Гении и безумцы

Осень 1888 года навсегда останется в моей памяти не столько промозглыми дождями, превращавшими мостовые Лондона в грязное месиво, сколько липким, всепроникающим страхом, что окутал Ист-Энд. Газетчики на каждом углу выкрикивали леденящие душу заголовки, и само имя «Джек-Потрошитель» произносилось в приличных домах не иначе как шепотом, словно простое упоминание этого чудовища могло навлечь его гнев. Город, сердце величайшей в мире империи, был болен, и болезнь эта гнездилась в темных, неосвещенных закоулках Уайтчепела. Мой друг, мистер Шерлок Холмс, к моему удивлению, поначалу проявлял к этой серии убийств лишь академический интерес. Он скупал все утренние и вечерние выпуски газет, раскладывал на полу нашей гостиной на Бейкер-стрит, 221Б грубые схемы мест преступлений и с презрительной усмешкой комментировал потуги Скотленд-Ярда. — Взгляните, Уотсон, — говорил он, указывая длинным, тонким пальцем на очередную статью. — «Полиция сбита с толку». Какая новость! Они были бы сбиты с толку, даже если бы убийца оставил им свою визитную карточку и расписание будущих визитов. Это дело для мясника, а не для детектива. Грубая, кровавая работа без всякого изящества. Нет ничего, за что мог бы уцепиться аналитический ум. Однако в один из вечеров в конце сентября, когда лондонский туман был так густ, что казалось, будто наш дом плывет в мутном молоке, в нашу дверь позвонили. Звонок был резким, отчаянным, и я увидел, как Холмс, до того апатично лежавший на диване, мгновенно подобрался, а в его серых глазах блеснул знакомый огонек. — Это не клиент, Уотсон, — пробормотал он. — Это официальный визит. Слишком много неуверенности в этом звонке для просителя и слишком много спешки для простого гостя. Боюсь, к нам пожаловал сам закон, причем в весьма растрепанных чувствах. И действительно, через мгновение миссис Хадсон впустила в комнату инспектора Лестрейда. Маленький, похожий на хорька сыщик из Скотленд-Ярда был бледен, его обычно самоуверенный вид сменился почти панической растерянностью. Он рухнул в предложенное ему кресло, даже не сняв котелка. — Холмс! — выпалил он, минуя приветствия. — Вы должны мне помочь. Нет, вы должны помочь всему Лондону! Этот Потрошитель... мы поймали его! Точнее, у нас есть подозреваемый. Железный, стопроцентный подозреваемый! Холмс медленно сел, сцепив пальцы. — Лестрейд, ваша уверенность всегда была вашим самым слабым местом. Что заставило вас с такой поспешностью заключить, что дело раскрыто? Очередной пьяный матрос, у которого нашли в кармане перочинный нож? — Ничего подобного! — Инспектор ударил кулаком по колену. — Этот человек, Холмс... он врач. Гениальный анатом, хирург от Бога, если бы Бог не отвернулся от него. Его имя — Виктор Франкенштейн. При звуке этого имени я невольно вздрогнул. Несколько лет назад по медицинским кругам ходили самые невероятные слухи об этом человеке. Говорили о его скандальном отчислении из Королевского колледжа хирургов, о чудовищных экспериментах с гальванизмом и мертвой плотью, о его одержимости самой тайной жизни и смерти. После грандиозного скандала, связанного с пожаром в каком-то цирке и последующим исчезновением, его имя было предано забвению. — Франкенштейн? — переспросил Холмс, и в его голосе впервые за все время прозвучало неподдельное любопытство. — Тот самый, что пытался доказать, будто искра жизни — не более чем химическая реакция, которую можно воспроизвести? Я полагал, он либо сгинул где-то на континенте, либо содержится в лечебнице для умалишенных. — Он вернулся, Холмс! Объявился в Лондоне около месяца назад, снял лабораторию в бедном районе, недалеко от доков. И что вы думаете? Все жертвы Потрошителя были найдены с профессионально удаленными внутренними органами! Матка, почки, сердце... Этот дьявол не просто убивает, он собирает материал! Мы получили анонимное письмо, где указывалось на него. Мои люди следили за ним — он по ночам бродит по самым грязным переулкам, посещает морги под вымышленными именами! Это он, Холмс, я нутром чую! Но... — Но? — подсказал Холмс, видя, что инспектор запнулся. — Но у него есть алиби на момент убийства Кэтрин Эддоус. Неопровержимое. Его коллега, некий Игорь Штрауссман, бывший цирковой уродец, а ныне