Гадкий утёнок

Три дня и три ночи он не видел никого из семьи Клозе. Только стены, мятая кровать, тусклый свет из-за закрытых штор, которые он и не собирался открывать, куча патогенных микроорганизмов и пыль. И снова Ники чувствует себя должным попросить прощения за такой образ жизни и за запылённую комнату. Но, совести ради, он спускался несколько раз и помогал Рике готовить завтрак для уходящих на работу мистера и миссис Клозе. Это оказалось неожиданно увлекательным занятием: вырезать из фруктов причудливые фигуры и выстраивать еду в контейнерах с маниакальным перфекционизмом. Но больше ничего. Он все это время пролежал в своей комнате. Рика не сильно его беспокоила, только заходила два раза в день. Беспокойная девушка спрашивала, как он себя чувствует, и не хотел бы он сегодня выйти, и вместе с этим приносила ему еды. Он всегда отказывался есть, но всегда благодарил её. После этого доброго жеста он действительно чувствовал себя недостойным другом и человеком вообще. Но он не мог перестать думать о том, что он вообще творит и что здесь делает. Не именно здесь, а вообще здесь. Из-за этих мыслей само предложение о том, чтобы встать, пройти двенадцать шагов от кровати до двери, распахнуть ее и открыть свой рот, чтобы заговорить, вызывало у него такой ужас, вплоть до дрожи в теле и спазма в мышцах и голове. Такие простые действия спустя всего лишь пару дней, проведённых в изоляции, приравнивались к бегу вверх по горе Эверест, без страховки и одежды. Ники чувствовал себя ленивой, разлагающейся амёбой и не мог себе никак это объяснить. Что случилось? Я гнию заживо, и ничего не могу с этим поделать. Когда это закончится? Страдания или аритмия? Честно, Ники ставил на второе, но первое пришло быстрее. Он почти с этим смирился, хотя не ожидал, что сможет заставить себя не то чтобы очнуться, но и в принципе встать с кровати. А причиной этому оказалось то, о чем он вообще забыл на время. Точнее не что, а кто — Эрик. Причина легка и проста, как грецкий орех под молотом — он не может подохнуть таким образом, пока не выяснит с ним отношения. Именно мысль о неразрешенном конфликте с Эриком стала тем микроскопическим пинком, которого так не хватало, чтобы разорвать липкую паутину апатии. Тогда, шел третий по счёту день его бездействия, когда Ники сел в кровати, чувствуя, как кровь отливает от головы. Он закашлялся, прочищая горло, будто пытаясь выплюнуть затхлый воздух, скопившийся в легких за эти дни. Комната встретила его унылым полумраком и запахом несвежего белья и пыли. Могло быть и хуже. С трудом поднявшись, Ники, пошатываясь, направился в ванную комнату. Холодная вода, брызнувшая в лицо, немного привела его в чувство. Он взглянул на свое отражение в зеркале и на миг потерялся в шоке, но было в его внешнем виде что-то родное: осунувшееся лицо, запавшие глаза, обрамленные темными кругами, смятые складки на щеке от подушки. «Все не так уж и плохо», – подумал он рассеянно, зачесывая влажные волосы назад, невольно задев отросшую челку. Она всё ещё неплохо смотрелась на нем. Он помнил, как выглядел первые месяцы после лагерной терапии, и то было ужасным зрелищем, что даже мать оставалась провожать взглядами, смотря на него с болью и сочувствием. Но она никогда ничего не говорила. Все было ужасно настолько, что память стёрла множество моментов, и ему тяжело было вспоминать их время от времени, поэтому он старался вообще не думать об этом. Старался. Поэтому, в сравнении себя сейчас и себя прошлого, он выглядел вполне ничего. Лучше подумать об Эрике и его поступках. Если первому вторжению еще можно было найти рациональное объяснение – незнакомец в чужом доме, путаница, – то второму… никак. Отчасти он понимал, какую неразбериху пишет в своем дневнике: исповедь на страницах, от апатии и перепадов настроения, до… своих