Мальчик в полосатой матроске

            Моргана сидела на подоконнике, внимательно наблюдая за каждым движением цесаревича, который занимался совершенно непонятным для кошки делом: стоял на стуле и выковыривал обёрнутой в салфетку зубочисткой забившуюся в уголки шкафа пыль.             Сегодня было тридцать первое августа, а завтра Алексей должен был съехать от Дурслей в Хогвартс.             По прибытии в Лондон цесаревич ждал вопросов относительно православной церкви, готовясь выдать заранее заготовленные ответы. Но Рубеус, который просил называть себя Хагридом, так ничего и не спросил. О православии. А вопросов в целом у него были сотни.             Лондон уже не спал, но ещё не до конца проснулся, поэтому в пивнушке, куда вслед за Хагридом зашёл Алексей, было всего три пожилых человека. Но все они, как буквально с порога выяснилось, знали Гарри Поттера и считали за честь пожать ему руку.             Цесаревич реагировал по-аристократически вежливо, но внутри у него вертелся вопрос: где эти люди были раньше? Можно, конечно, допустить, что для них поездка на автобусе — это как для богов спуститься с Олимпа. Но почему они тогда не заваливали Гарри письмами? Почему не присылали ему посылок?             Даже мальчик, который умер семьдесят три года назад, удостаивался больших почестей, чем мальчик, который выжил.             Название места, в котором Алексей оказался после пивной, переводилось как Диагональная аллея или что-то в этом роде. Наклонная аллея, например.             Желающих с утра пораньше пройтись по Наклонной было немного, но большинство магазинов уже открылись. Волшебный банк тоже был открыт. И там, у его дверей...             ...Алексей слышал от миссис Фигг о гоблинах, но думал, что это какие-то волшебные звери.             Бешеная популярность мистики и спиритизма, захлестнувшая европейскую аристократию начала двадцатого века, и полубезумные волшебные люди, плясавшие у колыбели цесаревича, ко многому успели его подготовить. Лучше них справлялась только Библия, в которой было практически всё: говорящие змеи, говорящие ослы, одержимые бесами свиньи, великаны, драконы, единороги, летающие огненные колесницы и много других удивительных вещей. Но там не было человекоподобных гоблинов.             Алексею так никто и не объяснил, откуда взялось всё то, что он видел и о чём слышал. Но сам он надеялся, что всё это — тот самый, полный волшебных вещей библейский мир, который никуда не исчез, а ушёл в тень.             Ничего из того, с чем цесаревич сталкивался ранее, не противоречило этой теории. Пока он не увидел человекоподобного гоблина, стоящего у входа в волшебный банк.             Гоблины выбили Алексея из колеи, поэтому на путешествие по подземелью он практически не обращал внимания, раздумывая о том, могут ли эти человекообразные существа быть творением бога и частью библейского мира. И в итоге пришёл к тому, что да, наверное могут.             Но веселее, выйдя из банка, Алексей не стал, ожидая новых ударов по теории, в которой волшебный и библейский миры — это одно и то же. Цесаревич, конечно, понимал, что оказался в этом мире по воле бога, и даже если этот мир от лукавого — это всё ещё воля бога. Но вариант с библейским происхождением был куда притягательнее.             Волшебные улицы, по которым ходил Алексей, заполнялись людьми и всё громче шумели. Но погружённый в свои мысли цесаревич практически ни на что не реагировал. По крайней мере так, как мог бы отреагировать типичный одиннадцатилетний ребёнок.             После двух лет в среднестатистической английской школе Алексей имел некоторое представление о том, как ведут себя типичные одиннадцатилетние дети. Но вместе с тем понимал, что Гарри — это не типичный ребёнок. Он ребёнок, который почти всю жизнь прожил в тесной каморке и выполнял роль слуги для не самых лучших хозяев. Поэтому Алексей не сильно парился, что не похож на других одиннадцатилетних, которые с восторгом лапали разные волшебные побрякушки и настойчиво клянчили что-нибудь купить.             Своеобразный, в основном негативный интерес, Алексей проявил лишь при посещении волшебной аптеки.             Спросить об этом он не мог, потому осторожно предполагал, что где-то среди многочисленных волшебных лекарств есть и много лет назад было что-то такое, что могло бы вылечить бэби. Или, как минимум, спасти его от тех адских болей, которые доводили его до потери сознания и желания умереть.             