Гадкий утёнок

— Ты здесь родилась! Всю жизнь живёшь! Так объясни мне… ПОЧЕМУ МЫ ЗАБЛУДИЛИСЬ В ТВОЕМ ГОРОДЕ?! — Я НЕ ЗНАЮ! Рика вопит, но не со зла, в ее голосе скорее отчаяние, но Ники ее ни в чем не винит. Ну, почти. Свернув из переулка, они так и не дошли до школы, зато пустились в вольное гулянье по главной улице и муравейнику городских районов. Рика провела для него импровизированную экскурсию, показав внушительное здание городской библиотеки, соседствующее со скромной школьной, – место, мгновенно завладевшее его вниманием. Затем он узнал о существовании видеопроката, где в здании пряталась музыкальная лавка, полная кассет и плееров. Отметив на карте памяти эти важные точки, они двинулись в обратный путь, к дому. И снова заблудились. Рика поклялась, что знает короткую дорогу, и теперь они, словно первопроходцы, продирались сквозь лесопарк. Не по тропинке, как цивилизованные люди, а напрямик, в жухлой траве, огибая косматые ели и цепляясь за низкие ветви. Только вот они не герои приключенческого романа, а два безнадежно заблудившихся подростка, смертельно опаздывающих домой. Часы Рики предательски показывали без пяти девять, а Эрик ясно дал понять: после девяти дома им не видать. «Надеюсь, он пошутил», — пыхтя, обходя очередные ветки и деревья, надеется Ники. — Почему мы не можем пойти по тропинке, как все? — не выдержав очередной ударившей его по ногам ветки, спрашивает Ники. — Ну, так неинтересно же, — шутливо отвечает Рика, параллельно бросив взгляд на свои часы и ускорив шаг. Ники ничего не остается, кроме как следовать за ней. Действие не означает смирение. По крайней мере, для него. — А если серьезно? — настойчиво спрашивает Ники. Ну не могут они лесами и горами ходить просто потому, что ей интересно. Когда она не отвечает, он немного повышает голос, не до крика, но достаточно громко, чтобы она его услышала. — Рика. — Там гуляют мои одноклассники и не только, — ответ не тот, которого он ожидал, но это хоть что-то ставит на свои места, по крайней мере, когда она продолжает: — Они довольно сплетничают, любят обсуждать и задирать, — после нескольких секунд молчания она поспешно добавляет: — Не все, конечно, но есть одна компашка, которая часто тут гуляет, и проще обойти… Теперь все ясно. После слов "одноклассники" Ники и не нужно было дальше разъяснять, он понимает. Он понимает. — Прости, — невпопад говорит он Рике, все еще стараясь не отставать от ее быстрого шага, — Не подумал. — За что ты извиняешься? — в голосе ее чистое удивление, — Это я должна извиниться, за то, что не сказала, что из-за меня мы заблудились. За все вообще. — Ну, не знаю, — с притворным безразличием отвечает Ники, будто он сможет ее не простить. Вообще, ему странно, но он заметил за ней вредную привычку: винить во всем себя, даже там, где ее это не касается. К сожалению, ему это тоже знакомо, но больше поверхностно, чем часто, — Мне понравилось с тобой гулять. Да и экскурсия вышла мне дешевле обычного. Рика поворачивает голову, искренне улыбаясь ему, показывая, что ценит, но не надолго. В таких дебрях, в которых они сейчас находятся, не следить за ногами себе дороже будет. — И все равно, — неловко подает голос Рика, чуть не споткнувшись об какой-то камень и, выругавшись на него, продолжает: — Из-за меня мы, возможно, будем спать в будке. На это Ники тяжело вздыхает, смирившись с участью бездомного на эту ночь. Как назло, сегодня мистера и миссис Клозе не будет, они приедут только завтра ранним утром. Есть вероятность залезть в свою комнату через окно, но не это сейчас привлекло его внимание, а… Будка? — У вас все это время была собака?

