Гадкий утёнок

Утро пришло неожиданно. Не как рассвет — медленный, обещающий надежду, — а как внезапное включение яркого, беспощадного света в комнате, где ты пытаешься спрятаться от самого себя. Ники открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, кто он и где находится. Потолок был чужим, белым, с едва заметной трещиной, уходящей от люстры к углу. Он изучал эту трещину с таким сосредоточенным вниманием, будто от этого зависела его жизнь, лишь бы не думать. Не вспоминать. Тело отозвалось тупой, ноющей болью в самых неожиданных местах — напоминание, которое врезалось в реальность быстрее любых мыслей, острым, стыдным скальпелем. Вчера. Тесная кладовка. Тао. Запах пыли и старого дерева, смешанный с чужим, пряным одеколоном. Обратная дорога, где мир казался плоской декорацией. Душ. Обжигающий, до красноты, которым он пытался смыть с себя не только чужие прикосновения, но и собственную слабость. Ещё один позор в его жизни. Всё это накатило единой, тяжелой, как ртуть, волной, от которой перехватило дыхание и сдавило горло спазмом. Ники зажмурился, вдавливая ладони в глазницы до появления цветных пятен, пытаясь задавить воспоминания силой. Но они только крепли, обрастая чудовищными, ненужными деталями. Звук собственного сдавленного, испуганного дыхания. Сухие, горячие ладони Тао на его талии. Острая, режущая боль, от которой хотелось сжаться в комок, но он терпел. Терпел, потому что думал, что это и есть цена свободы. Идиот. Он сел на кровати, и резкое движение отдалось болью в пояснице, заставив его зашипеть сквозь стиснутые зубы. Комната поплыла перед глазами, но это была уже знакомая, почти привычная диссоциация — легкая отстраненность, спасительный туман, позволяющий смотреть на себя со стороны, как на персонажа в дешевом фильме. «Я — это я. Моё тело лежит в кровати. Оно болит. Сейчас утро. Надо вставать». Мантра не помогала. Тело слушалось плохо, казалось ватным, чужим, но он заставил себя подняться. Рваные, неровные движения. Ноги дрожали. Вчерашняя одежда, которую он наспех запихнул в пакет в ванной и спрятал под раковину, ждала своей участи, как улика на месте преступления. Он вытащил пакет, поморщился от одного только вида мятой ткани и, стараясь не дышать, не глядя, сунул содержимое в стиральную машинку, стоявшую в подсобке рядом с кухней. Насыпал порошок щедрой рукой, будто пытаясь химией вытравить память, и включил. Гул воды и мерное вращение барабана были успокаивающими. Хоть что-то в этом мире работает как надо, без сбоев и истерик. Рика уже была на кухне. Она сидела за столом, поджав под себя ногу, с чашкой остывающего чая и раскрытой книгой, но Ники видел, что она не читает. Её взгляд был расфокусирован, она просто водила глазами по строчкам, думая о чём-то своём, может быть, о нём. Увидев его в дверях, она вздрогнула, словно её застали врасплох, отложила книгу и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неуверенной, вопросительной, в уголках губ залегла тень тревоги. — Доброе утро, — сказала она тихо, почти шепотом, будто боялась спугнуть его хрупкое равновесие. — Ты как? — Нормально, — автоматически ответил Ники, плюхаясь на стул напротив. Голос прозвучал хрипло, картонно. Он знал, что звучит неубедительно, но сил на большее не было. Лицо, наверное, было серым, под глазами залегли синие тени. — Ты как? — Отлично, — ответила Рика, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на грусть. Она кивнула, принимая его ложь, как вчера, как, наверное, принимала бы и дальше, если бы он продолжал врать. Она подвинула к нему тарелку с аккуратно нарезанными бутербродами с сыром и ветчиной и чашку — сегодня в ней был не просто кофе, а кофе с молоком, горячий, сладкий, как она любила делать. Ники отпил глоток, чувствуя, как обжигающее тепло разливается по пищеводу, но так и не достигает той