вполне респектабельный ассистент, клянется, что они всю ночь работали над каким-то сложным аппаратом. И этот Штрауссман... он пришел ко мне сегодня. Он умолял меня нанять вас, чтобы вы доказали невиновность Франкенштейна и нашли настоящего убийцу. Холмс на мгновение замер, и на его лице отразилась сложнейшая гамма эмоций: от удивления до восторга. — Поразительно, — выдохнул он, вскакивая на ноги. — Просто поразительно! Итак, полиция нанимает меня, чтобы доказать виновность человека, чья невиновность кажется очевидной его ближайшему соратнику, который, в свою очередь, просит полицию нанять меня, чтобы доказать обратное. Лестрейд, вы принесли мне не просто дело. Вы принесли мне настоящий парадокс. Я берусь. Уотсон, ваш револьвер и самый теплый плащ. Мы отправляемся в Уайтчепел. Но сперва мы посетим не лабораторию доктора Франкенштейна, а морг. Я хочу лично взглянуть на... почерк этого художника. Он произнес последнее слово с такой странной, хищной интонацией, что я понял: апатия моего друга закончилась. И игра, в которую ему предстояло сыграть, была куда более опасной и запутанной, чем банальная поимка маньяка. На туманные улицы Лондона вышли сразу два гения — гений сыска и, возможно, гений безумия. И я не мог отделаться от мысли, что город слишком тесен для них обоих. Наш кэб, дребезжа колесами по булыжной мостовой, погружался все глубже в лабиринт Ист-Энда. Респектабельные фасады Риджент-стрит сменились унылыми кирпичными громадами, чьи окна, темные и слепые, взирали на нас с немым укором. Газовые фонари здесь горели тусклее, и их свет, едва пробиваясь сквозь плотную завесу тумана, выхватывал из мрака изможденные лица прохожих и зловещие тени в подворотнях. Воздух пропитался запахом гнили, дешевого джина и угольного дыма — это был смрад отчаяния. — Вот его территория, Холмс, — проговорил Лестрейд, нервно теребя поля своего котелка. — Не понимаю, что такой человек, как Франкенштейн, с его образованием и, по слухам, состоянием, мог забыть в этой дыре. — Ответ очевиден, инспектор, — отозвался Холмс, не отрывая взгляда от мелькавших за окном пейзажей. — Он ищет то, что здесь в избытке и чего не найти в Мейфэре. Анонимность и материал. Дешевый, доступный, и никто не станет его искать. Вы упомянули анонимное письмо. Каково было его содержание? Лестрейд кашлянул. — Оно было кратким. Нацарапано на клочке оберточной бумаги. «Ищите безумного доктора с Бейкер-стрит. Он не тот, кем кажется. Настоящий дьявол живет у доков и собирает части тел. Его имя — Франкенштейн». Холмс усмехнулся. — Занятно. Автор письма, очевидно, знает о моей репутации, но при этом направляет вас по ложному следу, чтобы потом указать на верный? Или же он пытается дискредитировать и меня, и Франкенштейна одним ударом? Чрезвычайно грубая, но любопытная тактика. Наконец кэб остановился у приземистого, лишенного всяких украшений здания морга. Нас встретил пожилой, утомленный смотритель, который, узнав Лестрейда, без лишних слов провел нас в прозекторскую. В помещении было холодно, и резкий запах карболки щипал ноздри, тщетно пытаясь перебить слабый, сладковатый трупный дух. На центральном мраморном столе под белой простыней покоилось то, что осталось от Кэтрин Эддоус. Лестрейд заметно побледнел. Я же, будучи военным врачом, привык к виду смерти, но даже меня пробрала дрожь от осознания того, какая чудовищная жестокость была явлена здесь. Холмс, напротив, не выказал ни малейшего отвращения. Он сбросил плащ, подошел к столу и с почти благоговейной осторожностью откинул простыню. На мгновение в комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Вид изувеченного тела был ужасен. Но Холмса интересовали не раны, нанесенные в ярости, а точные, методичные разрезы, вскрывшие брюшную полость. Он достал из кармана свою неизменную лупу и склонился так низко, что его нос почти касался холодной кожи. — Полицейский хирург уже дал заключение, — нервно проговорил Лестрейд. — Он утверждает, что убийца обладает значительными анатомическими познаниями и действовал острым, длинным ножом, вероятно, хирургическим скальпелем. Это идеально подходит под профиль Франкенштейна. — Ваш хирург, Лестрейд, наблюдателен, но не более того, — пробормотал Холмс, не отрываясь от своего