Мальчик в полосатой матроске

            На прикроватной тумбочке лежали очки с круглой оправой, но Алексей поначалу не хотел к ним прикасаться. Потому что воспринимал их как нечто чужое, принадлежащее какому-то другому мальчику. А чужое брать нельзя.             Чужое тело он не брал, с этим постарался кто-то другой. Вероятно, бог. Но как конкретно и насколько давно это произошло Алексея не слишком волновало. Его волновало, знают ли окружающие, кто он такой.             Если не знают, то и намекать им не стоит. Вдруг это навредит остальной семье или сломает божий замысел?             Поэтому нужно молчать. В идеале не стоит говорить ни слова, потому что в каждом слове будет слышаться русский акцент.             Алексей слышал множество акцентов и точно знал, что английский акцент заметно отличается от французского, а французский от итальянского. Поэтому и русский акцент знающий англичанин распознает моментально. Конечно, как конкретно этот теоретический англичанин свяжет его русский акцент с живущим в Екатеринбурге сыном бывшего императора, Алексей не знал. Но проверять не хотел. Прямо сейчас, когда в ушах всё ещё гремели звуки выстрелов, уж точно.             Поэтому цесаревич молчал и, прямо как вспоминала Вырубова, «грустными и удивлёнными глазками» наблюдал за всем происходящим.             Но зачастую наблюдать было не за чем, поэтому мальчик уходил в свои мысли.             Вдруг он и правда в аду?             Или, может быть, именно так выглядит рай? Никто ведь оттуда не возвращался и не рассказывал о пережитых впечатлениях.             Или произошло чудо, но медицинского характера? Вдруг сказки о пересадке органов внезапно стали явью? Может, отсюда и бинты?             Когда Алексея временно оставили без повязки, он нащупал на голове два шрама. Но не от сложной операции по пересадке мозга. Один был небольшим, около дюйма в длину. А второй, на лбу, казался следствием детской глупости. Словно ребёнок хотел поиграть в Тора или Зевса, поэтому оставил на себе порез в виде молнии.             Помимо свежего шрама на голове, у Алексея были и свежие царапины на локте, которые намекали, что ребёнок, в чьём теле цесаревич оказался, мог откуда-то упасть. Например, с дерева.             Этот образ ребёнка, который мог лазить по деревьям, падать и не бояться умереть от внутреннего кровотечения, давал Алексею ещё один вариант ответа на вопрос, что вообще происходит.             Цесаревич, пускай и нечасто, но всё же мечтал стать обычным ребёнком, не цесаревичем и не больным гемофилией, чтобы жить как все другие дети.             Первая часть этой мечты сбылась ещё в феврале 1917-го, когда папа́ отрёкся от престола и Алексей перестал быть цесаревичем. Но расплатой за это стали гражданская война, арест родителей и расстрел.             А за вторую часть мечты — избавления от гемофилии — Алексей заплатил отсутствием родных, которые остались в Екатеринбурге. А он оказался в изгнании, где-то в Англии или в какой-то английской колонии.             Впрочем, Алексей был готов вынести эту одиночную ссылку, если бы только знал, что его родные живы. Но в висках постоянно билась мысль, что стреляли во всех. Даже в сестёр, которые уж точно были ни в чём не виноваты.             Может быть, его родители и сёстры, если они погибли, тоже оказались в каких-то других телах, живущих в других странах? Или, может быть, они здесь же, рядом с ним? Ведь у этого ребёнка, кем бы он ни был, тоже могут быть родители и сёстры.             Возможно, это такой божий подарок: всей семьёй оказаться где-то вдали от арестов, войн и революций.             Алексей был согласен на любой вариант, при котором его родные оставались живы. Пусть не рядом, а в Екатеринбурге. Лишь бы не остаться совершенно одному.             Это было самым страшным кошмаром цесаревича, поэтому в своих полукошмарных снах он не видел ни родителей, ни сестёр, ни Джоя. Алексей был один и в одиночестве бродил по серым коридорам Петергофа, больниц и дома Ипатьева.             