ледяной, зияющей пустоты в груди, где, казалось, поселился сквозняк. Рика помешивала ложечкой свой чай, хотя сахара там уже давно не осталось. Металл тихо звенел о фарфор — единственный звук, нарушавший тишину. Она явно что-то хотела сказать, но не решалась. Наконец, не поднимая глаз, она произнесла: — Сегодня Эрик приедет. Ники замер с чашкой у рта. Рука дрогнула, и горячая жидкость плеснула через край, обжигая пальцы. Он не почувствовал боли. — За книгами, — продолжила Рика, всё так же глядя в кружку. — Я ему написала, спросила, может, он заодно захватит что-то из твоих канцтоваров, если ты не всё купил. Ты же вчера ходил. Последняя фраза прозвучала как утверждение, но в ней крылся невысказанный вопрос. Она осторожно, на цыпочках, подбиралась к правде, которую он так тщательно скрывал. — А? — только и смог выдавить Ники, чувствуя, как кровь отливает от лица, а в ушах начинает шуметь. — Ну, ты же вчера ходил в магазин, — повторила Рика, наконец поднимая на него взгляд. В её карих глазах, таких обычно ясных и живых, сейчас плескалась тревога и мягкое, но настойчивое желание понять. — Я подумала, если чего-то не хватило, он мог бы захватить по дороге. Он всё равно едет мимо торгового центра. Ну, знаешь, чтобы ты не таскался лишний раз. Она лгала. Или, по крайней мере, не договаривала. Она хотела, чтобы они поговорили? Чтобы Эрик, со своей грубой прямотой, вытянул из него правду? Или просто искала повод для их примирения? Ники не знал. Он вообще перестал что-либо понимать. — А-а-а… — протянул он, судорожно сглатывая. Горло пересохло мгновенно, язык прилип к нёбу. — Хорошо. Круто. Спасибо. Правда, не стоило… — Да брось, — Рика отмахнулась, но в её жесте не было обычной лёгкости. Она снова опустила глаза, покусывая губу. Повисла пауза, густая, как кисель. Ники чувствовал, что она ждёт. Ждёт, что он скажет что-то ещё. Признается. Попросит помощи. Но он молчал, вцепившись в горячую кружку, как утопающий в спасательный круг. — Ники, — начала она снова, и в её голосе появилась та самая стальная нотка, которая делала её похожей на брата. — Ты в порядке? Бледный какой-то. — Да, — он заставил себя улыбнуться, растянув губы в подобии улыбки. Улыбка вышла жалкой, больше похожей на гримасу боли. — Просто не выспался.... Пойду собираться. Он встал, едва не опрокинув стул, и почти выбежал из кухни, чувствуя спиной её прожигающий, полный боли и невысказанных вопросов взгляд. Он был трусом. Худшим из трусов. Она была готова его слушать, а он сбегал. На лестнице он остановился, прислонившись лбом к прохладной стене, и попытался отдышаться. Дыхание вырывалось из груди рваными, сиплыми толчками. Глупо. Всё это глупо. Никто ничего не узнает, если он сам не скажет. А он не скажет. «Он скажет?» «Нет. Ни за что. Нахуй надо?» Самовнушение помогало слабо, но он цеплялся за него, как за соломинку.

***

Школа в этот день была пыткой особого рода. Обычная тревога новенького, липкий страх перед чужими оценивающими взглядами — всё это отошло на второй план, вытесненное навязчивым, пульсирующим ощущением, что все всё знают. Что на его лбу огненными буквами горит клеймо: «Шлюха». Он сидел на уроке, уставившись в доску невидящими глазами, и механически водил ручкой по тетради, выводя какие-то каракули, не имеющие отношения к словам учителя. Голос фрау Шмидт доносился как сквозь толстый слой ваты, превращаясь в монотонный, бессмысленный гул. В голове было пусто и одновременно чудовищно шумно — там, в темноте, бесконечным циклом прокручивались обрывки вчерашнего вечера, сталкиваясь с обрывками сегодняшнего утра. Лена на перемене подошла к его парте, теребя в руках брелок с каким-то аниме-персонажем. — Привет, — начала она неуверенно, покосившись на Сусанну, которая делала вид, что увлечена своим кнопочным телефоном. — Ты чего такой кислый? Случилось что? — Нет, — отрезал