занятия. — Он видит то, что лежит на поверхности. Да, убийца знает анатомию лучше, чем многие выпускники Королевского колледжа. Посмотрите, Уотсон. Разрез ровный, без зазубрин. Органы удалены с невероятной точностью. Это не работа мясника. Это работа... демиурга. Он перемещал лупу вдоль краев раны, и его брови медленно поползли вверх. — Любопытно... весьма любопытно. Взгляните сюда, Уотсон. Вы, как медик, должны оценить. Я подошел ближе и наклонился. То, что я увидел, было странным. Края разреза, несмотря на свою идеальную ровность, выглядели необычно. Кожа по самой кромке казалась чуть более темной, словно ее прижгли. Это была не коагуляция от кровотечения — та выглядит иначе. Это было тончайшее, почти микроскопическое изменение самой ткани. — Похоже на след от ожога, — проговорил я неуверенно. — Но как? Не мог же убийца использовать раскаленный нож? Это оставило бы куда более грубые следы. — Именно! — воскликнул Холмс, и его глаза триумфально блеснули в тусклом свете. — Не раскаленный нож. Здесь действовало нечто иное. Что-то, что режет и одновременно прижигает на микроскопическом уровне, оставляя идеально чистый срез. Это не скальпель, Лестрейд. Ни один скальпель в Лондоне не способен на такое. Наш Потрошитель использовал инструмент, которого, по идее, не должно существовать. Он выпрямился и накрыл тело простыней. На его лице играла хищная улыбка. — Итак, что мы имеем? Убийца — гениальный анатом, использующий передовой, возможно, уникальный хирургический инструмент. Это, безусловно, указывает на человека, известного своими неортодоксальными экспериментами. Однако это же и порождает главный вопрос. Виктор Франкенштейн, если это он, не просто собирает материал. Он испытывает свою технологию. А это, мой дорогой Лестрейд, меняет всю картину. Мы ищем не просто маньяка, одержимого жаждой крови. Мы ищем ученого, проводящего полевые испытания. И теперь я просто обязан нанести ему визит. Лаборатория доктора Франкенштейна располагалась в здании заброшенного пакгауза у Темзы, в месте, где речной туман смешивался с едким дымом фабричных труб. Снаружи строение выглядело ветхим и покинутым, но за тяжелой дубовой дверью, которую нам отворил человек с умными, но полными тревоги глазами, нас ждал совершенно иной мир. Это, без сомнения, был Игорь Штрауссман. Он был одет в добротный, хоть и немного запачканный химикатами сюртук, и его осанка была прямой и уверенной — ничто не напоминало о том цирковом горбуне, о котором шептались в Лондоне несколько лет назад. — Мистер Холмс? Инспектор? — его голос был тихим, но отчетливым. — Прошу вас. Доктор ждет. Он провел нас внутрь, и мы очутились в огромном зале, где царил организованный хаос. Воздух здесь был другим — сухим, с отчетливым запахом озона, который перебивал даже вездесущую карболку. Вдоль стен тянулись стеллажи с колбами, ретортами и банками, в которых плавали анатомические препараты — по большей части животного происхождения, как я с облегчением отметил. Но главным в этом помещении было не это. Повсюду стояли диковинные аппараты из меди, латуни и стекла. Огромные катушки, обмотанные тончайшей проволокой, соединялись с динамо-машинами, которые издавали низкое, вибрирующее гудение. Стеклянные сферы потрескивали, наполненные синеватым электрическим светом. Это была не лаборатория хирурга. Это было святилище жреца новой, неведомой науки. В центре зала, склонившись над сложным механизмом, стоял высокий человек. Его каштановые волосы были в художественном беспорядке, а сюртук расстегнут, обнажая белоснежную рубашку. Он не обернулся на наши шаги, полностью поглощенный работой. — Виктор, — мягко позвал Игорь. — К нам пришли. Человек выпрямился и медленно повернулся. Его лицо было бледным и аристократичным, но горело фанатичным огнем гения. Глаза — пронзительные, умные и полные безграничной уверенности в себе. Это был Виктор Франкенштейн. Он окинул нас троих быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на Холмсе на долю секунды дольше. — Инспектор Лестрейд, — произнес он с ноткой насмешливого превосходства в голосе. — Каким ветром вас занесло в мою скромную обитель? Неужели в Скотленд-Ярде закончились дела о карманных кражах, и вы решили потревожить науку? — Доктор