Вокруг мелькали, сменяя друг друга, лица больничного персонала. А цесаревич молча наблюдал и периодически, когда его о чём-то спрашивали, кивал и мотал головой. И лишь иногда, если вопрос или ситуация требовали чего-то помимо немых «да» или «нет», он произносил пару-тройку тихих, хриплых слов.             Персонал, впрочем, тоже был немногословен.             Если бы Алексей попал в кино или типичную историю о попаданце, все вокруг обязательно бы выбалтывали необходимую ему, как главному герою, информацию. И вертели бы перед ним разными достижениями современной науки, чтобы он понял, что оказался в будущем.             Но Алексею, увы, досталось совсем другое окружение.             Медсестры, если и говорили между собой, то, судя по всему, о персонажах какой-то книги. А шариковые ручки, пластиковые подносы, зубная паста в тюбике и зубная щётка не вызывали удивления, потому что уже существовали в начале двадцатого века. И, вообще, цесаревича куда больше волновал не внешний вид его простенькой зубной щётки, а то, что «его» зубная щётка на самом деле не его. Поэтому он чуть не расплавил её под струёй горячей воды, прежде чем сунуть себе в рот.             Единственным относительно важным, что Алексей узнал от окружающих, была фамилия Поттер, которую он поначалу принял за нетипичное английское имя.             Но чуть позже одна из медсестёр обратилась к нему по имени:             — Гарри.             Гарри Поттер. Совершенно незнакомый Алексею человек, чьи фамилия и имя абсолютно ни о чём не говорили.             Возможно, будь Алексей другим человеком, более настырным и менее осторожным, он бы уже давно переполошил всю больницу, выпытывая у окружающих, кто «он» такой, где он находится и что случилось с царской семьёй. Но цесаревич прожил жизнь с пониманием, что каждый его неосторожный шаг может стать последним. Буквально. Он мог умереть, стоило ему оступиться, упасть и получить травму.             Поэтому Алексей засыпал и просыпался с немыми православными молитвами, веря, что бог рано или поздно всё ему объяснит.             И на седьмой, символичный для верующих день пребывания в больнице, цесаревич увидел знакомую газету — «Daily Mail». Она лежала на столе у медсестры, которая только что сняла мальчику швы.             Алексей вежливо, но коротко, используя всего четыре коротких слова, попросил разрешения взять газету. На что медсестра, не отвлекаясь от записей, пробубнила то, что на русский переводилось как:             — Ага.             На первой полосе газеты, чуть пониже крупной надписи «Daily Mail», была указана дата: «monday, august 7, 1989».             Алексея будто ударило током.             Прошёл семьдесят один год. Ему сейчас было бы восемьдесят пять, сёстрам на несколько лет больше, а мама́ и папа́... Да нет, столько зачастую не живут. Значит, их нет, даже на расстоянии тысяч миль.             Цесаревич не понимал этого хитросплетённого божьего замысла. И не представлял, как сейчас выглядит Российская империя. Но отчаянно надеялся, что его родные, пусть и без него, но прожили жизнь. Или, если они погибли, то оказались рядом с ним.             Утром, через два дня после понедельника, Алексею сказали, что сегодня он поедет домой.             Пару часов спустя медсестра отвела его к какой-то двери, за которой стояла худая светловолосая женщина. Она окинула ребёнка небрежным взглядом, развернулась и молча пошла вдоль коридора.             Алексей пошёл за ней и вскоре оказался на улице, где прищурился из-за яркого солнца.             На площадке, перед зданием больницы, стояла необычная машина, за рулём которой сидел какой-то мужчина.             Алексей завис у непривычного вида дверцы с ещё более необычной ручкой. Но ненадолго, потому что женщина-блондинка рывком открыла перед ним дверь и втолкнула его на заднее сиденье.             На всё это потребовалось лишь несколько секунд. Но их хватило, чтобы и без того слабая надежда цесаревича, что эта женщина может быть его мамой, окончательно рухнула.