***

Они критически опоздали: на сорок пять минут, причём ровно. На удивление, их не ждала тирада, ругательства, выставленные в коридор вещи из-за опоздания, рассыпанная крупа в углу комнаты для их колен. Никого и ничего на самом деле не было. Они довольно спокойно вошли в дом, оба обескураженные, но счастливые, что вообще дошли. — Наверное, ещё с Тао тусит, — говорит Рика, сняв обувь и босиком пробежав на кухню. Ники не спешит идти за ней, осматривая прихожую и снова застыв перед иконой Богоматери, висевшей на стене в прихожей. Это начинает действовать на нервы больше, чем страх раньше, но первое не существует без второго. Выглянув из-за стены кухни на застывшего Ники, Рика машет, привлекая внимание: — Ты идёшь? Я собираюсь тут чуть-чуть пошуметь и приготовить оладьи и тесто для блинчиков на завтра, — оповещает его девушка. — Не хочешь присоединиться? Удивительная девушка. Мало того, что прошли они вместе немало километров пешком до дома, так она ещё и готовить на ночь решилась. — Откажусь, — вздыхает Ники, виновато покачав головой. — Я пойду тогда первым приму душ, если ты тут надолго? — Конечно! — легко соглашается Рика и, щёлкнув пальцами, испаряется за стенами кухни, уже создавая шум своим присутствием там. Покачав головой, Ники, проигнорировав непонятное ему чувство тревоги и давящий взгляд иконы сверху вниз, следящей за каждым его вздохом, направляется по лестнице в свою комнату. Поднимаясь, он не может заставить себя не думать об их с Тао первой встрече. Ники искренне надеется, что она не последняя, но больше всего его волнует то, с какой приятной стороны он сегодня увидел Эрика. Оказывается, он может быть улыбчивым человеком, что почти нереально для его сознания после того, как он впервые увидел его ожесточенную сторону в дополнении с ружьем. «Сигареты ему не хватает для полного образа», — невольно промелькнуло в голове Ники. Завершив подъём, он ненадолго остановился перед дверью своей комнаты. Чувство, что было что-то не так, не могло не преследовать всю дорогу, и не только по лестнице. На прогулке он жестоко игнорировал эту неопределенность, списав всё на страх перед новым местом. Тем более они заплутали, на небе ночь, в душе тревога, а на улице только двое уставших после прогулки подростков. В последнее время это чувство стало его постоянным спутником, но теперь оно не было связано с его обычными, внутренними терзаниями. Что-то изменилось. «Я устал», – едва слышно выдыхает Ники, на миг прикрывая глаза. В уголках губ залегла усталая складка. — «Я устал чувствовать себя в безопасности, мне страшно…» Это не просто тревога – это тягучее, скрипучее ожидание конца. Покорность судьбе в преддверии возвращения в свою прежнюю, сумрачную жизнь, к родительскому очагу. Смирение перед разворачивающимся будущим. Привыкать опасно, Ники знает, что не выдержит. Он закончит всё здесь и сейчас и больше не вернётся туда, откуда выбрался. Встряхнув кудрями и размяв шею, Ники меланхолично распахнул дверь своей комнаты, попутно обернувшись и заперев её изнутри, чтобы переодеться. Раньше у него не было этой роскоши — приватности, и теперь, когда она вдруг появилась, он не собирался ею пренебрегать. Это было его тотальной ошибкой. — АЙ! Грубая рука схватила его и с легкостью причинила боль, хватая за волосы и приподнимая вверх так, что Ники пришлось встать на цыпочки и зацепиться руками за эту руку, чтобы облегчить боль. В одно мгновение его отрывают от земли, а уже в другое швыряют об стену. Ударившись боком, Ники завалился назад, едва успев подставить руку, чтобы не удариться затылком о пол. Пронесло – его отбросило к стене возле стола, за который он и ухватился, но в нескольких сантиметрах от окна. Опасно. Резкий звук шагов, словно хлыст, заставил Ники вскинуть голову. Он ожидал удара, ждал продолжения чего бы то ни было, но вместо этого его оглушило другое. Не само появление Эрика поразило его и даже не возобновление насилия с его стороны, нарушающего зыбкое перемирие их взаимного игнорирования. Это было ожидаемо. Его пронзило осознание, холодное и острое, как лезвие: в руках Эрика был его дневник. Предательски знакомая обложка, хранящая в себе самые сокровенные, самые уязвимые мысли и тайны. Его