тайных рассматриваний красивых мальчиков. От всех уродливых подробностей адского лагеря, до его страха перед иконами, фантомных галлюцинаций, преследовавших в приступах горя и одиночества, и искренних предсмертных записок, написанных в эти приступы. Странно, но порой в момент написания этих записок он чувствовал облегчение. Не было горя или стыда, было некое радостное освобождение, словно он уже сделал это и теперь мог продолжать жить без этой огромной тяжести на душе. И все же, что бы ни таилось на страницах того дневника, никто не имел права вторгаться в его личное пространство, в его дневник. Это было его и только его. К тому же, судя по всему, Эрик даже не дочитал до конца, что было попросту оскорбительно. Какую бы опасность он ни увидел, он не имел права бездоказательно винить его в причастности к культу и прочей чуши. Да, ладно, бог с этим дневником! Его волновало другое. Больше всего Ники задели не обвинения, а слова о его лагере. Что-то внутри него болезненно дрогнуло, перевернулось и грохнулось на дно сердца. «Место для добровольных юношей, стремящихся к исцелению и переменам». «Добровольных». Ники передёрнуло, как и тогда, когда он впервые услышал эту гнусную ложь. Потому что это было неправдой… Ему отчаянно хотелось верить, чтобы хоть как-то оправдать случившееся, потому что его не спрашивали. Его, как ненужную вещь, бросили в машину, увезли за тридевять земель и заперли в тюрьме, где изо дня в день, всеми доступными способами, методично вдалбливали в голову мысль о его никчемности, о том, что он – лишь дьявольская скверна, недостойная даже права дышать. И вот теперь Эрик, не моргнув глазом, будничным тоном заявил, что мальчики – не мужчины, а именно мальчики, чьи вопли до сих пор эхом отдавались в его ночных кошмарах – шли на эту духовную, а порой и физическую гибель по собственной воле. Эти дети… Он сам был одним из них. Он сам был ребенком, затерявшимся в толпе таких же перепуганных душ, и с уверенностью мог сказать: НЕТ. Никто из них не хотел этого. Никто не заслужил подобной участи. Ники всегда это знал, но понял только сейчас. И это понимание пришло благодаря Эрику. У него были такие же глаза, как у него, когда они столкнулись в стычке в его комнате. Каким бы равнодушным циником и психопатом Эрик ни старался казаться, Ники заметил эту мимолетную вспышку – страх, гнев, шок и всепоглощающий скепсис, внезапно промелькнувшие в его взгляде после того, как их миры с грохотом столкнулись, обнажая суть их противоположных убеждений. Теперь Ники не мог сомкнуть глаз, преследуемый услышанным откровением. Возможно, именно эта внезапная лавина воспоминаний и спровоцировала ту истерику в комнате Рики, после чего на него напало апатичное несчастье, сбившее его с ног и на сутки приковавшее цепями к кровати. Какая бы из этих причин ни привела его в это состояние – это уже не имело значения. Он поставил себе цель и вообще поставил ее ещё очень давно. Игнорировать присутствие Эрика в доме более не представлялось возможным, особенно после того, как тот сам же нарушил молчание. У Ники был выбор, и он его сделал. Искренне надеясь, что это был правильный выбор. Перед встречей он умылся, взглянул на себя в зеркало и, понюхав футболку, решил ещё и помыться. Благоразумно после душа он сменил одежду. В свежем теле, с очищенным разумом, он почувствовал неуловимую легкость. В горле застрял ком, готовый вырваться наружу горькими слезами облегчения. Эти три дня тянулись мучительной вечностью в сырой комнате, в компании собственных гниющих мыслей. Легкий душ и несколько дыхательных упражнений, казалось, вернули искру жизни в его уставшее тело. Решив, что привел себя в относительный порядок, Ники покинул комнату. В доме царила настороженная тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов в гостиной. Он знал, что