Ники, даже не повернув головы. Он смотрел в окно, на серое, затянутое тучами небо, которое идеально соответствовало его внутреннему состоянию. — Может, в столовую сходим? — не унималась Лена. — Там сегодня штрудель дают, слышала? С яблоками. — Не хочу. — Ну, ладно… — она помялась ещё секунду, переглянулась с Сусанной, которая едва заметно пожала плечами, и отошла. Ники видел краем глаза, как они склонились друг к другу и зашептались. Это взбесило его до скрежета зубов, но он не подал виду. Пусть шепчутся. Пусть думают что хотят. Ему плевать. Йонас, на удивление, не спал. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, на то же серое небо, что и Ники. В его позе не было ни грамма напряжения — мощное тело расслаблено, руки сложены на груди, широкие плечи чуть ссутулены. Бритый затылок, тяжелая линия челюсти, грубые черты лица, которые в покое казались почти каменными. Но в этом спокойствии, в этой полной отстранённости от школьной суеты было что-то невероятно притягательное для Ники. Йонас был единственным островком стабильности в этом зыбком, ненадежном мире, полном перешёптываний и оценивающих взглядов. Ники поймал себя на мысли, что с жадной, почти болезненной завистью наблюдает за ним. Завидовал этой способности просто выключиться, отгородиться от всех непроницаемой стеной молчания, уйти в себя и не чувствовать, не думать, не бояться. И с тем же спокойным, механическим равнодушием включиться обратно, но так и остаться за этой стеной. Сегодня расписание у них с Рикой не совпало, и после уроков он плелся домой один. Ноги гудели, в висках стучала тупая, изматывающая боль, но каждый шаг неумолимо приближал его к дому, где его ждал Эрик. Или не ждал. Может, его уже нет. Может, он уже уехал. Ники цеплялся за эту мысль, как за спасительную, хотя где-то в глубине души понимал, что надежда призрачна. Он шёл медленно, нарочно растягивая время, разглядывая трещины на асфальте, облетающие листья, свои собственные стоптанные кеды. Вокруг было серо и сыро, пахло приближающимся дождём и выхлопными газами. Обычный день. Самый обычный, серый, ничем не примечательный день. В такой день ничего плохого случиться не может. Может? Надежда рухнула с оглушительным треском, как только он завернул за угол и увидел знакомый автомобиль, припаркованный прямо у калитки. Тот самый темно-синий «Опель», на котором они ездили к Тао. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, крупной, неровной дрожью, мешая дышать. К горлу подкатила тошнота. Ладони мгновенно вспотели. Он вошел в дом, стараясь двигаться бесшумно, как вор, как тень. Каждый шаг давался с трудом, половицы предательски поскрипывали под ногами. Из гостиной доносились приглушенные голоса — Рика и Эрик. Рика говорила быстро и эмоционально, судя по интонациям, о чем-то увлеченно рассказывала. Эрик отвечал редко, короткими, низкими фразами, в которых слышалась ленивая, снисходительная усмешка старшего брата. Ники на цыпочках двинулся к лестнице, вжав голову в плечи, надеясь проскользнуть незамеченным, раствориться в воздухе, стать невидимым. Оставалось всего три ступеньки. Две. Одна. — Ты чего как вор крадешься? Голос Эрика прозвучал так неожиданно и так близко, что Ники подпрыгнул на месте, едва не свалившись с лестницы. Сердце, кажется, остановилось, а потом рухнуло куда-то вниз, в живот. Эрик стоял в дверях гостиной, небрежно прислонившись плечом к косяку. В одной руке он держал дымящуюся кружку с кофе, другая была засунута в карман джинсов. На нём была простая, но ладно сидящая серая футболка, подчеркивающая ширину плеч и рельеф мышц на руках, и потертые джинсы. Взгляд — спокойный, чуть прищуренный, изучающий, но, кажется, более приветливый, чем обычно. От него исходила аура ленивой, уверенной силы, от которой Ники всегда становилось не по себе. Ники