Тернии

Возвращение в общежитие U.A. было похоже на вход в клетку после побега. Только теперь клетка была прозрачной, а Рин чувствовала себя выставленной напоказ. Бакуго нес ее прямо через главный вход – не тайком, а с вызовом, его взгляд горел предупреждением для любого, кто осмелится что-то сказать или даже косо посмотреть. Мина, Киришима и еще пара неспавших одноклассников, столпившихся в холле, замерли, увидев их. Рин спрятала лицо у него на плече, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. – Рин! – Мина сделала шаг вперед, ее глаза были полны слез и искренней тревоги. – Боже, как ты? Мы так волновались... – Отойди.– резко, но без обычной злобы бросил Бакуго, проходя мимо. – Не сейчас. Ей нужно в комнату. Спать. Он нес ее по лестнице, игнорируя немые вопросы в глазах остальных. Рин чувствовала их взгляды на спине – любопытные, сочувствующие, растерянные. «Они знают. Все знают. Что я сбежала. Что я...» Мысль оборвалась. Она не могла даже представить, что они знают о порезах, о клубе. Но даже этого было достаточно для мучительного стыда. Он принес ее в ее комнату, осторожно поставил на ноги. – Ключ? – спросил он коротко. Рин молча указала на карман штанов. Он нашел ключ, открыл дверь. Комната была такой же, как она ее оставила – чистой, безликой, чужой. И в то же время – убежищем. – Ложись, – приказал он, его тон был привычно резким, но без прежней язвительности. – Я... – он запнулся, глядя куда-то мимо нее. – Я скажу Айзаве, что ты вернулась. И что зайдешь завтра утром. Она кивнула, не глядя на него. Слов не было. Только усталость, гора стыда и туман в голове. Она слышала, как он вышел, закрыл дверь. Она осталась одна. В своей тишине. Со своим мыслям. С забинтованными руками, которые жгли под длинными рукавами его куртки, все еще накинутой на нее.

***

Утро встретило головной болью и свинцовой тяжестью во всем теле. Лекарства выходили, оставляя разбитость и усилившуюся пульсацию под бинтами. Рин долго смотрела в потолок, собирая волю. «На разбор полетов. К Айзаве». Это было неизбежно. Как приговор. Она приняла душ – долгий, горячий, пытаясь смыть запах больницы и остатки позора. Надела чистую, темную, свободную одежду – водолазку с длинными рукавами, скрывающую бинты. Сделала минимальный макияж, пытаясь скрыть тени под глазами и бледность. Маска была треснутой, но ее нужно было надеть. Хотя бы кусочки. В коридоре было пусто – уроки уже начались. Она шла к кабинету Айзавы, чувствуя каждый шаг как пытку. Сердце колотилось. «Выгонят. Обязательно выгонят. За позор. За побег. За все». Она постучала. Тихий, усталый голос изнутри: «Войдите». Айзава сидел за столом, завернутый в свой спальный мешок, как всегда. Но его глаза, когда он поднял их на Рин, были не сонными, а острыми, как скальпели. Он молча указал на стул напротив. Рин села, сгорбившись, уставившись в стол. Готовая к удару. – Такахаши, – начал он монотонно, но каждое слово падало с весом гири. – Побег из больницы. Нарушение режима. Риск для собственной жизни после тяжелейшей интоксикации. Игнорирование помощи. – Он перечислил без интонации. – Объясни. Одним предложением. Зачем? Рин сжала руки под столом, чувствуя, как боль под бинтами усиливается от напряжения. Она не могла найти слов. Стыд душил. – Я... не могла... – выдавила она наконец, голос едва слышным шепотом. – Там... все видели... Стыдно... Айзава смотрел на нее долго. Его взгляд скользнул к ее рукавам, где угадывались очертания бинтов, потом вернулся к ее лицу. – Стыдно быть сломанной? – спросил он прямо, без осуждения, но и без жалости. – Стыдно нуждаться в помощи? Она кивнула, не в силах говорить, чувствуя предательскую влагу на глазах. – Глупо, – констатировал Айзава. – Очень. – Он откинулся в кресле. – Знаешь, что будет, если сломанную кость не лечить? Она срастется криво. И будет болеть всегда. Мешать. Калечить. – Он ткнул пальцем в ее направлении. – Ты – сломанная кость, Такахаши. Недостаточно просто спрятать трещину под одеждой и делать вид, что все в порядке. Она будет ныть. Мешать жить. И в конце концов сломается снова. Сильнее. Рин молчала. Его слова били в самую точку. – Выбор за тобой, – продолжил он. – Ты можешь сбежать обратно в грязь. Залить боль чем попало. Сделать вид, что трещины нет. Но ты знаешь, чем это кончится. – Его взгляд стал тяжелее. – Или ты можешь остаться. И лечиться. Это будет больно. Унизительно. Долго. Придется показывать трещины врачам, психологу. Придется учиться жить с ними и вопреки им. Придется терпеть взгляды, вопросы, даже жалость. – Он сделал паузу. – Но это единственный шанс срастись. Не идеально. Но так, чтобы можно было стоять. Двигаться вперед. Быть героем. Несмотря на трещины. Тишина повисла густая. Рин смотрела на свои руки, спрятанные под столом. Видела не бинты, а те самые трещины. В костях. В душе. «Лечиться. Показывать. Терпеть». Мысли пугали. Но мысль о возвращении в грязь, к Джею, Лине, к белому порошку и порезам в ванной... она пугала еще больше. Там был конец. Здесь... здесь был шанс. Трудный, унизительный, но шанс. – Я... – она подняла на Айзаву глаза. В них не было льда. Были страх, стыд, но и крошечная искра решимости. – Я хочу... попробовать. Остаться. Лечиться. Айзава кивнул, как будто ожидал именно этого. – Хорошо. Тогда условия. Обязательные посещения психолога U.A. три раза в неделю. Полный медицинский контроль. Никаких ночных вылазок. Никаких пропусков занятий без уважительной причины. И, – его взгляд стал жестче, – немедленный отказ от всех психоактивных веществ. Алкоголь, травка, таблетки без рецепта – под полным запретом. Нарушишь – исключение. Без разговоров. Рин почувствовала, как сжимается желудок. «Все. Сразу». Особенно последнее. Алкоголь, таблетки – это было понятно. Но сигареты... Они были ее костылем. Единственным, что оставалось. – А... сигареты? – спросила она тихо, уже ненавидя себя за этот вопрос. Айзава хмыкнул. – Курение – глупость, а не геройский поступок. И вредит твоим легким, которые и так пострадали. Но... – он тяжело вздохнул. – Это твой выбор. Пока. Не на территории школы. Не на глазах у студентов. И понимай, что это – слабость. Которая тебе не нужна. Со временем откажешься. Сама. Облегчение было глотком воздуха. Маленькая поблажка. Костыль оставался. «Пока». Она кивнула. – Поняла. – Ладно, – Айзава махнул рукой. – Иди на занятия. Опоздала, но твои обстоятельства учтены. И, Такахаши? – Он посмотрел на нее прямо перед тем, как она вышла. – Срастаться – больно. Не жди, что будет легко. Но ты выбрала путь силы. Не сворачивай.

