Тернии

Кабинет психолога U.A. пах не лекарствами, а древесиной, бумагой и легким ароматом лаванды. Рин сидела на слишком мягком диване, чувствуя себя нелепо. Ее руки в рукавах водолазки были спрятаны, но бинты под тканью казались раскаленными, приковывая внимание. Доктор Като, женщина лет сорока с теплыми карими глазами и спокойным голосом, наблюдала за ней не как хищник, а как садовник за капризным растением. – Ты не обязана говорить о том, о чем не хочешь, Рин, – начала она мягко. – Сегодня – просто знакомство. Расскажи, что привело тебя сюда. Своими словами. Как сможешь. Рин молчала. Горы слов – "депрессия", "селфхарм", "зависимость", "травма" – давили на язык, но казались чужими, слишком клиническими для ее грязи и боли. Она смотрела в аквариум с медленно плавающими рыбками. – Я... падала, – вырвалось наконец, тихо, хрипло. – Много раз. И последний раз... не смогла встать. Совсем. Доктор Като кивнула, не записывая, не перебивая. – Падать больно. Особенно когда кажется, что никто не протянет руку. Или когда сам не веришь, что достоин помощи. Рин сжала кулаки под рукавами. Точное попадание. – Я... не справлялась. Со всем. С мыслями. С болью. С... людьми. – Она рискнула взглянуть на психолога. В ее глазах не было жалости. Было понимание. И вызов. – Пыталась заглушить. Чем попало. Или... – Она машинально потрогала предплечье через ткань. – Иногда физическая боль кажется понятнее душевной, – констатировала доктор Като. – Но она не лечит. Она лишь оставляет шрамы. Внутри и снаружи. Наша задача – найти другие способы справляться. Без разрушения себя. Разговор шел рвано, с долгими паузами. Рин говорила обрывками: про отца ("Он... кричал. Много"), про тусовки ("Там... не думаешь"), про U.A. ("Здесь... надо быть другой"). Никаких подробностей насилия, наркотиков или порезов – только тени. Но доктор Като ловила каждое слово, каждую интонацию, как будто собирала мозаику из осколков. – Ты выбрала вернуться сюда, Рин, – сказала она в конце сеанса. – Выбрала бороться. Это огромная сила. Даже если сейчас она кажется тебе слабостью. Мы будем учиться использовать ее. Шаг за шагом. Не для того чтобы стать "другой". Чтобы стать сильнее той, кто была вчера. Рин вышла из кабинета, чувствуя не облегчение, а странную пустоту. Как будто вскрыли нарыв – больно, но гной вышел. На душе было тяжело, но чуть легче дышать. «Шаг за шагом». Фраза Айзавы и доктора Като звучала как мантра.