замер, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. В голове была ватная пустота. — Я… не крадусь, — выдавил он, и голос предательски дрогнул, сорвавшись на петушиный фальцет. Он тут же нахмурился, пытаясь придать лицу насупленное, независимое выражение, но щеки уже предательски заливал жаркий румянец. — Ничего я не крадусь. Просто… тихо иду. Эрик хмыкнул, сделал глоток кофе, не сводя с него глаз. В этом взгляде не было враждебности, но была какая-то новая, пугающая внимательность. — Ладно, — наконец сказал он, равнодушно пожав плечом, и кивнул в сторону гостиной. — Рика сказала, ты вчера ходил за канцтоварами. Нашел всё? — Да, — Ники судорожно сглотнул. В горле пересохло, язык едва ворочался. — Всё нормально. Нашел. — Хорошо. — Хорошо. Повисла пауза. Короткая, не больше трех секунд, но для Ники она растянулась в бесконечность. Ему казалось, что Эрик сканирует его, прощупывает взглядом, читает каждую грязную мысль, каждое постыдное воспоминание, написанное у него на лице. Он чувствовал себя голым, прозрачным, выставленным на всеобщее обозрение. Захотелось провалиться сквозь землю. — Ты какой-то странный, — заметил Эрик, и это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Он чуть наклонил голову, прищурился ещё сильнее. — Заболел? И что-то внутри Ники щелкнуло. Затравленный страх, напряжение последних часов, стыд, ненависть к себе — всё это выплеснулось наружу в болезненной, отчаянной вспышке. Глаз дернулся, губы сжались в тонкую линию. — Нормальный я! — выпалил он, и голос зазвенел истеричными нотками. — На себя посмотри! И за собой следи! У Эрика поползли вверх брови — от удивления, не от обиды. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень усмешки, но он сдержался, оставив лицо непроницаемым. — Ты лучше за ртом своим следи, — сказал он всё тем же ровным, чуть ленивым тоном. — Слишком много из него вылетает. Особенно когда ты нервничаешь. — Ага, — фыркнул Ники, сжимая лямку рюкзака с такой силой, что ткань, кажется, затрещала. В голове всё ещё кипело, мысли путались. — Из твоего ружья же не вылетело. Это было ниже пояса. Грязно, подло, по-детски. Он сам это понял, как только слова слетели с губ. Но отступать было поздно. В лице Эрика что-то изменилось. Мелькнула тень — не боли, нет, скорее какого-то усталого сожаления, — но тут же исчезла, сменившись всё той же непроницаемой маской. Он ничего не ответил. Просто смотрел на Ники долгим, тяжелым взглядом, от которого захотелось сжаться в комок. Ники не выдержал этого взгляда первым. Он развернулся и, высоко подняв голову, почти чеканя шаг, направился к лестнице. Не бежал — нет, потому что он не сбегал. Он не беглец. Он просто… уходил. С достоинством. С каким, к черту, достоинством. Поднявшись в свою комнату, он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Что он только что сделал? Зачем он это сказал? Эрик — может быть, единственный, кто не лез к нему с расспросами, кто просто был рядом и не требовал объяснений, — а он… «Да пошёл он», — подумал Ники без особой убеждённости. — «Плевать». Минута. Пятая. Десятая. Он сидел на полу, глядя в одну точку перед собой. Странно, но его не трясло, не мутило, ему не было страшно. Внутри поселилась странная, звенящая пустота. Он просто позволил себе выпасть из собственной головы. Из этой комнаты. Из этого грёбаного мира. На миг ему показалось, что за эти несколько минут абсолютной внутренней тишины он смог постичь все мудрости и прелести молчания буддистских монахов Махаяны. «Хммм, — отстранённо подумалось ему, — а почему бы и правда не уйти в монахи? Тишина, покой, никакой школы, никакого Эрика…» Он почти усмехнулся этой мысли, но тут же вспомнил слова отца, которые тот любил повторять во время проповедей: «Господь не принимает порочных в свои чертоги, ибо грех — это скверна, от которой нельзя очиститься одним покаянием». «Блять».