Возможно, у волшебных врачей было что-то и от чумы. И от испанки. И от тифа. И от сепсиса. И зрение своему кумиру они могли бы починить.             Очки Алексею, впрочем, не мешали. Они сидели на нём как родные, и он часто забывал об их существовании. А поломку, которая была на оправе, он давно и без труда починил.             Но вот воспоминания о приступах гемофилии, тифозных больных и раненых солдатах с ампутированными конечностями уже который год не давали ему покоя.             В книжном цесаревич, помимо тех учебников, что были в школьном списке, взял ещё четыре книги, в названии которых было слово «история».             Последним пунктом среди покупок оказалась волшебная палочка. И это не было случайностью, потому что Хагрид всем своим видом показывал, что не хочет касаться этой темы.             Он долго мялся, прежде чем заговорить. Но всё же, прерываясь на множество глубокомысленных «э», «ну» и «а», рассказал, что Алексей может купить себе волшебную палочку, но не может взять её в мир маглов — так решил директор Хогвартса. Поэтому Хагрид заберёт палочку с собой и отдаст по прибытии в школу.             Алексей отреагировал на эту информацию внутренним «наконец-то». Наконец-то адекватная мера предосторожности. Но, судя по замятости Хагрида, это не было стандартной практикой и подобного удостоился только Гарри Поттер. Из чего выходило, что другие одиннадцатилетние дети поедут домой вооруженные потенциально опасной игрушкой и книгами по её использованию.             У Алексея на мгновение мелькнула мысль, что обучение в Хогвартсе начинается с одиннадцати лет в том числе и потому, что возраст наступления уголовной ответственности в Англии — десять лет.             Магазин с палочками, к которому подходил цесаревич, оказался тем самым «Олливандерсом», о котором говорил Дэвид Клементс.             Алексей и раньше о нём вспоминал, но когда увидел надпись «Олливандерс», воспоминания стали ярче.             Напарницу Дэвида и лицо того мужчины у автобуса цесаревич едва ли мог вспомнить. Но Дэвида он не забыл. Возможно потому, что Клементс был первым человеком, который тепло и как-то даже по-родственному к нему отнёсся. В тот переломный момент, когда в нём начал погибать бэби.             Вчера ещё тринадцатилетний бэби, оказавшись в чужом и непонятном мире, был беззащитным, потерянным и одиноким. Но потом в одно мгновение выяснил, что он не беззащитный, потому что смог подорвать библиотеку. Он не потерянный, потому что точно знает, что должен делать. И не один, потому что с ним бог. А среди более приземлённых сторонников рядом оказался Дэвид Клементс.             В магазин Олливандера Алексей входил полностью погруженным в свои не очень радостные раздумья. Но их слегка развеял звон колокольчика, оповестивший продавца о прибытии клиентов.             Продавец, кем бы он ни был, не спешил появляться. И цесаревич перевёл взгляд на бесчисленное множество коробок, в которых, очевидно, хранились волшебные палочки. После чего задал себе безобидный, на первый взгляд, вопрос: из чего их делают? неужели из самых обычных деревьев, которые растут здесь же, в Англии? И в памяти Алексея моментально всплыли деревья, которые росли у пруда в поместье Бартон, на острове Уайт, в Англии. Это было летом 1909-го, во время визита Романовых к британской королевской семье. Алексею тогда было всего пять лет, но он запомнил искрящуюся солнцем воду, шелест листьев и смех сестёр, которые бегали между деревьев за внуками короля Эдуарда.             Цесаревич, как и в случаях с библиотекой, Потрошителем и автобусом, сам не понимал, каким образом он это делает. Но из мирно стоящих вокруг него коробок начали вырываться палочки. Словно пули или арбалетные стрелы. Причём некоторые из них летели с такой силой, что пробивали витринные стёкла. А одна решила сменить траекторию, свалившись к ногам Алексея. И когда он её поднял, она будто бы заискрилась, а остальные палочки градом рухнули на пол.             Цесаревич точно не знал, нормально это или нет. Может, нечто подобное устраивают все одиннадцатилетки, которые приходят за палочками? Но что-то подсказывало, что нет, не устраивают. И лицо Хагрида было наглядным тому подтверждением. Потому что он выглядел так, словно все его сомнения относительно того, разумно ли отбирать у Гарри Поттера палочку, внезапно растворились.