***

Неловкость с одноклассниками никуда не делась, но смягчилась. Мина, наученная, видимо, Киришимой или Бакуго, перестала бросаться с объятиями, но приносила Рин розовые пончики и комично пыталась "случайно" оказаться рядом на переменах. Очако молча подсунула ей распечатанные конспекты пропущенных тем. Шото как-то пробормотал: "Скрытность у тебя все равно лучше", что прозвучало как высшая похвала. Даже Денки, вместо глупых шуток, как-то неуклюже спросил, не хочет ли она послушать его "новый плейлист для релакса" (от чего она с ужасом отказалась). Но самым неожиданным был Бакуго. Он не лез с разговорами. Не извинялся снова (первый раз у больницы, казалось, выбил из него все слова). Но он... присутствовал. По-новому. Он больше не следил за ней подозрительным взглядом. Но если видел, что к ней пристает кто-то вроде Мономы с его язвительным любопытством ("О, наша загадочная пациентка!"), то одним рыком: "Отвали, Клоун!" заставлял того ретироваться. Он молча пододвигал ей нужный учебник, если она его искала. Как-то раз, когда она застряла на сложной тактической задаче у Полночи и готова была сдаться, он, проходя мимо, бросил на ее стол листок со своими беглыми, но точными расчетами и пометкой: "Твоя лоза может блокировать выход Б, идиотка. Очевидно же." И однажды вечером, когда Рин снова пряталась на крыше с сигаретой (старая привычка тянула неумолимо), он появился как из-под земли. Не с упреком. С двумя бумажными стаканчиками в руках. – Держи, – он сунул ей один. Внутри был не кофе, а что-то травяное, с запахом мяты и меда. – Каминари сказал, что ты кашляешь как чахоточная. Это... должно помочь. Или нет. Без понятия. Рин взяла стакан, ошеломленная. – Спасибо... – пробормотала она, пряча сигарету за спину. «Неловко». Он прислонился к перилам рядом, не глядя на нее, смотря на закат. – Психолог... нормальный? – спросил он неожиданно, его голос был нарочито грубым, но вопрос – искренним. Рин сделала глоток теплого чая. Он был хорош. – Тяжело, – призналась она, удивляясь сама себе. – Говорить... странно. Но... вроде не сожрала. Он хмыкнул. – Айзава ее лично отбирал. Говорит, она даже его не боится. Значит, сильная. – Он помолчал. – Ты тоже. Сильная. Идиотски сильная, раз через это дерьмо проходишь. Рин почувствовала, как что-то теплое разливается в груди, не от чая. Не похвала. Признание. – Я просто... не хочу обратно, – тихо сказала она. – На дно. Оно... затягивает. – Знаю, – коротко бросил он. И в этом "знаю" было больше понимания, чем в часах разговоров. Он видел это дно. «И вытащил меня». Она не сказала это вслух. Но подумала. – Эй, Сакура, – он повернулся к ней, его красные глаза в лучах заката горели не гневом, а каким-то сложным, незнакомым огнем. – Ты помнишь, что я сказал? Она кивнула. – Так вот, – он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью. – U.A. это не только про учебу. Это... про то, что ты не одна. Даже когда кажется, что все видят только твои трещины. Даже когда стыдно. – Он ткнул пальцем в ее направлении, но уже без привычной агрессии. – Мы все... с трещинами. У меня – взрывной характер и море тараканов в башке. У дерьмоволосого – наивность до тошноты. У енотоглазой – мозг, как праздничный салют. У двумордого – вечная депрессия. Мы все – битые. Но из них... – он махнул рукой в сторону главного здания U.A., – ...строят эту чертову школу героев. Несовершенных. С трещинами. Но тех, кто пытается. Кто лезет вверх, даже если падал сто раз. Ты – одна из нас. Запомни это. Он не ждал ответа. Развернулся и ушел, оставив ее с недокуренной сигаретой, стаканом теплого чая и каким-то новым, странным чувством в груди. Принятия. Не вопреки трещинам, а с ними. Рин потушила сигарету о подошву. Вкус табака внезапно показался ей горьким и ненужным. Она сделала еще глоток чая. Травяной, теплый, с медом. «Несовершенный герой». Мысль не казалась издевкой. Она звучала... как цель. Возможно, достижимая. Она посмотрела на зарево заката, окрашивающее крыши U.A. в золото и багрянец. Внизу, на поле, кричали первокурсники, отрабатывая причуды. Где-то в городе, в старом гараже, Лина и Джей, наверное, уже накурились. Ее старый мир звал обратно – знакомой болью, апатией, легким путем вниз. Но здесь, на крыше, с теплом чая в руках и странными словами взрывного блондина в ушах, был другой путь. Трудный. Со слезами у психолога, неловкостью с одноклассниками, борьбой с тягой к сигарете и старыми демонами. Путь вверх. К несовершенному, но настоящему герою внутри нее. Рин Такахаши глубоко вдохнула воздух, пахнущий осенью, травой и далеким городом. «Шаг за шагом». Она повернулась и пошла вниз, в общежитие. Не убегая. Возвращаясь. Домой.