Эрик сегодня дома, заперт в своей комнате, как всегда. Куда ему ещё деваться? Общежития закрыты на каникулы. К тому же он ещё и не переехал. Поэтому, глубоко вздохнув и собираясь с силами, он двинулся к его двери. Вся уверенность и звенящая пустота мыслей вмиг испарились, стоило ему поднять руку для стука. Он попытался придать ударам уверенность, но рука предательски дрогнула, а в груди всё сжалось от волнения. Страх был не из-за него. — Открыто, – услышал он приглушенный голос Эрика. Как и при первой встрече, где-то сжалась наивно порхающая бабочка на глубине его живота. Конечно, в первую очередь он пришел с целью поругаться с ним, ну и выяснить отношения по-мужски. Но при всем этом он не мог отрицать его привлекательность. С объективной точки зрения, Эрик выглядел неплохо. И только. Ники больше не думает об этом и, решительно открыв дверь, входит в комнату. Почти сразу ему захотелось выйти и глубоко рассмеяться или страдальчески застонать. Он пока не решил. Их с Рикой, вероятно, перепутали в роддоме, и если это не заметно по внешнему виду, то точно по состоянию их комнат. У его подруги она была яркая, творческая комната для идентично творческой натуры, наполненная историями, рукоделиями и вообще самая яркая и лучшая на свете. Барахолка Тао однозначно завидует её состоянию. А вот комната Эрика выглядит так, словно сюда только переехали. Тут довольно просторно, даже очень, и светло из-за открытых штор и хорошего освещения, причем правильного. Но как-то пусто и слишком всё в порядке. Перфекционистский псих. Эрик сидел за столом, склонившись над тетрадями формата А4 при тусклом свете настольной лампы. Он поднял взгляд, и их глаза встретились. В этот раз в глазах Эрика не было ни страха, ни гнева – лишь тихая настороженность, искусно замаскированная под нарочитое безразличие. Теперь он замечает его явно и даже чувствует. — Я пришёл, чтобы с тобой поговорить, — твердо произнес Ники, с трудом усмиряя дрожь в голосе. Никто не будет его слышать и слушать, если он будет не уверен в том, что говорит. Эрик медленно кивнул, сложив руки на груди и приподняв бровь. — Говори. Ники собрался с духом, прежде чем начать. Он знал, что должен быть прямым и честным, если хочет хоть чего-то добиться. Но тут он осознал, что не знает чего именно хочет добиться. Выбить из Эрика признание? Так Ники и так знает и понимает, что тот не прав, во всем. Заставить его извиниться? Ему никогда они не были нужны, по крайней мере, он их никогда не получал, и одно-единственное ничего бы не изменило… Так зачем? За справедливостью? Он, мать его, ходячий суицидник и жалкий отброс из религиозной семьи. Чего он вообще может… — Ты из-за своей писанины? Ники вздрогнул, поняв, что снова заблудился в своих мыслях, и моргнув кивнул, потому что вообще-то да. Именно из-за этого случая он и пришел сюда. Первый его не волновал, он же нехило так въебал Эрику, так что до сих пор видит пятно и лейкопластырь на голове того. Это зрелище немного успокоило, как и то, что Эрик любезно подтолкнул их к разговору. — Не писанина, а дневник, — тактично поправил Ники и, сглотнув, кивнул тверже, — Вообще-то, да. Ты… Ты не имел права его брать и читать. И вообще- — Хорошо, — легко согласился Эрик. На мгновение в комнате повисает тишина. Или сердце замедлилось в работе? — Что..? — растерянно выдохнул Ники. Он, конечно, не идиот и всё прекрасно слышал, но неужели всё так просто? — То, — парировал Эрик и, недовольно поджав губы, добавил, — Ты прав, я не прав. Это все, о чем ты хотел поговорить? Ники непонимающе моргнул. Быть не может. Это что, розыгрыш? Он опешил, ожидая чего угодно: отрицания, споров, игнорирования, насмешек, угроз, оправданий, но никак не столь быстрого признания вины. Пришел, готовый к яростной схватке, а его обезоружили одним словом и красивыми