Франкенштейн, — выпалил Лестрейд, выпятив грудь, — я здесь по делу об убийствах в Уайтчепеле. У меня есть все основания полагать, что вы к ним причастны. Франкенштейн рассмеялся. Это был не смех безумца, а холодный, полный презрения смех человека, которого забавляет примитивность мышления оппонента. — Причастен? Инспектор, я посвятил свою жизнь не отнятию жизни, а ее созданию! Убийство — это примитивный акт разрушения. Это варварство. Моя работа — это созидание. Вы путаете ремесло мясника с искусством творца. — Искусство, которое требует человеческих органов? — вмешался Холмс, делая шаг вперед. Его голос был спокоен и вкрадчив, разительно контрастируя с напыщенностью Лестрейда и высокомерием Франкенштейна. Виктор перевел на него свой пронзительный взгляд. — А вы, должно быть, знаменитый Шерлок Холмс. Консультирующий детектив. Единственный мыслящий ум в этом городе, если верить газетам. Вы правы, мистер Холмс. Моя работа, как и работа любого серьезного анатома, требует материала для изучения. Но я уверяю вас, я получаю его законными путями, из госпиталей и анатомических театров. Я не опускаюсь до того, чтобы потрошить падших женщин в грязных переулках. Это неэффективно и, позвольте заметить, крайне негигиенично. Холмс медленно обошел один из гудящих аппаратов, внимательно его осматривая. — Понимаю вашу позицию, доктор. И все же, позвольте задать гипотетический вопрос. Убийца из Уайтчепела использует инструмент исключительной точности. Он оставляет разрез, края которого не рваные, а словно оплавленные на микроскопическом уровне. Как будто их коснулось не лезвие, а нечто иное. Вам, как человеку, работающему на переднем крае науки, знакома ли технология, способная на такое? В наступившей тишине гудение машин казалось оглушительным. Выражение лица Франкенштейна резко изменилось. Насмешка исчезла, сменившись ледяной яростью. Игорь Штрауссман за его спиной побледнел как полотно и сжал кулаки. — Откуда... — прошипел Франкенштейн, подавшись вперед. — Откуда вам это известно? — Я наблюдателен, — просто ответил Холмс. — Так что же это за технология, доктор? Виктор на мгновение замолчал, борясь с собой. Затем он резко выдохнул и указал на пустой кронштейн на стене, от которого к одному из генераторов тянулись обрезанные медные провода. — Это то, что я называю гальваническим скальпелем. Инструмент, использующий сфокусированный электрический разряд для рассечения живой ткани с абсолютной точностью и одновременной коагуляцией. Теоретически, он должен был стать величайшим прорывом в хирургии. Но я так и не смог довести его до совершенства. — Почему же? — спросил я, не в силах сдержать профессионального любопытства. Франкенштейн мрачно усмехнулся. — Потому что единственный рабочий прототип был похищен из моей лаборатории три недели назад. Прямо перед началом этой кровавой вакханалии. Я сообщил в полицию, но ваши люди, инспектор, — он бросил на Лестрейда испепеляющий взгляд, — лишь развели руками. А теперь вы приходите ко мне и обвиняете меня в убийствах, совершенных при помощи моего же украденного изобретения! Это верх некомпетентности, даже для Скотленд-Ярда! Холмс замер, его лицо стало непроницаемой маской. Он смотрел не на разгневанного Франкенштейна, а на бледного, как смерть, Игоря, который не сводил с доктора испуганного, почти умоляющего взгляда. Дело только что сделало крутой и совершенно непредвиденный поворот. Потрошитель не просто подражал методам Франкенштейна. Он использовал его собственное, уникальное творение. Заявление Франкенштейна, брошенное в гудящую тишину лаборатории, повисло в воздухе, словно разряд статического электричества. Лестрейд растерянно моргал, его простая и удобная теория рушилась на глазах. Я же смотрел на Игоря, чей взгляд был прикован к полу, а на лбу выступила испарина. Он знал больше, чем говорил. Гораздо больше. Холмс, однако, казалось, ничуть не удивился. Он медленно обошел стол, на котором лежали чертежи, и остановился прямо напротив Франкенштейна, глядя ему в глаза с холодным, аналитическим спокойствием. — Украденное изобретение, — произнес он задумчиво. — Это, несомненно, меняет дело. Доктор, опишите мне обстоятельства кражи. Кто, кроме вас и мистера Штрауссмана, знал о существовании