Тернии

Три дня. Семьдесят два часа. Срок, за который в U.A. тревога из легкого недоумения переросла в холодный ужас. Рин Такахаши исчезла. После той ночи она не вернулась. Ее кровать в общежитии осталась нетронутой, телефон недоступен. Сначала Мина думала, что Рин просто заболела и спит. Потом – что уехала домой к "нездоровой маме". Но когда на третий день ее не было ни на одном занятии, а отец по телефону лишь бубнил что-то невнятное и злое, тревога стала всеобщей. Айзава Шота, обычно невозмутимый, ходил с еще более уставшим видом. Были опрошены все одноклассники, проверены камеры (которые ничего не показали – Рин знала слепые зоны). Полиция была уведомлена, но поиски в городе пока не дали результатов. В воздухе общежития витал страх и чувство вины. Кацуки Бакуго молчал. Он наблюдал за хаосом, который сам отчасти спровоцировал. Его привычное недовольство сменилось настороженной тишиной. Он видел, как Киришима стал мрачнее тучи, как Мина плакала в обнимку с Кёкой, как Денки потерял всю свою дурацкую энергию. Он видел пустую парту Рин, и она резала глаза. На четвертый день отсутствия Рин Бакуго не выдержал. Он не пошел на тренировку. Он направился прямиком в кабинет Всемогущего. Он не стучал. Просто вошел. Герой сидел за столом, его обычная улыбка отсутствовала. Лицо было серьезным, усталым. Перед ним лежало личное дело Рин Такахаши – тонкая папка. – Юный Бакуго, – голос Всемогущего был тихим, без привычной напористости. – Чем могу помочь? Тренировка... – Где она? – Бакуго перебил его, его голос звучал хрипло, но без обычной агрессии. Скорее с требованием, граничащим с отчаянием. Он подошел к столу, упираясь ладонями в столешницу. – Вы что-нибудь знаете? Говорите! Всемогущий посмотрел на него долгим, проницательным взглядом. Он видел не злого, агрессивного ученика, а растерянного юношу, столкнувшегося с последствиями своих действий. – Полиция проверяет все возможные адреса, связи, – ответил он спокойно. – Ее отец... не слишком кооперативен. Утверждает, что она сбежала, как и ее мать. Что она всегда была проблемной. – Он отложил папку. – Но ты, Бакуго. Почему ты здесь? Почему именно ты так... настойчив в ее поисках? Последнее время между вами было напряжение. Сильное напряжение. Бакуго отвел взгляд. Его пальцы сжали край стола. «Она воняла грязью... Я назвал ее мусором... Я сказал, чтобы она убиралась...» Слова, которые тогда казались справедливыми, теперь горели в горле ядом. – Я... – он начал и запнулся. Признаться в слежке? В оскорблениях? – Я знал, что она что-то скрывает. Что она уходит ночью. Курит. Может, хуже. Я... – Он не мог выговорить "я довел ее до этого". Но это висело в воздухе. Всемогущий вздохнул. Глубоко и тяжело. – Мы все что-то скрываем, юный Бакуго. Особенно в ее возрасте. Особенно те, кто пришел из... трудных мест. – Он ткнул пальцем в адрес в деле Рин. Район, который Бакуго знал лишь понаслышке – бедный, неблагополучный. – Мы приняли ее в геройский курс, видя потенциал. Но потенциал – это одно. А боль, которую человек несет внутри... – Он посмотрел Бакуго прямо в глаза. – Ты сильный, Бакуго. Сила духа, сила воли – твои козыри. Но истинный герой понимает, что его сила – не кувалда, чтобы ломать. Она должна быть скальпелем, чтобы исцелять. Или опорой, чтобы поднять. Ты думал, что борешься с ложью? А не сломал ли ты хрупкого человека, который и так балансировал на краю? Слова Всемогущего падали как удары молота. Не обвиняющие, но беспощадно точные. Бакуго почувствовал, как подкашиваются ноги. Он увидел не "вонючую стерву", а девушку с холодными глазами, которая держалась из последних сил. Которая, возможно, искала в U.A. спасения. А он... он назвал ее мусором и указал на помойку. «Ошибка. Чудовищная ошибка». Осознание накрыло его волной тошноты и жгучего стыда. – Ее адрес, – выдохнул он, голос предательски дрогнул. – Дайте мне ее адрес. Я... я найду ее. Всемогущий смотрел на него несколько секунд. Видел не агрессию, а решимость, смешанную с отчаянием. – Полиция уже была там. Отец ничего внятного не сказал. – Я не полиция! – вырвалось у Бакуго. – Я... – он искал слова. – Я должен. Лично. Всемогущий медленно кивнул. Он открыл папку, выписал адрес на клочке бумаги. – Будь осторожен, Бакуго. И с ней... и с собой. Горе – плохой советчик. Гнев – тем более. Ищи не чтобы обвинить, а чтобы понять. И, если сможешь... помочь. Бакуго схватил бумажку, не глядя. – Спасибо, – бросил он через плечо, уже выбегая из кабинета. В его голове стучало только одно: «Найти. Во что бы то ни стало».