глазками. Вот же сука. — И все? — переспросил он, все еще не веря происходящему. — Никаких "но", никаких объяснений? Просто признаешь, что был не прав? Эрик откинулся на спинку стула и посмотрел на Ники с каким-то странным выражением. В глазах не было ни злобы, ни насмешки. Лишь усталая отрешенность, даже смирение. Поражение. Его бы даже стало как-то жалко, если бы Ники понимал, откуда это поражение. — А что еще ты хочешь услышать? — спросил он, пожав плечами. — Я признаю, что поступил неправильно. Я взял твой дневник, прочитал его. Это было вторжение в твою личную жизнь. Я сожалею об этом. Больше я тебя не потревожу. Ники молчал, переваривая услышанное. Он все еще не мог поверить, что все завершилось так легко и просто. Часть его по-прежнему жаждала битвы, рвалась выплеснуть накопившийся гнев и обиду. Но другая часть… А насрать. Не было никакой другой части. Его слова не стоят и фунта сейчас. Эрик сам поставил требования и сам извинился за дневник, отлично, молодец! Но Ники пришел не только из-за этого. Он, блин, хочет узнать, что тот знает о лагере, и не уйдет, пока хоть что-то для себя не поймет. — Ладно, хорошо, — тихо пробормотал он, прищурившись, — Для начала, мне всё равно на этот дневник и на то, что ты, не спросив разрешения, его прочитал. Это было почти правдой, но не всей. — Но мне не плевать на то, что ты обозвал меня сатанистом или причастным к культу, неважно. Это было оскорбительно! — Он медленно двинулся к Эрику, чувствуя, как вскипает злость. — Мне не плевать на то, что ты чуть не убил меня, причём дважды. Но снова ладно, опустим случай в подвале. И раз уж ты сейчас, признаёшь свою вину, то объяснись до конца: что, в твоём понимании, означают конверсионные лагеря и терапия, и с чего ты своими микроскопическими мозгами решил, что все эти пытки происходят на добровольной основе? Тяжело дыша, он видел, как затрепетало напряжение в плечах Эрика, и мысленно позлорадствовал, что загнал его в угол. На долю секунды он почувствовал себя защитником говоря за всех кто был в этом лагере. Но недолго. Злобы как таковой не было, только страх в ожидании услышанного. Он всё ещё надеялся, что его хотели задеть, обидеть — это было бы легче перенести, нежели если бы то было правдой. Эрик, казалось, на мгновение застыл, словно его застали врасплох. Он отвёл взгляд, и Ники заметил, как напряглись его скулы. Тишина в комнате стала давящей, нарушаемая лишь нервным сглатыванием и прерывистым дыханием Ники. — Отвечай, — прохрипел он. Даже мольба звучала бы не так чисто, как его просьба. Он хочет услышать. Ему это нужно услышать больше всего. Невыносимо жить в вечной лжи, он устал. Пусть хоть кто-то будет с ним честен. Эрик захлопнул тетрадь и откинулся на спинку стула. Взгляд устремился в невидимую точку, но Ники уловил в глубине глаз непривычную нерешительность. Сердце тревожно сжалось, он приготовился к худшему. Хотя никогда не был к такому готов. — Других я не знал, — выдохнул Эрик. Это звучало как признание, у Ники перехватило дыхание. «Других?» – пронеслось в голове у Ники. Стиснув зубы, он заставил себя унять учащённое сердцебиение, сохранять хладнокровие и дослушать. Эрик поднял глаза, словно оценивая, как воспримет услышанное, и продолжил: — Лагерь, о котором ты говоришь… Это лишь один из тысяч филиалов, разбросанных по всему миру, — не он один сжал зубы. В комнате стало заметно душно, — Подобные "учреждения" процветают и в Германии. Ники сглотнул и кивнул, показывая, что слышит и понимает. Информация была не новой, он знал об этом по слухам и рассказам ребят из лагеря, но услышать это подтверждение вслух было равносильно приговору, поэтому замер, пряча руки за спиной, стараясь унять дрожь при упоминании этих тюрем. — Несколько лет назад, когда я ещё учился в школе, мой одноклассник совершил каминг-аут, не