этого скальпеля? Франкенштейн провел рукой по волосам, его гнев начал уступать место усталости и раздражению. — Никто! Этот проект был моей тайной, моим magnum opus в области хирургии. Мы с Игорем работали над ним в полной изоляции. Доступ в лабораторию есть только у нас двоих. Нет следов взлома. Ничего не пропало, кроме самого прототипа и одного из силовых блоков для него. Это бессмыслица! — В мире не бывает бессмыслицы, доктор, бывают лишь факты, которые мы пока не в силах связать воедино, — возразил Холмс. Его взгляд скользнул к Игорю. — Мистер Штрауссман, вы выглядите так, словно увидели призрака. Возможно, вы можете пролить свет на эту загадку? Игорь вздрогнул и поднял глаза. В них плескался такой ужас, что мне стало не по себе. Он открыл рот, но тут же захлопнул его, бросив на Франкенштейна испуганный, почти молящий взгляд. — Он ничего не знает! — резко вмешался Виктор. — Он ассистент, а не детектив. Хватит его допрашивать. Вора следует искать вовне, а не внутри этих стен. Но Холмс не сводил глаз с Игоря. — Страх вашего помощника, доктор, говорит громче ваших заявлений. Он боится не вора. Он боится того, что было украдено. Или, вернее, кем. И тут Холмс сделал то, чего я никак не ожидал. Он отошел от темы убийств и кражи, его тон стал почти академическим. — Доктор Франкенштейн, после вашего... триумфа и последующей катастрофы с вашим первым созданием, вы, как я понимаю, не оставили своих изысканий в области гальванической реанимации. Ваша страсть к созданию жизни из неживого не могла угаснуть. Вы ведь не остановились, не так ли? Лицо Виктора окаменело. — Мои научные изыскания не имеют отношения к делу. — Напротив, — мягко, но настойчиво продолжал Холмс. — Они имеют к нему самое прямое отношение. Ваше первое творение, по слухам, было собрано из грубых частей, чудовищное на вид, но обладавшее... душой. Искрой разума. Оно страдало, мыслило, чувствовало. Вы совершили ошибку, дав ему сердце, способное разбиться. И я полагаю, что как истинный ученый, вы решили исправить эту ошибку. Создать снова, но на этот раз... совершенство. Тело, безупречное с точки зрения анатомии. Красота, способная затмить греческих богинь. И при этом — полное отсутствие того, что вы сочли своим главным просчетом. Отсутствие души. Пустой, прекрасный сосуд, послушный воле своего творца. Тишина стала абсолютной. Даже гудение машин, казалось, стихло. Лестрейд смотрел на Холмса так, словно тот сошел с ума. Но я видел, как побледнел Франкенштейн. Его самонадеянность треснула, как тонкий лед. — Это... это абсурд, — прошептал он, но его голос дрогнул. — Это правда, Виктор! — вдруг выкрикнул Игорь, и в его голосе смешались отчаяние и облегчение. — Скажите ему правду! Скажите, что Ева ушла! Ева. Имя прозвучало в холодной лаборатории как похоронный звон. Франкенштейн закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись. — Она не могла... — прохрипел он. — Она была идеальна. Послушна. У нее не было воли. Не было эмоций. Она была лишь... отражением. Прекрасной машиной из плоти. — Вы ошибаетесь, доктор, — голос Холмса был полон не триумфа, а почти скорбного сочувствия. — Вы не убрали эмоции. Вы просто не дали им сосуда для выражения. Вы создали не пустоту, а вакуум. А природа, как известно, не терпит пустоты. В этот вакуум ворвалось единственное чувство, которое могло там зародиться, питаясь вашим же тщеславием и вашим вниманием к работе, — ревность. Холодная, абсолютная, неумолимая ревность. Она ревновала вас к вашей науке, к вашим амбициям. И теперь она мстит. Он сделал паузу, давая нам осознать чудовищность его слов. — Убийства в Уайтчепеле — это лишь прелюдия. Она использовала этих несчастных женщин, чтобы отточить навык владения вашим скальпелем и, что важнее, чтобы направить полицию и весь Лондон по ложному следу, прямо к вам. Она создавала улики, которые кричали бы о виновности Виктора Франкенштейна. Но ее истинная цель — не вы. Ее цель — то, что вы цените превыше всего. Гениальность. Талант. Искра творения в других мужчинах. Она будет уничтожать их, одного за другим, доказывая вам, что единственным творцом, достойным существовать, были вы. И когда вокруг вас останется лишь выжженная пустыня из бездарностей, она придет за вами. В этот самый момент дверь лаборатории распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся констебль. — Инспектор Лестрейд! Срочное сообщение из Скотленд-Ярда! Только что поступило известие... Убит сэр Фредерик Лейтон, президент Королевской академии художеств! Найден в своей мастерской... Способ убийства... Боже милостивый, он вскрыт, как на анатомическом столе! Холмс медленно кивнул, словно услышал то, что и так уже знал. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел блеск, который появлялся лишь перед лицом самого невероятного и опасного противника. — Итак, Уотсон, — произнес он тихо. — Охота на Потрошителя окончена. Теперь начинается охота на его тень. На его прекрасного, бездушного и смертельно ревнивого призрака. Кэб, нанятый Холмсом, летел по улицам Лондона, оставляя позади удушливый смрад доков и устремляясь в аристократическое сердце Кенсингтона. Внутри царило тяжелое молчание. Лестрейд, совершенно сбитый с толку, бормотал что-то о сумасшедших ученых и протоколах, которые не предусматривали охоту на ожившие статуи. Франкенштейн сидел, съежившись в углу, его лицо было пепельно-серым. Ужас содеянного, казалось, состарил его на десять лет за десять минут. Он больше не был высокомерным гением, а лишь человеком, узревшим бездну, которую сам же и сотворил. Игорь сидел рядом с ним, положив руку ему на плечо в молчаливой поддержке. Лишь Холмс оставался спокоен. Он сидел напротив меня, сцепив свои длинные пальцы, и его взгляд был устремлен в туманную ночь за окном, но я знал, что он смотрит не на улицы. Его разум уже был там, на месте нового преступления, просеивая факты и выстраивая гипотезы. Особняк сэра Фредерика Лейтона на Холланд-Парк-Роуд был оазисом культуры и вкуса. Даже сейчас, окруженный толпой зевак и суетящихся констеблей, он сохранял свое величие. Нас провели внутрь, мимо потрясенной прислуги, вверх по широкой лестнице, в святая святых — знаменитую студию художника. Именно здесь величие столкнулось с абсолютным ужасом. Помещение было огромным, с высоким потолком и массивным окном, выходящим на север. Вдоль стен стояли незаконченные полотна, на которых застыли мифологические герои и библейские сцены. В воздухе витал густой запах масляных красок и скипидара, но под ним, тонко и остро, пробивался уже знакомый нам запах озона и меди. В центре студии, на персидском ковре, лежало тело сэра Фредерика. Но он не был просто убит. Преступник, или вернее, убийца, устроила жуткую инсталляцию. Тело было расположено так, чтобы имитировать позу «Умирающего галла» — знаменитой античной скульптуры. Голова склонена, рука подпирает торс, на лице застыло выражение страдания. Но изящная классическая поза была чудовищно осквернена одним-единственным, идеально ровным разрезом от грудины до паха, сделанным с той же нечеловеческой точностью, что и на теле Кэтрин Эддоус. Кровь, пропитавшая дорогой ковер, казалась еще одним, последним мазком на палитре великого художника. Лестрейд издал сдавленный стон и отвернулся. Я, повидавший немало на полях сражений, почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Это была не просто жестокость. Это было глумление. Искусство, обращенное против самого себя. Франкенштейн застыл на пороге. Он смотрел на дело рук своего «совершенного» создания, и по его щеке медленно скатилась слеза. — Моя вина... — прошептал он. — Я хотел создать красоту, а породил Танатоса в облике Афродиты. Холмс не обратил внимания ни на кого из нас. Он, словно хищная птица, уже кружил по студии. Он не стал сразу подходить к телу. Вместо этого он осматривал мольберт, палитру, полки с книгами. Его взгляд был острым, цепким, он не упускал ни одной детали. — Она была здесь недолго, — произнес он наконец, его голос резал тишину. — Никаких следов борьбы. Сэр Фредерик впустил ее сам. Неудивительно. Кто бы отказал во встрече женщине божественной красоты, пришедшей якобы позировать или восхититься его талантом? Он подошел к телу и опустился на одно колено, но смотрел не на рану, а на правую руку покойного. Пальцы художника были чуть разжаты. — Что-то не так, — пробормотал Холмс. — Посмотрите, Уотсон. Он был правшой. В его руке всегда была кисть. Это почти рефлекс для человека его профессии. А сейчас рука