Район, куда привел адрес, был хуже, чем Бакуго представлял. Грязные улицы, разбитые фонари, дома с облупившейся штукатуркой и решетками на окнах. Воздух пах мусором, плесенью и безнадежностью. Он нашел нужный подъезд – темный, с разбитым стеклом в двери, воняющий мочой и дешевым алкоголем. Квартира на третьем этаже. Он постучал. Сначала тихо, потом громче. Внутри послышалось шарканье, бормотание. Дверь распахнулась не до конца, сдерживаемая цепочкой. В проеме стоял мужчина. Высокий, но одутловатый, с заплывшим, небритым лицом и мутными, налитыми кровью глазами. От него волной ударило перегаром и немытым телом. Кенджи Такахаши. – Чего? – прохрипел он, тупо глядя на Бакуго. – Квартплата еще не скоро. Отвали. – Я ищу Рин Такахаши, – сказал Бакуго, стараясь говорить ровно, скрывая бурю отвращения и тревоги внутри. – Ее одноклассник. Из U.A. Лицо отца исказилось гримасой злобы. – А, из этой дурацкой геройской конторы? – Он фыркнул, слюнявя губы. – Ее тут нет. Свалила, шлюха. Как и мать ее. Где-то шляется, наверное, с такими же отбросами. Пьет, курит травку, наверное. Я всегда знал, что из нее дерьмо получится. Только деньги тянула, а толку? Все равно кончит плохо. Каждое слово было ударом. "Шлюха". "Дерьмо". "Кончит плохо". Бакуго почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он видел грязь в квартире за спиной мужчины – горы немытой посуды, пустые бутылки, валяющуюся одежду. Он чувствовал запах нищеты и отчаяния. И вдруг его собственные слова – "вонючая", "мусор", "помойка" – обрели жуткий, отвратительный контекст. Он не оскорблял ее. Он повторил то, что она слышала здесь, в этом аду, всю жизнь. От этого человека. – Когда вы видели ее в последний раз? – спросил Бакуго, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он боролся с диким желанием взорвать эту дверь и этого человека вдребезги. – Кто ее знает? Три дня? Четыре? – отец махнул рукой, едва держась на ногах. – Пришла ночью, вся потрепанная, воняла как бомж. Накричала на меня, стерва! Потом смылась. И слава богу. Надоела. Никчемная дрянь. Теперь хоть спокойно выпить можно. Бакуго смотрел на него. На это живое воплощение ничтожества, которое называло себя отцом. И впервые он понял. Понял ее холодность – это щит. Ее скрытность – выживание. Ее "вонь" – запах мира, от которого она бежала в U.A., мира, который он, Бакуго, так яростно презирал, не понимая, что это было ее ежедневное болото. Ее "друзья-отбросы" – возможно, единственные, кто не бил ее и не называл шлюхой. Кто принимал ее сломанной. «Не она – мусор. Он. И я... я помог ему ее добить». Мысль была ослепляюще ясной и невыносимо болезненной. – Если она вернется... – начал Бакуго, голос звучал чужим, сдавленным. – Если она свяжется... скажите ей... – Он запнулся. Что сказать? "Прости"? Это было ничто. – Скажите, что... что ее ищут. Что... – Он не смог закончить. Повернулся и пошел прочь, по грязной лестнице, чувствуя, как его тошнит от осознания и стыда. Он вышел на улицу, глотнул холодного, грязного воздуха. Его мир перевернулся. Он больше не охотился на "крысу". Он должен был найти человека, которого сам загнал в нору. Не для того, чтобы обвинить или притащить обратно в "чистый" мир U.A. Для начала – просто найти. Убедиться, что она жива. Что она еще не "кончила плохо", как предрекал ее отец. Он достал телефон. Не для того, чтобы звонить в школу или полицию. Он набрал номер Киришимы. – Дерьмоволосый, – его голос был хриплым, но твердым. – Собирай всех, кто готов помочь. И не спрашивай почему. Нам нужно найти Сакуру. Сейчас. Искать будем не здесь. Искать будем там, где пахнет бензином и отчаянием. Я знаю, с чего начать.