по своей воле, а из-за издевательств. После чего он попросил, буквально умолял родителей отправить его на конверсионную терапию. И, знаешь, они согласились. И он… так гордился этим! Расхвастался перед всем классом, что едет в место, где из него сделают нормального мужика, — Эрик заглянул ему в глаза, в которых Ники заметил, как мелькнула тень воспоминаний. Не самые приятные воспоминания, — Как ты понимаешь, он поехал туда добровольно, а вернулся совершенно другим человеком. Конверсионные лагеря — это не просто место, в котором по щелчку пальца тебя делают удобным для общества и идеальным для традиционных отношений. Это место — чистая мясорубка, перемалывающая личность в труху. Ники этого не забудет. Он никогда этого не забудет, даже если сможет пережить, то жить как раньше вряд ли сможет. — Мужлан, каких на мусорке легко найти можно, — неожиданно усмехнулся Эрик, заставив Ники снова сосредоточить на нём своё внимание, — Стал тем самым примерным гетеросексуальным парнем. Раньше таких слов никто не говорил, особенно ровные пацаны. Он просто стал "нормальным" среди своих. Понимаешь, о чём я? Рассеянно он кивнул. Нормальный — это как его отец, только бывает лучше, а бывает хуже. У него не то чтобы много примеров было в жизни, поэтому и сравнивать не с кем. Но к чему клонит Эрик? — Я не понимаю… — прошептал Ники. — Сейчас поймёшь, — Эрик покачал головой и ровным голосом продолжил: — Этот "нормальный" начал строить свою нормальную жизнь и всё как по шаблону. Разумеется, у него были девушки. Много девушек. Всё шло как по маслу, идеальная, безопасная жизнь, но ты же понимаешь, – Эрик пронзил его взглядом, в котором читалось сочувствие и предостережение, – что то, что заложено в тебе с рождения, невозможно вытравить никаким местом. У Ники сбилось дыхание. Он скривился от отвращения, надеясь, что до Эрика дошло, что если тот не перестанет намекать на него, то рискует получить новое сотрясение. Возможно, последнее. — Разумеется, у него сорвало крышу. Он перестал понимать себя, свои поступки. Но кому какое дело? Одним геем больше, одним меньше… Родителям и подавно было наплевать. Идиоты, – прошипел Эрик. – Однажды от него забеременела старшеклассница. Он был всего на год младше, но, видимо, это стало последней каплей. Родители с обеих сторон возражать не стали – они так дорожили своими жалкими традиционными ценностями, что напрочь забыли о желаниях собственных детей. Девчушка тоже умом не блистала, наверное, поэтому её так спешили выдать замуж. Когда родился ребёнок, мальчик, славный такой…, девушка переехала в его дом. Он был больше и богаче, а родители девушки обещали помогать и навещать их как можно чаще. В первую очередь, на дне рождения маленького наследника – сына. Теперь они одна семья. Какое счастье! – с сарказмом протянул Эрик. – Но оно было недолгим. Знаешь, что произошло дальше? Ники отрицательно покачал головой. Он мог только догадываться, но от самой истории его уже тошнило. Она была пропитана ложью и лицемерием, и Ники стало невыносимо, когда он представил себя на месте этого "нормального мальчика". А ведь он тоже… Почти стал нормальным. Хотел ради семьи. — Этот нормальный парень окончательно слетел с катушек. Он изнасиловал своего новорождённого ребёнка, убил и закопал в лесу. До этого он частенько изменял своей жене и насиловал других парней. Не по похоти, а из-за злости. Ники отшатнулся от него в ужасе. — Что ты несёшь?! — В тот же день он зарезал своих родителей и две недели пытал свою девушку, на тот момент уже жену, — Эрик подпёр подбородок рукой, задумчиво отведя глаза, — Они довольно быстро расписались, по залёту же. Но самое интересное было в том, что этот парень не остановился. Он пытался принести свою жену в жертву небесам, чтобы те вернули ему его "свободу". Угадай с трёх раз, кто