***

Эрик не уехал сразу. Ники слышал, как они с Рикой о чем-то говорят внизу, иногда доносился её звонкий смех и его приглушённый, низкий голос. Обычные братско-сестринские разговоры, от которых Ники всегда был отделен невидимой, но прочной стеной. Он не был частью этой семьи, не был частью этой жизни. Он был чужим, который пришел и не только принес с собой грязь, но и с готовностью измазался в новой, собственноручно. Он заставил себя сесть за стол и открыть учебники. Уроков было много — казалось, учителя сговорились завалить их домашними заданиями в первую же учебную неделю. Он тупо смотрел в параграф по немецкому, пытаясь сосредоточиться на грамматике, на падежах, на спряжениях глаголов. За собой он с удивлением заметил, что читает и понимает почти всё. За лето, проведённое в Германии, слушая Рику, разговаривая с её родителями, впитывая язык как губка, он действительно сделал огромный шаг вперед. Это открытие принесло крошечный, жалкий грамм дофамина, слабую искорку в темноте. Но мысли возвращались. Они вползали в голову, как назойливые, жирные мухи, и он не мог их отогнать. В конце концов он сдался, решив просто сосуществовать с ними. Только потому что они не мешали ему тупо переписывать упражнения из учебника в тетрадь. Хотя, если честно, в тот момент он был готов прострелить себе голову, лишь бы этот внутренний гул прекратился. Стук в дверь заставил его подскочить так, что ручка выскользнула из пальцев и покатилась по столу, оставляя за собой кривую линию. — Эй. — Голос Эрика. Спокойный, ровный, без намёка на недавнюю перепалку. — Открой. Поговорить надо. Ники замер, обернувшись на дверь. Сердце снова ушло в пятки, а потом рвануло вверх, забившись в горле. Он не хотел открывать. Хотел, чтобы Эрик просто ушел, забыл о его существовании, испарился, провалился сквозь землю. Но Эрик не испарялся. Он стоял за дверью и ждал. В его голосе слышалась та самая стальная, спокойная настойчивость, от которой у Ники всегда холодела спина. Эрик не уйдет, пока не получит то, зачем пришел. Ники поднялся, чувствуя, как скрипят колени после долгого сидения в неудобной позе. Подошел к двери, положил вспотевшую ладонь на холодную металлическую ручку. Секунду помедлил, собираясь с духом, прикусив губу до боли, потом повернул и потянул на себя. Эрик стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, в той же позе, что и внизу. В руках у него была небольшая картонная коробка. Он окинул Ники быстрым, цепким взглядом — с головы до ног — и чуть нахмурился, заметив, видимо, бледность, тени под глазами, нервную дрожь в пальцах, которой Ники не мог управлять. — Ты чего такой дерганый? — спросил он, и в голосе не было насмешки, только констатация факта. — Ничего я не дерганый, — огрызнулся Ники автоматически, но голос предательски сел и дрогнул на последнем слоге. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Чего надо? Эрик молча протянул ему коробку. Ники взял её, чувствуя, как пальцы слегка подрагивают, едва не выронив ношу. Он не поднимал глаз, боясь встретиться с Эриком взглядом, боясь увидеть в них подтверждение своим худшим страхам. — Рика просила передать, — голос Эрика звучал ровно. — Там какие-то тетради, ручки. Сказала, ты вчера не всё купил. — Спасибо, — буркнул Ники в пол и шагнул назад, намереваясь закрыть дверь, спрятаться, захлопнуть этот ящик Пандоры, который грозился открыться. Но Эрик не двинулся с места. Он стоял, всё так же прислонившись к стене, и смотрел на Ники с непонятным, сложным выражением. Не зло, не насмешливо. Просто… изучающе. Как биолог изучает странный, неизвестный ему вид жука. В этом взгляде было что-то, от чего по спине Ники пробежали мурашки — не от страха, а от странного, щекочущего предчувствия. — Ты в порядке? — спросил он вдруг. Тихо, без напора. Ники замер. Вопрос повис в воздухе между ними, тяжелый и опасный. — В смысле? — переспросил он, сильнее вцепившись в коробку. — В прямом. — Эрик чуть наклонил голову, рассматривая его. — Ты какой-то… не такой. С того раза, когда мы говорили. В смысле, после того раза, в моей комнате. Бледный, дерганый, огрызаешься на пустом месте. Я, конечно, понимаю, что мы не друзья, но… — он запнулся, явно подбирая слова. Это было так не похоже на обычную уверенную прямоту Эрика, что Ники на мгновение