чертов дневник. Такой тип людей, как Эрик являются, далеко не провокаторами. Ники ошибался, причисляя его к вспыльчивым и активно агрессивным натурам. Он был скрытым наблюдателем, таящимся в тени. Дай таким людям хоть малейший намек, и они будут ждать до посинения, пока не найдут подходящего момента, чтобы нанести удар. Ники ошибся. На кухне исходит неприличный шум от готовки Рики. Идеальный фоновый шум. Ники ошибся. Его личный дневник всегда был его секретом и маленькой частью того, чего он яростно не хотел показывать обществу. Это было только его. Это было его право: рассказывать о его содержимом или умереть вместе с ним. У него отняли эту возможность. Он ошибся. — Ты, — голос Эрика льется шелком, ровный и спокойный, в нем нет ни тени злобы, ни намека на страх, лишь ледяная уверенность, от которой кровь стынет в жилах. Это не просто манипуляция, это власть, превосходство высшего над низшим, сама уверенность в том, что он может причинить боль, при этом не прилагая особых усилий. И эта уверенность, эта ледяная отстраненность пугает Ники до дрожи. — Ты больной сектант? Ники не сводит с него взгляда и даже не моргает, боясь упустить хоть малейший намек на движение со стороны. — Что? — тихо выдавливает из себя он, сглотнув густую слюну. Привкуса крови не чувствуется, не настолько сильно ему навредили. Эрик подходит ближе. В движениях плавная уверенность, в пустых, мертвенно-холодных глазах плескалась бездна, но голос, вопреки этой леденящей пустоте, сочился притворной мелодичностью. Тягучий немецкий акцент, словно дорогая патока, обволакивал безупречный английский. — Ты из секты? — снова повторяет Эрик, нагло открывая на его глазах страницы дневника и листая его так, будто обращался со своей личной собственностью. Ники чувствует тошноту от услышанного. — Что… — слова, словно приклеенные, с трудом сорвались с губ. Голова превратилась в пустой барабан, и он чувствовал себя полным идиотом. Он из секты? Да это бред святой кобылы. — Страница номер шестнадцать, — обманчиво ласковым голосом возвестил Эрик, а его пробило током от названной цифры. Дневник Ники — бездонный колодец исповедей, куда падали осколки радостей и тени грехов, тайны, сплетенные в узел, но это не значит, что он готов будет открыть, прочитать и смириться с этим. Жить с этим. Смириться. Только не снова, — «Мы все рабы и слуги Христа, нашего спасителя. По крайней мере, мне так говорили. И родители, и в церкви, иногда я сам себе это внушаю. Без самовнушения, оказывается, жить очень тяжело». Кровь. Тошнота. Удушье. Ники готов заплакать, лишь бы Эрик прекратил это, но гнев поднимается где-то из ядра его души, и он находит в себе силы. Резко поднявшись, Ники набрасывается на него, желая выхватить свой дневник, но он снова ошибся. Снова. Казалось, Эрик только и ждал этого рывка. В мгновение ока из его кармана вырвался хищный блеск ножа, едва не запятнавший лицо Ники багряной краской. Уклонившись в последний момент, он почувствовал лишь леденящее прикосновение стали, срезавшей непокорные передние пряди и без того коротких волос. Дневник отлетел в сторону и упал прямо на его рабочий стол, нож был вне поле его зрения, но он был и не нужен. Эрик сильнее его, и они оба это знают. С грациозной лёгкостью вывернув Ники плечо, Эрик кидает его на прогиб. Приземлившись на спину, Ники зашипел. Удар вышиб из легких весь воздух, оставив лишь агонию лежать и хрипеть в бессильной надежде, что ребра целы. Отчаянная попытка перевернуться на бок и отползти прервалась болезненным ударом ногой в живот. Эрик, с силой вдавливая каблук своего громоздкого ботинка в плечо, перевернул его на спину и, наступив на грудь, пригвоздил к земле. Вцепившись обеими руками в его лодыжку, Ники прохрипел: — Сука, — хочется заплакать, закричать, но кто его услышит? Раньше не слушали, сейчас и подавно не станут, — Я не из культа. Зачем… — Хрип перешёл в собачий кашель, — Зачем ты это делаешь со мной? — Тогда, что это? — Эрик, не обращая внимания на скулеж Ники, впечатал каблук ботинка глубже в его грудь. — Что за католическая херня здесь написана? Черт, это тяжело даже верой назвать. Если ты не из культа, то явно один из сумасшедших фанатиков. Давящая нога, наступающая на его