пуста. — Может, выронил при нападении? — предположил я. — Исключено, — отрезал Холмс. — Она не нападала. Она подошла, когда он был расслаблен, возможно, беседовал с ней. И нанесла один точный удар. Он бы не успел ничего выронить. Она взяла ее. — Взяла кисть? — недоуменно спросил Лестрейд. — Зачем убийце кисть? — Это не просто убийца, инспектор, — вмешался Франкенштейн. Его голос обрел стальную твердость, порожденную отчаянием. Он сделал шаг в комнату, его взгляд был прикован к жуткой сцене. — Это коллекционер. Холмс прав. Она не просто мстит мне, уничтожая то, чем я восхищаюсь. Она забирает символ их гения. У художника — его кисть. У хирурга... она забрала бы скальпель. Она разбирает великих людей на атрибуты их величия. Холмс встал и посмотрел на Виктора с новым, почти уважительным интересом. — Блестяще, доктор. Ваш разум, даже омраченный горем, работает безупречно. Вы понимаете ее логику лучше, чем кто-либо. И это делает вас нашим главным оружием. Искусство было первым. Что дальше? Франкенштейн закрыл глаза, его лицо превратилось в страдальческую маску. Он будто заглядывал в извращенный разум, который сам же и спроектировал. — Она методична. Она пойдет по столпам человеческой цивилизации, как она их понимает. Образ... затем Слово. Затем, возможно, Звук. Он открыл глаза, и в них плескался ледяной ужас. — Ее следующей целью будет не ученый. Не политик. Это будет величайший поэт или писатель Лондона. Она придет за ним, чтобы забрать его перо. Предсказание Франкенштейна повергло нас в лихорадочную деятельность. В то время как Лестрейд, которому Холмс сообщил лишь часть правды о «крайне опасной и фанатичной сообщнице», организовывал негласное наблюдение за домами виднейших литераторов Лондона, мы вчетвером собрались в гостиной на Бейкер-стрит. Воздух был наэлектризован ожиданием. — Мы не можем просто ждать, пока она выберет жертву, — сказал я, нервно расхаживая по комнате. — Мы должны действовать на опережение. — Именно так, Уотсон, — Холмс поднялся от камина, его глаза горели. — Мы не будем ждать. Мы предложим ей приманку, от которой она не сможет отказаться. Он повернулся к Франкенштейну. — Виктор, вы лучше всех знаете ее разум. Она ищет не просто талант, но символ. Кого в Лондоне превозносят как живое воплощение «Слова»? Франкенштейн на мгновение задумался, его лицо было измученным. — Джулиан Крофт, — произнес он наконец. — Поэт-лауреат. Старик, живущий затворником в своем особняке в Блумсбери. Его считают голосом нашей эпохи. Его перо — реликвия для всего литературного мира. Она пойдет за ним. План был дерзким и смертельно опасным. Использовать национальное достояние в качестве наживки. Холмсу стоило немалых трудов убедить Лестрейда (не раскрывая всей правды) сосредоточить все силы вокруг особняка Крофта, представив дело так, будто у нас есть сведения о готовящемся покушении. Сам же поэт оставался в неведении — испугать его означало спугнуть дичь. Ночь опустилась на Лондон, густая и влажная. Мы с Игорем заняли позицию в пустующем доме напротив, наблюдая за парадной дверью. Холмс и Франкенштейн, с разрешения ничего не подозревающего дворецкого, проникли в сам особняк и затаились в огромной, заставленной книгами библиотеке, где Крофт имел обыкновение работать до полуночи. Часы тянулись мучительно медленно. И вот, около одиннадцати, из тумана возникла женская фигура. Она двигалась с нечеловеческой грацией, словно плыла над мостовой. Даже на расстоянии ее красота была гипнотической. На ней было темное бархатное платье, а лицо, обрамленное иссиня-черными волосами, казалось высеченным из мрамора. Это была Ева. Она без колебаний подошла к двери и мягко постучала. Через мгновение дверь отворил старый дворецкий, и она, что-то тихо сказав ему, скользнула внутрь. — Она там, — прошептал я, чувствуя, как холодеют руки. Внутри особняка, как позже рассказал мне Холмс, произошло именно то, что они и предполагали. Ева предстала перед Джулианом Крофтом, представившись юной почитательницей его таланта. Старый поэт был очарован. Ее красота, ее умные, хотя и холодные, речи о поэзии, ее безупречные манеры — все это усыпило его бдительность. Он усадил ее в кресло, предложил херес и с упоением читал ей свои последние сонеты. Она дождалась