отобрал его свободу? Зажмурившись, Ники замотал головой. Кошмар. Это не может быть правдой. Его просто хотят запугать, запутать. Ники же не может стать таким… Он никогда не думал о том, чтобы причинить другим вред, зная и прекрасно понимая, что ему, когда-то слабому сделали больно. От понимания, что он мысленно сравнивает их мурашки пошли по телу. Он знает ответ. И тот парень знал. И Эрик тоже знает. — Лагерь… Эрик хлопнул в ладони, аплодируя ему, словно только что рассказал анекдот. Так, словно не рассказывал эту ужасную историю. Так, словно его это вообще не волновало. — Правильно. Лагерь — место лишения идентичности и свободы. То, что там вложили ему в голову, и свело его с ума. А теперь найди связь между этой историей и твоими записями о том самом месте. Ники всхлипнул, понимая, к чему он клонит, и замотал головой снова. — Нет! Я не такой! Эрик встал из-за стола и медленно направился к нему. Ники попятился назад, готовый в любой момент развернуться и бежать. Ужас, боль, отрезвляющее отрицание обрушивались на него, словно удары молота, а от услышанного нутро болезненно скручивало в тугой узел. Захотелось вырвать его и вызвать рвоту гниющими внутренностями. Но следующие слова заставили его не спешить с выводами: — Я знаю. В этом-то и дело. С мокрыми глазами и дрожащими губами он поднял глаза. Взгляд Эрика, как и его слова, был искренним и чистым. Была твердость в его словах и некоторая жестокость, но лживости как таковой не было. Он смотрел на него и видел осознание в чужих глазах, искренность и… раскаяние? Всё сегодня Ники сбивало с толку, ужасало и пугалом: и свои чувства, и эта история про парня и его бедного ребенка и семью. Но больше всего сбивал вылизанный до неприличия идеальный голос Эрика, который так легко затянул его в эту бездну ужаса своими рассказами, а затем поверг в состояние оглушительного шока своими признаниями. — Ты не такой, — произнес Эрик задумчиво, но с непоколебимой уверенностью, — ты не из тех, кто добровольно полез бы в эту ёбаную клоаку. Теперь я это вижу и понимаю. Я не должен был делать поспешных выводов насчёт тебя, но твой дневник, честно говоря… нечто. — Ты даже не дочитал его до конца, — прохрипел он, подняв мокрые глаза на него и, увидев вопрос, пояснил: — Дневник. Ты не дочитал, и все равно ты сравнил… У него не было слов, чтобы выразить это. Пагубные мысли залезли в его голову напрямую, показывая, какая жизнь бы ему светила, если бы он не уехал. Эрик тяжело вздохнул, и Ники мельком уловил в его взгляде проблеск проснувшейся совести, тень стыда. — Да, сравнил, — признался он, — К сожалению, а может, и к счастью, но было больше не с чем. Ники опустил глаза. Поражение зияющей дырой в груди болело и зудело. Поименно он вспоминал каждого напуганного мальчика в своем лагере и, узнав о том, что кто-то, а возможно, очень многие видят в них опасность и монстров, а не жертв, просто разрывало ему сердце. А ведь, оказывается, были и добровольцы. Были и те, кто на все это были согласны. Его затошнило, пришлось сделать немыслимое усилие, чтобы сдержать рвоту в себе. — Я никому не рассказывал эту историю. Медленно подняв голову, Ники исподлобья, нехотя искоса взглянул на Эрика. Смотреть совершенно не хотелось. — А тебе рассказал, — тот потер шею ладонью, глядя на него с грустью, — потому что я должен был это сделать. Должен был объясниться перед тобой ещё раньше. Мне искренне жаль, что я принял тебя за одного из них. Нужно было узнать тебя лучше. Воспоминания вернули его к их первому знакомству. Ники опустил взгляд останавливаясь где-то на уровне его плеча. Смотрел он сквозь, будто и не видел вовсе, а в голове лишь эхо. — Подумал, что ты ищешь ту нормальность, которой добился и он, — Эрик осторожно положил руку ему на плечо. Ники едва заметно вздрогнул, лишь сильнее сжал губы, — Но