растерялся. — Если что-то случилось… ты это… можешь сказать. Это было так чудовищно, так нелепо, что Ники едва не рассмеялся истерическим смехом. Эрик Клозе, человек, который чуть не пристрелил его, а потом едва не придушил за дневник, предлагал ему… поговорить? О проблемах? — Ничего не случилось, — перебил он слишком резко, слишком громко. — Со мной всё нормально. — Ага, — Эрик хмыкнул, и в его голосе снова проскользнула знакомая, чуть насмешливая интонация. — Прямо сияешь от счастья. Картинка с обложки журнала «Здоровый подросток». — Отвали, — буркнул Ники, но в этом «отвали» не было прежней злости. Скорее усталость. — Ладно. — Эрик оттолкнулся от стены, собираясь уходить. Ники уже почти выдохнул с облегчением. Но Эрик сделал всего пару шагов и вдруг остановился. Медленно, очень медленно обернулся через плечо. В его взгляде мелькнуло что-то новое — острое, внимательное, почти хищное. — Знаешь, я вчера заезжал к Тао. У Ники перехватило дыхание. Коробка в руках внезапно стала невесомой, а через секунду — неподъемно тяжелой, будто набитой свинцом. Он вцепился в нее мёртвой хваткой, до хруста пальцев, чтобы не выронить, чтобы не выдать себя этим падением. — И? — выдавил он. Голос прозвучал сипло, чужим, как у тяжелобольного. — И ничего, — Эрик пожал плечами с преувеличенной небрежностью, но взгляд его оставался прикованным к лицу Ники. — Просто так, по делам. Болтали о том о сём. И он сказал, что ты заходил. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом сорвалось в бешеный, панический галоп, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Ники чувствовал, как горит лицо, как предательски краснеют не только щеки, но и уши, и шея. Жар стыда и ужаса накрыл его с головой. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою физиологию, этот дурацкий румянец, который выдавал его с потрохами, как нашкодившего котёнка. — Заходил, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и равнодушно. Получилось сиплое, сдавленное мычание. Он прокашлялся. — Зашел. Пока вы там стулья разгружали. Посмотреть. — Посмотреть, — повторил Эрик задумчиво, смакуя это слово, будто пробуя его на вкус. Он смотрел на Ники в упор, и в его глазах плясали какие-то странные, нечитаемые искры. — Ну, смотри, если интересно. Тао, он… нормальный мужик. С ним можно поговорить. О чём угодно. Последние слова прозвучали с какой-то двусмысленной интонацией, от которой у Ники внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Что он имел в виду? Что Тао рассказал ему? Или это просто намёк? Провокация? — Я знаю, — выдохнул Ники, и сам ужаснулся тому, как это прозвучало. Слишком интимно. Слишком… многозначительно. Тишина повисла между ними, густая, плотная, как смола. В ней слышно было, как тикают старые напольные часы внизу, как скрипнула половица под ногой Эрика. Ники чувствовал, что ещё секунда — и он сорвётся. Расплачется, или закричит, или признается во всём, просто чтобы это мучительное напряжение кончилось. Чтобы он перестал гадать, что Эрик знает, а что — нет. — Ладно, — Эрик кивнул сам себе, будто приняв какое-то решение. В его взгляде мелькнуло что-то, чему Ники не мог найти названия — не осуждение, не презрение, а скорее какое-то странное, настороженное любопытство, смешанное с усталостью. — Бывай. Он ушёл. Не оглядываясь. Ники слышал его тяжёлые, уверенные шаги на лестнице, потом приглушённые голоса внизу — Эрик что-то коротко бросил Рике, та ответила смехом. Потом хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась звенящая, оглушительная тишина. Ники закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол, всё ещё сжимая в руках коробку с канцтоварами. Он сидел так, глядя в одну точку на противоположной стене, и пытался дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. «Он знает. Он не может не знать. Тао ему сказал. Или он сам догадался. Он смотрел на меня так…» Но как именно смотрел Эрик, Ники не мог сформулировать. Не с осуждением праведника. Не с брезгливостью. Скорее с каким-то… пониманием? Или предупреждением? Он запутался окончательно. Мысли путались, натыкались друг на друга, создавая в голове невообразимый хаос. Ники просидел на полу, пока за окном не начало темнеть, пока серые сумерки не сменились густыми чернилами ночи. Потом медленно, с трудом разгибая