грудь, кажется все тяжелее и тяжелее. Дышать становится тоже не легко, но он пока держится, все ещё цепляясь своими руками за его ногу, надеясь, что через плотные джинсы у него останутся следы царапин от его ногтей. Когда Эрик убирает ногу, Ники облегчённо вздыхает, потирая место боли. Вместо того чтобы снова пнуть его в живот, тот присаживается на корточки возле него. Ники настораживается, не само действие его беспокоит, а глаза, мягко смотрящие на него. Открытые, располагающие, без капли злости и намека на негодование, вместе с этим пустые и такие искусственные. Ники хочет их вырвать с корнями. — Зачем я так с тобой? А ты не понимаешь? — прошипел Эрик, будто сквозь зубы, и потянулся к его лицу. Кончиками пальцев, с небрежной резкостью, отбросил в сторону рваные пряди, обрамлявшие щеки, и рывком повернул его голову, чтобы лучше было видно глаза напротив, — Ты - больной человек, раз пишешь такое. Это было понятно ещё с нашей первой встречи, но теперь есть доказательства. Мне без разницы, какие у тебя беды с башкой, что с тобой делали в лагере и какие у тебя сумасшедшие родители. Меня это не касается, мы почти не пересечёмся за этот год. Упоминание его лагеря, произнесённое Эриком с такой непринуждённой лёгкостью, пронзило Ники дрожью до костей. Ему пришлось сжать кулаки до побелевших костяшек, собрав всю волю в кулак, чтобы не выдать своей слабости и не отвернуться. — Но люди, подобные тебе, очень хорошо умеют промывать мозги, — не унимался он, практически не замечая его дрожи, словно она была для него призрачной, — Таким людям, например, как школьникам, моей сестре. Вы быстро нашли общий язык, не так ли? Думаю, тебе не составит труда промыть ей мозги этой религиозной и гомофобной мерзостью, что тебя учили, так что… — Что? — выдохнул Ники, словно от удара под дых. До него, кажется, только сейчас долетел смысл слов Эрика, но он искренне не мог понять, как тот умудрился вывести подобные умозаключения из его личных записей, — Нет, — запротестовал он, мотая головой на подушке. Шея горела от напряжения, — Я не фанатик и не гомофоб, почему… Почему ты думаешь об обратном? Почему ты так думаешь обо мне? Впервые за этой спокойной маской Ники может увидеть скептический проблеск в совокупности с безразличием к его персоне и насмешкой. От чего ему смешно, он и знать не желает. Эрик все ещё смахивает на психа, даже несмотря на то, что он вероятно переживает за Рику, это не могло служить оправданием его манипуляциям, угрозам и вторжению в личное пространство. — Очевидно. Конверсионный лагерь, — начал он, а Ники подумал, что готов закончить это все здесь и сейчас. Дрожь отступила, дыхание и тело замерли в напряженном ожидании, словно он животное под прицелом. — Это религиозное больное место для таких, как ты, желающих избавиться от гомосексуальности в себе и, по возможности, сделать как можно больше других людей такими же шаблонными, как и они сами. Место для больных отбросов с комплексом неполноценности и внутренней гомофобией. Как думаешь, почему я такого о тебе мнения? Может, потому что ты один из них? Сердце замерло. Сегодня он многое услышал от Эрика, но это не только выбило весь дух из него, не оставив ни намека на существование чего-то живого в его организме, но и полностью убило и поломало что-то в его... В нем. Поломалось что-то в нем. — Что? — слово сорвалось с губ вместе с вымученным вздохом. Он устал повторять его, но без этого вопроса нить понимания ускользала. А ему необходимо было услышать ответ, докопаться до сути. Ему же не послышалось? — Как ты назвал лагерь? Эрик прищурился, в глазах его плеснулся немой интерес. — Не расслышал или забыл? — хватка на его челюсти ощутимо усилилась, но он, казалось, не почувствовал этого, настолько все было пусто и безразлично в нем в этот момент. — Место для желающих избавиться… А дальше Ники словно оглох, слова потонули в гуле, поднявшемся после рокового "желающих". Это не могло быть правдой, мир вокруг отказывался подчиняться законам логики. Впервые за долгое время Ники нашел в себе крупицу смелости, чтобы прервать Эрика, но голос дрогнул, превратившись в едва слышное "нет", адресованное скорее самому себе. Распахнутые глаза, пустые и потерянные, устремились