Мальчик в полосатой матроске

            Алексей, ещё до того, как открыть глаза, почувствовал знакомый и почти родной больничный запах. Когда-то цесаревич его ненавидел, но сейчас был ему как никогда раньше рад. Больничный запах означал больницу, а больница означала спасение.             Цесаревич медленно открыл заспанные глаза и уставился в нависший над ним белый, слегка размытый потолок.             Ответ на вопрос «как я выжил?» Алексея почти не волновал. Его волновало, выжили ли все остальные: мама, папа, сёстры, Евгений Сергеевич, Анна Степановна, Алексей Егорович, Иван Михайлович. Больше всего Алексей переживал за мама́. Последним, о чём он успел подумать, прежде чем его прервал залп выстрелов, были слова: «господи, пожалуйста...» Если бы ему дали продолжить, он бы сказал: «господи, пожалуйста, не дай им убить мою маму».             Мальчик повернул тяжёлую, больно покалывающую голову в сторону, но увидел лишь ряд пустых коек. Был только он и никого больше, даже раненых солдат, которых можно было бы принять за папа́.             Алексей отвернулся. Голове от таких манёвров хотелось расколоться. Но ничего другого у мальчика не болело, и это показалось ему максимально странным. Во-первых, потому что он был гемофиликом. А во-вторых, он точно помнил, как в него прилетела пуля, чуть пониже ключицы. Евгений Сергеевич, если его не убили, мог бы остановить кровотечение. Но отсутствие каких-либо ощутимых напоминаний о как минимум одном пулевом ранении казалось Алексею почти невозможным.             Мальчик потянулся рукой к месту ранения. И тут же понял, что эта рука не его. Он мог ею шевелить, но она была чужой, слишком маленькой и тощей. Алексей, под грохот чужого сердца, начал щупать волосы, бинт, глаза, нос, уши, губы — всё не его.             Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. А к горлу Алексея подступил доводящий до тошноты ужас.             Цесаревич мог бы подумать, что спит, но таких реалистичных снов он никогда не видел. Мог бы подумать, что сошёл с ума, но никогда не слышал о подобных вариантах сумасшествия. Поэтому он думал об аде. В раю бы не было больницы и были мама с папой. Значит он в аду.             Алексей не мог назвать себя безгрешным, иначе бы это был грех гордыни. Поэтому нахождение в аду цесаревича не слишком удивляло. Даже в чисто визуальном плане, потому что свой персональный ад Алексей как-то так себе и представлял: больница, боль, отсутствие родных и полное одиночество. Навечно.             Но «ад», который и до этого слегка шумел со стороны окна, вдруг стал ещё громче. Где-то, с противоположного от окна конца комнаты, послышались голоса. Они то затихали, то становились громче. Алексей всё отчётливее их слышал. Речь была не русской, но знакомой. Вероятно, английской.             Своё нахождение в чужом теле Алексей мог объяснить только божественным вмешательством. Но вот нахождение в Англии не казалось сверхудивительным — король Георг был его родственником. Смущало лишь то, что ребёнка, который был частью сразу нескольких династий и имел права на английский престол, оставили в совсем некоролевской больнице.             Переплетение английских голосов тем временем стало более отчётливым и, громко скрипнув дверью, ворвалось в палату Алексея. Мальчик впился в лица говорящих настороженным взглядом: одно лицо было мужским, а два женскими. Зрение подводило, но даже так было ясно, что все три лица принадлежат незнакомцам в белых халатах.             Алексей переключился с русских мыслей на перевод английской речи.             — ...Поттер.             — ...травма головы...             — ...случай...             — ...повязки...             Дверь снова скрипнула, слегка приглушив голоса, а Алексей вернулся к рассматриванию белого потолка, на котором, даже сквозь размытость взгляда, виднелись трещины.             Цесаревич никогда и ничего не слышал о попаданчестве. Но, возможно, ему было даже проще, чем тем попаданцам, которые попадали в других людей с пониманием того, что такое попаданчество. Потому что у Алексея была вера в бога.             Мальчику всю его короткую жизнь твердили, что на всё воля бога:             Четыре девочки, когда критически необходим наследник — воля бога.             Наследник со смертельным заболеванием — воля бога.             Революции, войны, переезды — на всё воля бога.             Поэтому всё то, что происходило с Алексеем, он воспринимал как волю бога. И что бы ни произошло дальше — это тоже будет божьей волей.