальцы не онемели от усилия. Рин не помнила, как дошла до своей комнаты. Мир сузился до тоннеля, наполненного его словами. "Грязь... Ничтожество... Мусор... Как отец... Место на помойке..." Они эхом бились в черепе, сливаясь с голосом отца в один леденящий хор осуждения. Она заперла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной. Дыхание стало прерывистым, сердце колотилось так, что больно. Но хуже была боль внутри. Та пустота, о которой он сказал, разверзлась, поглощая все. Она чувствовала себя раздавленной, разобранной на грязные, ничтожные частицы. "Правда... Он прав..." Мысль пронеслась, как холодный нож. "Я грязь. Я мусор. Я слабая. Я ничтожество". Ледяная маска треснула окончательно, и из-под нее хлынула черная, удушающая волна самоощущения. Ей нужно было остановить эту боль. Заглушить этот голос. Сделать что-то реальное, что подтвердит его слова и одновременно заставит замолчать ад внутри. Она вошла в крошечную ванную комнату. Действовала на автомате. Холодная, механическая точность. Включила свет. Яркий, безжалостный. В зеркале отразилось бледное, искаженное страданием лицо с огромными, пустыми глазами. Она не видела себя. Видела только грязь, которую он разглядел. Она открыла шкафчик под раковиной. Среди банок с шампунем и гелем лежало лезвие от опасной бритвы. Старое, затупившееся, но острое на концах. Она вынула его. Металл был холодным в пальцах. Успокаивающе холодным. Рин села на край ванны. Закатала рукав. Кожа на внутренней стороне предплечья была бледной, почти прозрачной, с тонкими голубыми прожилками. Чистая. Слишком чистая для того, что было внутри. Она не думала. Не чувствовала ничего, кроме оглушающей потребности остановить. Лезвие коснулось кожи. Легкое давление. Резкая, чистая боль. Красная линия проступила на белизне. Неглубокая, но ясная. Кровь выступила каплями, медленно сползая вниз. "Да..." Мысль была обрывком. "Настоящее. Видимое". Вторая линия. Параллельно первой. Боль была острой, физической, отвлекающей от хаоса в голове. Третья. Четвертая. Она не считала. Просто водила лезвием, создавая аккуратные, красные дорожки. Каждая полоса – подтверждение его слов. Каждая капля крови – доказательство ее слабости, ее ничтожества. Но парадоксально, с каждой новой линией адское давление внутри ослабевало. Физическая боль заменяла душевную, давая иллюзию контроля, иллюзию освобождения. Она дышала глубже, ровнее, наблюдая, как алая жидкость растекается по коже, капает на белый акрил ванны. "Так... лучше..." Через несколько минут (или часов? время потеряло смысл) она остановилась. Предплечье было испещрено десятком неглубоких, но четких порезов. Боль пульсировала, но хаос в голове стих, сменившись пустотой и странным, ледяным спокойствием. Она промыла раны холодной водой, ощущая жжение. Насухо вытерла. Надела пижаму с длинными рукавами, скрывая свидетельства. Физическая боль была терпимой. Душевная... она все еще была там, огромная и черная, но приглушенная. Теперь ей нужно было заглушить ее окончательно. Убежать от себя. От его слов. От всего. Она подошла к окну. Не дверь – ее могли увидеть. Окно. Она открыла его бесшумно. Ночь была прохладной, темной. Она знала путь. Без тени сомнения, с тем же механическим спокойствием, что и в ванной, она перелезла через подоконник, нашла знакомые выступы на стене и спустилась вниз, как тень. Навыки скрытности работали на автомате. Она не думала о последствиях. Думала только о месте, где боль можно забыть. О месте, где она была своей. О месте, где она была просто Рин, а не ничтожеством.