в потолок, словно там, в белой выси, он мог найти ответ на этот невыносимый кошмар. После его признания и раскаяния перед родителями у него и в мыслях не было, что они могут поступить с ним так жестоко, как то, что они сделали. Его посадили в машину, не сказав при этом, куда везут. Ники надеялся, что разговор остался в прошлом и на стадии принятия, но все было намного хуже. За стены монастырского лагеря его буквально швырнули, а после держали в скрюченном положении, пока он вырывался, пытаясь отбиться от неизвестных ему рук, и кричал маме, чтобы она его забрала. Родители в это время передавали полный контроль над его жизнью этому месту, не слыша ни его криков, ни мольбы о помощи и прощении. Хотел бы он вернуть время вспять и молчать о признании, быть более осторожным и скрытным, зная, как они поступят. Но ему не дали даже выбора, они бросили там и уехали. И после этого казалось, что прошли годы, прежде чем его забрали родители под сомнительным разрешением директора этого лагеря. Его тело, его разум, каждое его движение — всё было подчинено этим людям. О каком, черт возьми, желании говорил Эрик? Ники не видел и искры влечения к этому проклятому месту ни в глазах сверстников, ни в лицах других детей. В глазах жертв. — Ты врешь. Эрик, внимательно следивший за сменой его эмоций, демонстративно вздохнул, подперев подбородок кулаком. В глазах, как и прежде, полыхал интерес, но обвинение оставило мимолетную тень сомнения, тут же развеянную силой былого любопытства. — Зачем мне врать… Погоди, — тень сомнения лишь на миг коснулась лица Эрика, сменяясь тусклым проблеском понимания, от которого, впрочем, легче не становилось. — Ты не знал что ли? — смешок, больше похожий на издевку, сорвался с его губ, хотя Ники и не питал иллюзий на сочувствие. — Ты ведь сейчас не серьезно? Больно. Больно. Это больно. И Эрик теперь тоже это знает, а от этого ещё и тошно. Ники рывком приподнимается и вкладывает в свой кулак всю свою боль, что копилась у него целые годы, ударяя Эрика по носу. Тот сидел на корточках и даже если и ожидал такого исхода событий, то явно не рассчитал силу противника, ведь после удара падает на пол, но не плашмя, оставаясь в сидячем положении. Ники не собирается возвращать ему все удары, что принял сегодня на себя, вместо этого выхватывая у него из кармана нож и бегом направляясь к столу. Он хватает то, что считает самым ценным — дневник, и садится в угол комнаты в нескольких метрах от Эрика, почти жалко спрятавшись за кроватью. — Мы в прятки играем? Эрик с лёгкостью встаёт, толком не морщась, словно его не толкали вовсе, или что-то вроде того. Найдя Ники за кроватью, он подходит, но останавливается в нескольких шагах, замечая блеск своего ножа. — Эй. — Не подходи ко мне. Ники до побелевших костяшек сжимает нож в руке. Больно. Больно, но больше не страшно. Глаза гневно смотрящие на него, хочется их вырвать. Ники с леденящей уверенностью поднял сначала руку, а затем и нож. Дневник надёжно лежит на коленях. Резким движением он полоснул себя по руке, и на коже мгновенно проступили алые капли крови. Это был не смертельный удар по венам, а скорее глубокий порез, театральный жест, призванный напугать, нежели причинить настоящий вред. — Не подходи, либо я убью себя, — в голосе ни дрожи, ни сомнений. Ники готов был оборвать свою жизнь здесь и сейчас, вне зависимости от того, приблизится к нему Эрик или нет. Но не сейчас. Время придёт… — Успокойся, — мягко говорит Эрик, уже не тем тоном, что он общался с ним несколько минут назад. Он не двигается, лишь вытянул руку, словно этим жестом мог остановить безумие, закипающее в глазах напротив, — Отдай мне нож, и я уйду. — Нет, — шипит Ники. Струйка крови неприятно и раздражающе чувствительно течет по его руке, но он не опускает взгляд. Вместо этого, убрав раненую руку вниз, нож летит прямо к горлу, к месту, где под тонким и ненадежным слоем кожи находится артерия, — Пошел вон. — Ники. — УБИРАЙСЯ, ИЛИ Я ВОТКНУ ЕГО СЕБЕ В ГЛОТКУ! — Терпение у него на исходе. Ещё мгновение назад Эрик был таким подхалимом и блистал уверенностью в своих действиях, а сейчас в его горящих гневом глазах выглядит просто жалко, пытаясь за маской терпения скрыть свою