Мальчик в полосатой матроске

            Моргана спала на коленях у Алексея, а остальные кошки лениво бродили вокруг потрёпанного кресла, в котором сидела миссис Фигг. Со стороны она напоминала обычную тётку или бабушку, которая решила рассказать внуку о своей молодости. И внуку эти истории, очевидно, нравились. Но помимо заинтересованности в его зелёных глазах мелькало что-то похожее на ужас.             Алексея практически не удивило, что человек из его ближайшего окружения оказался почти таким же волшебным, как и те люди, что гонялись за ним по всей Англии. Хотя, конечно, некоторые вопросы относительно этого момента у цесаревича были. Но они казались не столь важными, в сравнении со всем остальным, что миссис Фигг могла ему рассказать.             То, что его родителей убило чудовище с похожим на Вальдемар именем, Алексей и так знал. Но всё остальное было для него в новинку. И постепенно, слушая историю за историей, цесаревич смог собрать из них более или менее цельную картину.             Мир, о котором рассказывала миссис Фигг, был огромным, со своими законами, героями, войнами, взлётами и падениями. А потом в этом мире появился злой волшебник, который решил пойти против всех законов, но споткнулся о маленького Гарри, оставив ему на память шрам в виде молнии.             Алексей, в принципе, и так понимал, что шрам на не его лбу — вряд ли следствие детской глупости. Это стало понятно ещё в библиотеке, когда Дэвид Клементс узнал в нём по шраму Гарри Поттера.             Чего цесаревич не понимал, так это того, как тайный волшебный мир смог веками оставаться тайным, учитывая царящие в нем подходы к безопасности.             С другой стороны, дело могло быть в том, что Гарри Поттер — живая легенда, поэтому стандартные инструкции к нему не применимы.             Но если так, то где все? Если Гарри Поттер такая знаменитость, где его поклонники? Где очередь из паломников, желающих увидеть свою икону?             Алексей видел краем глаза, как по телевизору показывали королеву Елизавету, принцессу Диану и группу Битлз, поэтому знал, что отношение к знаменитостям за семьдесят лет не слишком изменилось.             Так где же все эти волшебные люди, которых тысячи или миллионы? Гарри Поттер ходит по обычным улицам в обычную школу. Неужели никому на свете не хочется приехать к нему, посмотреть на него, пожать ему руку?             Видимо, никому. Видимо, все там же, где были во время двух мировых войн, в которых погибли миллионы людей.             Алексей понимал, что любой мир рухнет, если каждый в нём будет делать, что хочет. Но в волшебном мире были свои министерства. Почему бы не решить на официальном уровне, что пора бы вмешаться? И как же энтузиасты-одиночки, готовые жертвовать собой и идти против любых законов?             Цесаревичу казалось, что как минимум один такой энтузиаст, готовый идти против всех, вполне себе мог быть. И звали его Волдеморт. Возможно, он хотел поделиться с обычными людьми магией. Как Прометей, который поделился огнём с простыми смертными. Но Волдеморта, почти как Прометея, свои же и растерзали. А потом начали его демонизировать и плеваться от одного лишь упоминания его имени.             Впрочем, это не особо удивляло. Потому что сила, которую охранял волшебный мир, была, если верить миссис Фигг, огромной. Местами поражающей самое смелое воображение. По сравнению с ней взрыв в библиотеке был каплей в океане.             Алексей не услышал от миссис Фигг внятного ответа на вопрос, откуда эта волшебная сила берёт начало — от дьявола или бога? Но, в любом случае, бог явно хотел, чтобы цесаревич использовал эту силу во благо православной веры. И если весь мир будет против, значит цесаревич будет против всего мира.             Если принять за факт, что Гарри особенный из особенных, и добавить к этому семь лет обучения в школе ведьмовства... Противостояние всё равно казалось самоубийством.             Алексея это слегка пугало. Но лишь в том ключе, что его смерть будет напрасной или какой-то неправильной, и не обеспечит ему попадание в рай к родным.             А самой по себе перспективы умереть, исполняя божью волю, цесаревич не боялся. Главной книгой его жизни была Библия, а в ней часто повторялся мотив жертвенности. Её главный герой, Иисус Христос, без колебаний пошёл на смерть, за отца, за веру, за народ. И ещё в Библии был пророк Исаия, который написал в своей книге: «И услышал я голос господа, говорящего: кого мне послать? и кто пойдёт для нас? И я сказал: вот я, пошли меня».             Алексей был готов идти и сражаться. Но не был уверен, что конечная цель его сражений — вернуть всё как было.             Не потому, что он увидел в революции нечто положительное. Этого он сделать в принципе не мог — тема была слишком личной и слишком болезненной, чтобы беспристрастно её рассматривать.             Дело было в том, что свои первоначальные планы цесаревич строил без понимания, что конкретно происходит в мире, и в частности на территории его бывшей империи.             Но к лету 1990-го года, спустя тонны различной информации, цесаревич выяснил, что СССР бился в предсмертной агонии, доживая свои последние дни.             Люди возвращались к православию, отстраивали и открывали церкви, праздновали Пасху, молились, и даже вспоминали царя.             Все те, кто имел какое-либо отношение к дому Ипатьева, были, вероятнее всего, мертвы.             А тела царской семьи искали. Не всей страной, а лишь какие-то энтузиасты. Но всё же искали.             Поэтому Алексей перестал понимать, зачем он здесь. Почему он именно в этом времени? Всё само собой меняется и рушится. Так в чём же его роль? Особенно, если учесть, что в школу он пойдёт только через год, и проведёт там семь лет.             Цесаревич не знал ответов, но был уверен, что он не просто так оказался именно в этом времени, в этом месте и в этом ребёнке. Всё это часть божьего плана. И если богу будет угодно, этот план перестанет быть тайной.             А тем временем, пока бог отмалчивался, наступила середина лета, пятнадцатое июля — День Крещения Руси. Новые даты тех событий, что происходили до изменений календаря, Алексей не признавал. Но ипатьевский расстрел произошёл уже после, поэтому другой даты, кроме семнадцатого июля, у него не было.             Цесаревич в этот день был в лондонском храме, зажигал свечи, крестился, вставал на колени, и мысленно, голосом петроградского священника, произносил: «благословен человек, который надеется на господа, и которого упование — господь».             Возможно, Алексей был не таким уж особенным и не настолько сильным, как ему изначально казалось. Но у него было как минимум одно существенное преимущество — фанатизм.