затекшие ноги, встал, поставил коробку на стол и механически, словно во сне, начал разбирать её. Тетради в клетку и линейку, с яркими обложками. Несколько простых карандашей, уже заточенных. Точилка, ластик, набор цветных ручек — синяя, черная, красная, зеленая. Всё новое, пахнущее типографской краской, пластиком и почему-то надеждой. Нормальные, простые вещи для нормальной, простой школьной жизни. Для жизни, в которой нет места тому, что случилось с ним вчера. Нет места стыду, боли и этому всепоглощающему, липкому чувству «я — грязь». Он аккуратно, почти благоговейно, сложил всё в ящик стола, рядом с фломастерами, которые они с Рикой купили в самом конце каникул. Тогда, в начале лета, он ещё надеялся. Ещё глупо, по-детски верил, что здесь, в Германии, в этом уютном доме, с этими добрыми, открытыми людьми, он сможет начать всё заново. Сможет стать кем-то другим. Не сломанным. Не жалким. Просто… нормальным. «Каким же я был идиотом», — подумал он без злости, просто констатируя горький, как полынь, факт. Идиотом, который привёз свою поломанность с собой, как чемодан без ручки — и нести тяжело, и выбросить жалко. Внизу хлопнула дверь. Ники подошёл к окну и увидел Рику — она вышла в сад, села на качели и, оттолкнувшись ногами, медленно раскачивалась, уткнувшись в телефон. Экран светился в сумерках холодным, синеватым светом, освещая её сосредоточенное, чуть грустное лицо. Она что-то писала. Может быть, Эрику. Может быть, подруге. Может быть, ему. Ники вдруг захотелось спуститься к ней с нечеловеческой, выматывающей силой. Сказать всё. Вывалить на неё эту грязь, этот стыд, эту невыносимую боль, что разъедала его изнутри. Чтобы хоть кто-то знал. Чтобы не носить это одному, не задыхаться в этой липкой тайне. Но он не пошёл. Ноги не слушались. Потому что страх был сильнее. Страх, что если он скажет, то потеряет её. Что она посмотрит на него так, как смотрел Эрик в самую первую их встречу в подвале — как на больного, как на что-то чужеродное, опасное и неправильное, что нужно либо срочно «исправить», либо с отвращением отбросить прочь. Рика была единственным светлым пятном в его новой жизни. И он не мог рисковать этим светом. Он отвернулся от окна и лёг на кровать, уставившись в тёмный потолок. Мысли ворочались тяжело, как валуны, перетирая друг друга. «Я переспал с Тао. Я, мальчик, которого с детства учили, что это — смертный грех, хуже убийства. Которого родители, не моргнув глазом, сдали в концлагерь, чтобы из меня "вытравили эту дьявольщину". И знаешь что? Мне было больно. Мне было стыдно. До тошноты, до желания содрать с себя кожу. Но я не чувствую себя грешником. Я чувствую себя… пустым. Просто пустым сосудом, в который налили грязи, и она не заполнила ничего, только оставила липкий, вонючий осадок на дне». Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Тао — его тёмные, бездонные глаза, в которых плескалась спокойная, уверенная сила взрослого человека, его дразнящая, чуть насмешливая улыбка. Тао, который, наверное, уже забыл о нём. Для которого этот эпизод в пыльной кладовке был просто… эпизодом. Быстрым, ни к чему не обязывающим перепихоном со случайным, глупым мальчишкой. Одним из многих. А для Ники это был первый раз. Первый осознанный, взрослый, добровольный выбор, сделанный им самим, без принуждения, без родительского окрика. И он сделал этот выбор не из любви, не из нежности, даже не из сильного, всепоглощающего влечения. Он сделал его из отчаяния. Из животного, дикого желания доказать себе, что он свободен. Что родители, лагерь, церковь — всё это больше не имеет над ним власти. Что он сам решает, что делать со своим телом. И в итоге доказал только то, что свобода — это иллюзия. Что он всё так же одинок, всё так же сломан, всё так же несвободен от своих демонов, которые теперь, кажется, только прибавилось. Что он просто поменял одну клетку на другую, более красивую, но такую же душную. Где-то внизу снова зазвонил телефон — Рикин, судя по навязчивой, жизнерадостной мелодии. Потом послышались голоса — она с кем-то разговаривала, её смех, редкие короткие реплики собеседника. Ники не вслушивался. Он просто лежал, глядя в потолок, и ждал, когда ночь поглотит этот бесконечный, выматывающий день, как она уже поглотила предыдущий. И следующий. И все остальные.