неуверенность. «Неуверенность? Может, ещё и беспокойство? — Ники хочет истерически засмеяться от собственных мыслей, — Ты не был таким неуверенным, швыряя меня об стену. Так что тебе мешает теперь?». Может, его крик и вправду имеет более божественную силу, потому что Эрик медленными шагами отходит назад. В знак того, чтобы тот больше не появлялся здесь, думая, что он может вскрыться, Ники медленно отводит нож от своего горла, продолжая неотрывно наблюдать за ним. Дойдя до двери, Эрик ухватился за ручку, но не спешил открывать, пристально оглядывая его. — Ты действительно не хотел быть там или просто притворяешься? — всё же спрашивает он. — Умри, — вместо ответа выплевывает Ники, не собираясь отвечать на эту тупость. Как у него вообще хватило смелости задать этот вопрос после всего, что он на него вывалил? Ничего не ответив на это, Эрик выходит за дверь, закрыв её за собой. Потребовалось несколько мучительных минут, чтобы услышать отдаляющиеся шаги, и только после этого Ники прерывисто выдыхает. Ослабевшая рука разжалась, и нож, с оглушительным лязгом, рухнул на пол. Конверсионный лагерь — это религиозное больное место для желающих избавиться от гомосексуальности. Религиозное больное место для желающих. Для желающих. Ники прикрывает глаза ненадолго, надеясь, что это всё ему сейчас приснилось, затем снова открывает. Не приснилось. Все так же как и было раньше. Тени прошлого по прежнему преследуют его, чтобы добить, но добивать в нем уже нечего. Ничего не осталось. Лишь пепел и пустота. С трудом поднявшись на ноги, Ники прижал к себе дневник и кровоточащую руку. Встав с пола и так же медленно, словно в трансе, идёт закрывать дверь на замок. Снова, только на этот раз в комнате он будет точно один. У стола, дрожащей рукой, нашарил в нижнем ящике бинты. На промывание раны не оставалось ни капли сил, лишь бы перевязать. Аккуратно он делает неуклюжую версию повязки, предварительно протерев рану влажными салфетками. Прибрав все, он опустился на стул и невидящим взглядом уставился в столешницу. Никогда ещё в жизни ему не хотелось так сильно исчезнуть, как сейчас. Никогда в его сердце не было такой пустоты, которая была в нем прямо сейчас. Стул казался единственным якорем, удерживающим от окончательного падения, мышцы медленно атрофируются, хочется раствориться в этом дереве. Срастись единым целым, не дышать, не двигаться, не думать, не моргать. Сидеть и ждать, пока ты просто не исчезнешь, и тогда… Тогда должно стать спокойнее. Говорят, дети попадают в рай. Это стоит того, чтобы это проверить. Но сейчас хочется… Ничего. Абсолютно ничего. Можно ли хотеть ничего? Какую оно имеет форму? Скрип половиц на первом этаже с фоновым шумом выводит Ники из состояния, напоминающего млечный сон. Лёгкий поворот головы, и он смотрит на свою дверь ровно до того момента, пока не опускает взгляд на пол. Прямо посередине комнаты валяются пара кудрявых прядей. Клочьями и недалеко от него. Ники нерешительно поднял руку, пальцы зарылись в волосы, и тихий вздох сорвался с губ. «Черт, — грустно промелькнуло в его голове без особой тревоги, — похоже, у меня теперь есть чёлка». Решив удостовериться в масштабах катастрофы, постигшей его челку, Ники с трудом поднялся, опираясь ладонью о край стола, и побрел к высокому зеркалу в его комнате. Передние пряди, обрубленные неровной, скачущей линией, торчали волнами выше носа, едва прикрывая лоб огрызками по бокам. Опустив взгляд на свою помятую одежду, Ники оттягивает ворот футболки, затем быстро проделывает то же самое с рукавами, закатывая их до плеч и недоверчиво осматривая себя. Следов нет. Казалось, что его швыряли так, что несколько синяков или, по крайней мере, царапин должно было остаться, но их нет. Неужели Эрик предвидел это? Из-за прошлой потасовки у него было значительное количество мазков гематом и синяков на теле, которые успешно зажили. Но в этот раз на нём не осталось ни намека на издевательство, даже пылинки не было. «Блядство», — с горечью выдохнул Ники. У него нет доказательств, если он захочет обвинить в чем-то Эрика. А ему, если честно, очень хотелось насолить ему, особенно после сегодняшнего. Он перешёл чёрту. Зато теперь Ники все стало ясно — они точно не станут друзьями. Никогда.