Гараж за "Зарей". Тусовка была в разгаре. Громче музыка, гуще дым, больше пустых банок и бутылок. Джей был уже сильно "на взводе", его глаза бегали, движения резкие. Лина визжала от смеха над чем-то. Текс молча подливал что-то мутное в костер из канистры. Рин вошла, и атмосфера сразу изменилась. Все, даже полупьяные, заметили. Она была бледнее обычного, ее глаза – огромные, голубые, пустые и неестественно яркие в свете костра. В них не было привычной холодной отстраненности, а было что-то дикое, отчаянное. Она шла не как всегда – с вызовом, а как призрак. – Рин? – Лина перестала смеяться, ее пьяное веселье сменилось настороженностью. – Что случилось? Ты как... при смерти. Рин не ответила. Она подошла прямо к Джею. Ее голос был ровным, но с металлическим отзвуком: «Дай. Сейчас. Все, что есть». Джей, несмотря на свое состояние, на мгновение замер. Он знал это выражение. Знакомое выражение полного краха. – Рин... может, не надо? Ты выглядишь... – Дай! – ее крик был резким, как удар кнута, перекрыв музыку. Она схватила его за рукав. – Не учи меня! Дай то, что сильнее. То, что отключает. Джей колебался секунду, глядя в ее безумные глаза. Потом кивнул. Он знал, что спорить бесполезно. – Окей... Окей, Рин. У меня есть... кое-что новое. Сильное. – Он достал из внутреннего кармана крошечный пластиковый пакетик с белым порошком и маленькое, грязное зеркальце. Рин выхватила пакетик. Она села на перевернутый ящик у стены, подальше от костра. Руки у нее не дрожали. Они были холодными и точными. Она высыпала порошок на зеркальце, разровняла его ребром кредитной карты, которую Джей молча протянул. Две аккуратные дорожки. Она достала свернутую в трубочку купюру (всегда при себе, привычка). Наклонилась над зеркалом. Лина подошла, села рядом. – Рин... может, не надо так сразу? Это же... – Заткнись, Лина, – прервала ее Рин, не глядя. Ее голос был ледяным. – Или уйди. Лина замолчала, беспомощно глядя на Текса. Тот лишь покачал головой. Они знали – остановить нельзя. Рин приставила трубочку к ноздре. Глубокий, резкий вдох. Белый порошок исчез. Она зажмурилась, резко запрокинув голову. Потом повторила со второй ноздрей. Выбросила купюру. Сидела неподвижно. Первые секунды – ничего. Потом – удар. Не волна эйфории, а сокрушительный удар под дых. Мир резко сузился до точки, потом взорвался в белый шум. Звуки музыки, голоса, треск костра – все смешалось в какофонию, потом резко ушло, как будто кто-то выдернул штекер. Физическая боль в руке исчезла, растворилась. Мысли... Мысли разлетелись осколками. Его голос... голос отца... они еще пытались прорваться сквозь нарастающую стену онемения, но становились тише, глуше, как помехи на плохом радио. "Отключает..." – последняя осознанная мысль. Потом – падение. Не в бездну, а в густой, безвоздушный вакуум. Она не чувствовала тела. Не чувствовала эмоций. Только пустоту. Абсолютную, всепоглощающую. Как будто ее выключили. Как будто она перестала существовать. Она склонилась вперед, опершись локтями о колени. Голова тяжело свисала. Дыхание стало поверхностным, редким. Глаза были открыты, но взгляд был устремлен внутрь, в ту самую пустоту, которую так хотела заполнить или уничтожить. В них не было ничего. Ни боли, ни страха, ни злости. Только мертвенная пустота, отражающая мерцание костра, но не воспринимающая его. Лина осторожно тронула ее плечо. – Рин? Все нормально? Ни реакции. Только легкий, почти неощутимый тремор по телу. Джей нервно заерзал. – Сильная штука... – пробормотал он. – Должна была просто кайфануть... а не... – Заткнись, дебил, – резко сказал Текс, впервые за вечер. Он пристально смотрел на Рин, на ее мертвенный вид. – Она не кайфанула. Она... ушла. Рин не слышала их. Она была далеко. В белом шуме вакуума. Голоса Бакуго не было. Голоса отца не было. Была только тишина. И холод. И страшное, окончательное понимание, что он был прав. Она была ничем. Пустотой. И место ее было здесь, на дне, в этой грязи и химическом забвении, где она могла перестать существовать, хоть на время. Она нашла свой "покой". Ценой полного разрушения. И в этом вакууме не было даже боли от этого осознания. Не было ничего.