я облажался. И все, что ты сейчас услышал, – правда. Я рассказал тебе это не для того, чтобы напугать, а чтобы ты понимал, какие люди бывают. Я ошибся насчет тебя, а ты не знал о существовании таких, как тот «нормальный» парень. Тишина, воцарившаяся на мгновение, показалась Ники долгожданным спасением. Он хотел, чтобы она длилась вечно. Он готов был стоять так с Эриком в тишине, ни о чем не думая. Любые мысли в такой ситуации казались отвратительными. — Ты имеешь полное право меня ненавидеть и игнорировать до конца твоего учебного года, но прошу, прости меня, Ники, и пойми. Я не могу вернуть назад то, что сделал. Я не могу заставить тебя забыть мои слова. Но я могу попытаться исправить свою ошибку. У меня правда не было желания причинить тебе боль. Ники отвернулся, скользнув взглядом по настенным часам, напоминающим те, что продавались на барахолке у Тао, только более современным. Он готов был слушать их монотонное тиканье вечно.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

— Ники, ты меня слышишь? Нет. Он не хотел. Не хотел слышать ни единого звука, ни йоты правды. Мир сузился до размеров черепной коробки, и в этом тесном пространстве билась лишь одна мысль: не готов. Не готов выслушивать этот бесконечный поток извинений, хотя вины на Эрике не было. Ники понимал это, осознавал их с тем парнем болезненное сходство: они оба сошли с ума, просто разными путями. Жалеть их обоих было не за что. И вряд-ли кто-то будет. — Ники. Легкое касание к плечу вернуло его в реальность. Слезы хлынули потоком, и в следующее мгновение он ощутил себя в крепких объятиях. Эрик едва успел его подхватить. Он всхлипнул, забыв о приличиях, не заботясь о том, что испачкает чужую одежду. Сейчас это было неважно. Пустота, ужасающая, всепоглощающая пустота расползалась внутри, отравляя каждый вдох. Ники зарылся лицом в плечо, рыдая всем телом. Казалось, вот-вот потеряет сознание или, что еще хуже, слегнет в кровать. Снова, но уже на долгие недели. — Прости. Сжимая себя руками поперек живота, он пытался хоть как-то унять боль, потому что обнять Эрика было выше его сил. Судороги терзали изнутри от сдерживаемого рыдания. Казалось, не только душа, но и тело кричит от боли. Монотонное тиканье часов — этот успокаивающий, убаюкивающий ритм — сейчас раздражал, мешал сосредоточиться, думать. Он так злился. Злился на Эрика. Злился на родителей, что заставили его через все это пройти. Злился на всех, а все это время в нем видели опасное животное, которым он мог бы стать. А ведь он так хотел быть другим! Хотел жениться на набожной католичке, чтобы родители им гордились, любили его, как прежде. Хотел семью, как по страницам Домостроя. Хотел быть нормальным. Только это бы ничего не изменило, и парень из рассказа Эрика — яркое тому подтверждение. Все, что он делал, как бы не скрывался от родителей и не встречался с девушками ради них, в конце концов, могли свести его с ума и сейчас ему страшно и мерзко от себя как никогда. Он ничем не лучше. Он теперь вообще не понимает кем хочет быть и чего хочет. Каждый шаг казался преступлением. Каждое неверное слово, неверное действие и ВСЕ! И теперь он не жалкий ребенок и не человек искренне желающие всем добра, а себе лишь капельку свободы, возможность любить. Один проёб и все будут вспоминать какого-то слетевшего с катушек парня из “того самого лагеря” и тыкать на него и других пальцем. — Ну прости! Прости меня, пожалуйста! — чуть ли не взмолился Эрик, в его голосе звучал испуг, отчаяние. — Ники? А Ники безмолвно рыдал, не в силах вымолвить ни слова. Искренность, с которой Эрик просил прощения, лишь усиливала боль. За что? За что он извиняется, если и так все объяснил? Часы продолжали отсчитывать время, напоминая о том, что жизнь не ждет, что она идет своим чередом. Тик-так. Тик-так. Тик-так. И