момента, когда он, вдохновленный, отвернулся к своему письменному столу, чтобы записать новую строку. В этот миг изящная гостья изменилась. Ее лицо утратило всякое выражение, став маской безразличия. Из складок платья она извлекла знакомое нам устройство. Раздалось тихое, зловещее гудение. — Ваше перо, маэстро, — произнес ее голос, мелодичный и абсолютно безжизненный. — Оно дополнит мою коллекцию. Но прежде чем она успела сделать шаг, из-за стеллажей вышли две тени. — Игра окончена, Ева, — голос Холмса был спокоен, но тверд как сталь. Создание обернулось. В ее глазах не было ни страха, ни удивления — лишь холодный расчет. Она увидела своего создателя, и на ее идеальном лице на долю секунды отразилось нечто похожее на презрение. — Творец пришел судить свое творение? Ты слаб, Виктор. Ты всегда восхищался ими больше, чем мной. Она не стала убегать. С невероятной скоростью она бросилась на Франкенштейна, ее целью был он — первопричина ее существования. Но Холмс был готов. Он швырнул тяжелый шерстяной плед, который заранее пропитал водой из графина. Мокрая ткань, попав на силовой блок скальпеля, вызвала сноп искр и короткое замыкание. Ева замерла, вздрогнув всем телом, словно от удара. Этой секунды хватило. Мы с Игорем ворвались в комнату. Вчетвером, с огромным трудом, мы смогли обездвижить ее, пока Игорь не нажал какую-то скрытую панель на ее затылке. Прекрасное тело обмякло, глаза закрылись. Демон уснул. Мы вынесли ее через черный ход, мимо ничего не понимающих констеблей Лестрейда, которым Холмс бросил на ходу, что «подозреваемая задержана и требует особого допроса». В лаборатории Франкенштейна, в гудящей тишине, состоялся наш суд. — Мы не можем передать ее Скотленд-Ярду, — сказал Холмс, глядя на неподвижное тело на операционном столе. — Представьте себе процесс. Доктор Франкенштейн, вас обвинят в колдовстве. Наука будет втоптана в грязь и приравнена к черной магии на десятилетия вперед. А ее… ее сожгут на Тауэрском холме под улюлюканье толпы. Правосудие не восторжествует. Восторжествует лишь невежество. Лестрейд, которого Холмс позже ввел в курс дела в самых общих и туманных чертах, не возражал. Он был ошеломлен, но понимал, что такая правда разрушит не только его карьеру, но и основы общественного порядка. Он молча согласился закрыть дело. — Есть лишь один выход, — продолжил Холмс, глядя на Виктора. — Грех должен быть искуплен тем, кто его совершил. Это ваше бремя, доктор. И ваше искупление. Франкенштейн медленно кивнул. В его глазах не было сомнений, лишь бесконечная скорбь. Он подошел к столу, где лежало его самое совершенное и самое чудовищное творение. — Я хотел создать ангела, но не понял, что без души даже ангел становится демоном, — прошептал он. Он вновь подключил провода, но на этот раз к другим клеммам. Он не стал разрушать ее тело. Он просто обратил вспять процесс, который дал ей искру жизни. Он разрядил батарею ее бытия. Слабый синеватый свет пробежал по ее телу. Ее грудь не вздымалась. Прекрасное лицо стало просто восковой маской. Не осталось ничего, кроме пустой, идеально сделанной оболочки. *** Так и осталась тайна Джека Потрошителя нераскрытой для мира. Газеты еще долго строили догадки, но убийства прекратились, и со временем лондонский страх утих, превратившись в городскую легенду. Несколько недель спустя мы с Холмсом сидели у камина. Я смотрел на него, ожидая увидеть хоть тень досады от единственного «неудачного» дела в его карьере. — Вас не беспокоит, Холмс, — спросил я, — что ваше имя не будет связано с поимкой самого известного убийцы Лондона? Что дело официально числится нераскрытым? Холмс надолго замолчал, выпуская в воздух кольца дыма. — Уотсон, — произнес он наконец, — правосудие и закон — не всегда одно и то же. Мы остановили зло, мы предотвратили панику и гонения на науку, и мы позволили одному несчастному человеку совершить акт покаяния. Справедливость восторжествовала, хоть и осталась в тени. А что до моей репутации... Иногда, мой дорогой друг, величайшая победа — это та, о которой никто никогда не узнает. Он открыл ящик своего стола и положил туда изящное перо — то самое, за чем шла Ева. Перо Джулиана Крофта. Единственная вещественная улика в деле, которого никогда не было.