Не дожидаясь рассвета
9 декабря 2025 г., 22:57
Письмо из Хогвартса было не единственным, что попало в дом Дурслей через отверстие для почты.
Утреннюю газету Алексей отдал завтракающему мистеру Дурслю, остальные конверты оставил на столе рядом с миссис Дурсль, а потом уже стал расковыривать адресованное Гарри письмо.
Цесаревич, прожив почти два года в Англии, неоднократно сталкивался с различными бумагами и бланками, которые требовали подписи законных представителей. Поэтому, пробегая глазами по найденным в конверте листам, он ожидал наткнуться на перечень бланков и справок, которые нужно собрать к первому сентября. Но не встретил ничего подобного. Значит, от Дурслей ничего не требовалось.
Алексей перевёл на них взгляд, и увидел два почти ликующих лица.
Они молчали, но если бы начали говорить, то их единственным словом было бы «наконец-то». А будь они религиозными, то ещё и перекрестились бы.
Алексей не знал всех тонкостей волшебного мира, но знал, что такое гражданская война. И ситуация с Гарри выглядела так, как если бы в гражданской войне победили белые, и отдали чудом выжившего цесаревича в семью обычных крестьян. Чтобы к ним в любую секунду могли заявиться недобитки красных и по своему обыкновению перестрелять всю семью. Причём, в случае Гарри, всё было ещё хуже, потому что ребёнок происходил из семьи потомственных волшебников и сам по себе мог быть опасен. Но Дурсли всё равно решили его взять.
Цесаревич не понимал, почему Гарри не отдали в какой-нибудь волшебный приют или кому-то из волшебников, но предполагал, что у этого была и есть какая-то весомая причина. На которую и давили волшебники, впаривая Дурслям ребёнка. И, вероятно, уверяли их, что Гарри слишком маленький для того, чтобы быть опасным. А Дурсли, возможно, рассчитывали, что смогут вернуть Гарри его волшебным друзьям, если он станет проблемой.
Но — в чём Алексей лично убедился — волшебники не принимали аргументов вроде «он может нас убить». Они жили по принципу «не пойман — не вор», а спорить с ними Дурсли не могли. И вот так ловушка, в которую они сами же и залезли, для них захлопнулась. В их доме жил ребёнок, который в любой момент мог убить и их самих, и их сына. А по улицам бродили люди, способные стереть следы любого его преступления.
Поэтому Дурсли как праздника ждали письмо из Хогвартса.
Миссис Фигг, к которой, прихватив Моргану и шероховатый конверт, ушёл Алексей, точно не знала, что конкретно должно далее произойти.
Но цесаревича это не очень-то и волновало. Если волшебным людям нужно, чтобы он учился в школе, они это устроят. А если не устроят они, устроит бог.
Цесаревича куда больше волновали телевизионные новости, в которых рассказывали о найденных телах, планах русской православной церкви их канонизировать, и напоминали о том, что ранее заграничная русская церковь уже их канонизировала.
Алексей впервые об этом слышал, но не удивился. Он всегда знал, что его мама́, папа́ и сёстры святые. И их бэби — он тоже был им под стать. По крайней мере, он очень старался.
Цесаревич проговорил это про себя именно так: «он», не «я».
В понедельник, двадцать девятого июля, весь день было пасмурно, завывал ветер, а под вечер начал лить дождь.
Тридцатого июля, в день рождения Алексея, всё вокруг было сырым, но вместе с тем и свежим. Поэтому цесаревич полдня бродил по пустому парку, который перестал вонять машинами и начал пахнуть природой.
А тридцать первого июля Алексей проснулся от грохота во входную дверь.
Цесаревич ожидал, что к нему придут именно в этот день. Гарри сегодня исполнялось одиннадцать, и сова, как сообщалось в письме, должна была успеть к этой дате. Но цесаревич не ожидал, что придут так рано, не дожидаясь рассвета.
Алексей понимал, что всё это очень важно и волшебно, и, вероятно, он скоро окажется в волшебном мире. Но ему было лень вставать с кровати. Не дольше пары секунд, конечно. Но этого было достаточно, чтобы вспомнить о том, как лет восемь или девять назад, в Петербурге, его появления на публике ждали сотни людей, десятки фотоаппаратов и газетчики со всего мира. Но он не хотел никуда идти. Он хотел играть с солдатиками.
Выходя из комнаты, Алексей услышал неразборчивый бубнёж, доносившийся из спальни Дурслей. А через секунду — ещё один громкий стук в дверь.
Цесаревич успел подумать, что это может быть грабитель. Но если и так, то это крайне тупой грабитель, который зачем-то решил оповестить жильцов о своём приходе.
Открывая дверь, Алексей рассчитывал увидеть кого-то похожего на Дэвида Клементса. Но у входа оказался неестественно огромный человек с густой бородой. Он улыбнулся и произнёс радостное:
— С днём рождения, Гарри, — протягивая какую-то коробку.
Алексей был слишком сонным, чтобы смоделировать и выдать наиболее подходящую для одиннадцатилетнего ребёнка реакцию. Но аристократом он оставался даже во сне и при смерти, поэтому вежливо ответил:
— Весьма признателен.
А вот гость не отличался подобными манерами, и без приглашения, согнувшись, вошёл в дом, где столкнулся с Дурслями, которых волновал всего один вопрос:
— Вы из школы, верно?
И убедившись, что это не тот самый крайне тупой грабитель, они ушли наверх.
Гигант, представившийся Рубеусом Хагридом, был в курсе существования миссис Фигг и Морганы, и много рассказывал о родителях Гарри, школе и её директоре.
Алексей уже привык, что люди из почти двадцать первого века говорили совсем не на аристократическом и литературном английском. Но Рубеус Хагрид говорил ещё страннее, чем все остальные, употребляя слова, аналогичные русским «евошний» и «твояшняя». И куда сильнее, чем Алексей два года назад, удивлялся разным бытовым предметам.
Цесаревич провел вместе с ним чуть меньше часа, прежде чем они ушли к миссис Фигг, чтобы оставить там Моргану и пойти к автобусной остановке.
Алексей знал, что по приезде в Лондон столкнётся с чем-то волшебным, но помнил, что он не на экскурсии. Он попал в это время и этого ребёнка, чтобы исполнить божью волю. А его воля — учёба в школе, как этап для исполнения чего-то большего.
Для цесаревича это было чем-то вполне естественным и даже обыденным. Потому что он, практически всю свою прежнюю жизнь, учился для того, чтобы однажды взять на себя управление ста восьмидесяти миллионной империей.
И сейчас всё было так же, просто конечный результат обучения был не столь ясен. Но каким бы он ни был, а учиться Алексей собирался точно так же, как и всегда — идеально. И точно так же, как и в школе Литтл Уингинга, он не собирался ни с кем дружить, вникать в тонкости школьной жизни, участвовать в детских играх, влезать в детские склоки и углубляться в детские слезливые драмы. Потому что он оказался в этом мире не для того, чтобы быть обычным, не больным гемофилией ребёнком, а для исполнения божьей воли.
Ну и ещё, Алексею было шестнадцать, а чувствовал он себя на все тридцать шесть.