***

Войти в класс было труднее, чем к Айзаве. Все взгляды устремились на нее, когда она открыла дверь. Мина чуть не вскочила с места. Киришима облегченно улыбнулся. Денки нервно заерзал. Тодороки кивнул с привычной сдержанностью. Бакуго, сидевший сзади, лишь бросил на нее быстрый, оценивающий взгляд, потом демонстративно уставился в окно. – Рин! – прошептала Мина, когда Рин села за свою парту. – Мы так рады, что ты... что ты вернулась! Как ты? – Нормально, – пробормотала Рин, уставившись в учебник. «Ложь. Видимая всем». Она чувствовала тепло их заботы, но оно обжигало. Она не знала, что им известно. Не знала, как реагировать на их осторожные взгляды, на их попытки не шуметь громко рядом. На перемене неловкость усилилась. Они окружили ее – Мина, Кьёка, Очако. Не давили, но их присутствие, их осторожные вопросы ("Хочешь что-нибудь поесть?", "Помочь с конспектами?") были как натянутая струна. Рин отвечала односложно, стараясь не смотреть никому в глаза. Она видела, как Бакуго стоит в стороне, наблюдая, как его пальцы время от времени сжимаются в кулаки, будто он готов был разогнать их, если они станут слишком назойливыми. Но он не вмешивался. Только когда Тетсу-Тетсу из класса Б громко спросил что-то про "геройскую выдержку" в коридоре, намекая на ее отсутствие, Бакуго резко обернулся. – Заткнись, Железяка! – рявкнул он так, что стены задрожали. – Не твое дело! Тот смущенно отступил. В классе воцарилась тишина. Рин почувствовала, как кровь приливает к лицу. «Защищает. Из чувства вины». Но почему-то это не злило. Скорее... давало странное чувство безопасности. Хрупкое, но реальное. Вечером она вышла в дальний угол парка U.A. Туда, где не было камер и где редко ходили люди. Она достала пачку сигарет – последнюю, спрятанную в старом рюкзаке. Руки дрожали, когда она зажигала. Первая затяжка обожгла легкие, принесла знакомое, горькое успокоение. «Костыль». Айзава был прав. Это была слабость. Но прямо сейчас она была необходимой слабостью. Мостиком между старым адом и новым, пугающим путем "лечения". Она стояла, куря, глядя на огни города вдалеке. В кармане лежал график занятий с психологом. Завтра первая встреча. Страшно. Унизительно. Но она не убежит. Она выбрала срастаться. С трещинами. С костылем в виде сигареты. С неловкостью в общении и взглядами одноклассников. С Бакуго, который теперь был ее невольным защитником. Она сделала последнюю затяжку, потушила окурок. «Шаг за шагом». Это было все, что она могла себе обещать. Идти вперед. Даже если каждый шаг давался с болью. Даже если корни ее прошлого цеплялись за нее, как колючки. Она вырвалась из самой глубокой ямы. Теперь предстоял долгий подъем. Но впервые за долгое время, глядя на звезды над чистым парком U.A., а не на грязное небо промзоны, Рин Такахаши почувствовала, что воздух, которым она дышит, хоть и пахнет табаком, но уже не пахнет смертью. В нем был шанс. Хрупкий, но настоящий.