в этом монотонном стуке ему слышался упрек. Ники сглотнул, давясь слезами. Он отстранился, грубо вытирая слезы тыльной стороной ладони. Лицо горело, глаза опухли. Он ощущал себя словно разбитым сосудом, из которого выплеснули все содержимое. Поднял взгляд на Эрика, в чьих глазах плескалось искреннее сожаление и растерянность. Впервые он видел его таким. «Вряд ли он понимает», — пронеслось в голове Ники. Он не понимает, что разрушил. Что пробудил. Что своими словами вытащил на поверхность то, что он так отчаянно пытался скрыть: страх, ужас, осознание потенциальной тьмы, скрытой внутри. Осознание того, кем он мог бы стать, и того, кем его видели другие. Воспоминания о мертвых, ни к чему не причастных детях, которых после всего пережитого могли бы счесть опасными для общества. Он сделал шаг назад от Эрика и, шмыгнув носом, быстро потер глаза. — Хорошо, — повторил он тише, стараясь придать своему голосу хоть какую-то уверенность, но застывший взгляд и мертвенность его вида только отталкивала. — Я не злюсь на тебя. Я вообще не злюсь. Всё вокруг перестало иметь какие-либо значения. Теперь совсем. Ему было необходимо, чтобы Эрик перестал извиняться. Каждое слово раскаяния обжигало сильнее любого оскорбления, каждый раз напоминая, что он не заслуживает этой человечности, этого сочувствия. И не сразу, но Эрик убрал руку с его плеча. Он всматривался в него, словно пытаясь разгадать загадку, но сказать ничего не решался. Да и Ники не собирался ничего объяснять. Всё и так понятно, предельно ясно. Хотя, честно говоря, он и сам до конца не понимал, что сейчас чувствует. Слишком много всего и ничего одновременно. — Ники, — осторожно прошептал Эрик, все еще держа руки на весу, словно боясь снова прикоснуться. Он покачал головой, не находя слов. Он просто хотел, чтобы все это закончилось. Хотел домой, хотел уйти. Хотел зарыться под одеяло и забыть все, как страшный сон. Хотел, чтобы кто-то просто обнял его и сказал, что все будет хорошо. Хотел чтобы кто-нибудь его заверил, что все у него будет прекрасно. Но никого не было рядом. Только Эрик, с его раскаянием и грустным, но таким острым взглядом. И тиканье часов, отсчитывающее секунды до неминуемой истерики. Медленно, словно в тумане, он развернулся и направился к выходу из комнаты. — Ники. В этот раз голос прозвучал тверже. Он обернулся, надеясь, что не услышит новых извинений или допросов. Он просто не сможет ответить. Пробежавшись по нем взглядом, Эрик что-то заметил, поэтому отвернулся от него вовсе и, повернувшись спиной, бросил через плечо: — Отдохни и приведи себя в порядок, — голос монотонный и уставший, каким он рассказывал о смерти четверых людей совсем недавно, — ты ужасно выглядишь. Ники слабо улыбнулся, глядя, как тот перекладывает тетради. Он отдыхал последние три дня и не знал, куда ему отдыхать ещё больше и заслужил ли он это вообще. Но если честно, не отказался бы от еще одного. Не произнеся ни слова, он кивнул Эрику, понимая, что тот этого не видит, и неслышно покинул комнату. Бессознательно он шел по коридору, стараясь дышать ровно, не позволяя слезам снова прорваться. Это оказалось на удивление легко. Слез больше не осталось. Словно во тьме он, добравшись до своей комнаты, рухнул на кровать. Впервые в жизни извинения, которые он получил, оказались хуже самих поступков. Он лежал неподвижно, прислушиваясь лишь к своему тяжелому дыханию и тихому стуку сердца. Внутри всё сжималось, а потом разжималось и замирало. Каждый вздох как последний, не давал ему ни ясно мыслить ни дышать. В этот момент он понял, что ни одна боль, ни одна — ни физическая, ни душевная — не сравнится с той, что сейчас разрывала его изнутри. Надежды на то, что когда-нибудь всё изменится больше нет. «Всё это просто сон», — подумал он, закрывая глаза. И просыпаться больше не хотелось.