Гадкий утёнок

Дом встретил его теплом. Причём ощущающемся, похоже Рика включала плиту, другого объяснения у него не было. Ники скинул кеды, прислонил их к стене — аккуратно, чтобы не разлетались по всему коридору, — и повесил куртку на вешалку. Пальцы слегка подрагивали, но не от холода, не от страха — скорее от той странной, непривычной лёгкости, которая поселилась где-то под рёбрами после разговора с Эриком, тяжёлая и хрупкая одновременно, как мокрое стекло, которое вот-вот треснет, но пока держится. Из гостиной доносился приглушённый звук телевизора — какая-то ночная немецкая программа, бормотание ведущего, смех закадровой аудитории. Рика, наверное, уснула на диване, дожидаясь его, и от этой мысли внутри кольнуло то самое чувство — вина, смешанная с благодарностью, такая знакомая, почти родная. Но Рика не спала. Она сидела на кухне — Ники понял это по свету, пробивающемуся из-под неплотно прикрытой двери, и по запаху ромашкового чая, который разносился по всему первому этажу, перебивая даже затхлый, пыльный аромат осенней ночи, прилипший к его одежде. Он толкнул дверь, и она открылась с тихим, певучим скрипом — Рика обещала смазать петли ещё в прошлую пятницу, но, кажется, забыла, поглощённая очередным творческим проектом, фотографиями или чем-то ещё, что удерживало её внимание с той же страстью, с какой Ники иногда удерживался на грани сна и яви. Рика сидела за столом, поджав под себя ногу, в той самой пижаме с единорогами — смешной, яркой, почти агрессивно-розовой, с блёстками, которые сыпались при каждом движении, оседая на столешнице, как разноцветный снег. Волосы её были влажными — она, видимо, только что вышла из душа, и каштановые пряди, ещё не успевшие высохнуть до конца, тяжело спадали на плечи, оставляя на ткани пижамы тёмные, быстро расплывающиеся пятна. В руках она держала кружку — ту самую, с отколотым краем и потрескавшейся глазурью, которую Ники полюбил с первого дня, потому что она была неидеальной, живой, как и всё в этом доме. — Ты живой, — сказала Рика, и в её голосе не было вопроса. Констатация факта, смешанная с облегчением, от которого у неё дрогнули уголки губ, но она быстро взяла себя в руки, сделала глоток чая и поставила кружку на стол с тихим, уверенным стуком. — Я уже начала волноваться. Думала, ты заблудился где-нибудь в лесу, и придётся вызывать спасателей с собаками. У нас, кстати, есть знакомая, её овчарка ищет трюфели, но, думаю, с людьми она справится не хуже. Ники усмехнулся — негромко, почти беззвучно, но Рика услышала, и её лицо осветилось той самой искренней, почти детской радостью, от которой у него всегда сжималось сердце. Он подошёл к столу, сел напротив неё, чувствуя, как ноющая боль в ногах от долгой ходьбы постепенно отпускает, уступая место усталости. Приятной, почти сладкой, как воспоминание о том, что ты сделал что-то важное, даже если не понимаешь, что именно. А он понимал. — Не заблудился, — ответил он, глядя на свои руки, которые он положил на столешницу, пальцы сплетены в замок, большой палец машинально поглаживает костяшку указательного — привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда он сидел в кабинете отца и ждал, пока тот закончит разговор по телефону, чтобы начать очередной нудный, тягучий разговор о долге, вере и смирении. — Нашёл дорогу. Всё нормально. — Нормально, — повторила Рика, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка скепсиса, но беззлобного, скорее привычного — она знала, что «нормально» в его словах может означать что угодно, от «я только что видел призрака на кладбище» до «я просто устал и хочу спать». — Ты выглядишь… не знаю. Лучше? Что ли. Что-то случилось? Она наклонила голову, всматриваясь в его лицо с той мягкой, почти профессиональной внимательностью, которая появлялась у неё, когда она работала над своими проектами — фотографировала, рисовала, реставрировала старые вещи, найденные на чердаке. Ники знал этот взгляд, привык к нему за лето, но каждый раз чувствовал себя немного неловко, будто его сканируют, просвечивают рентгеном, выискивая трещины, которых он сам не замечает. — Лучше, — согласился он, и удивился тому, что это правда. Не вся правда которую он носил в себе и даже сам не всегда мог разобрать. Но какая-то её часть, верхняя, самая тонкая, действительно стала чуточку легче. — Не знаю. Я… погулял. Подышал. Подумал о разном. — О разном — это хорошо, — Рика кивнула, принимая его слова без дополнительных вопросов, и в этом жесте была та самая часть которая поражала Ники в ней — такой юной, такой яркой, такой взрывной, но при этом умеющей молчать, не копать, не давить, а ждать. — Если хочешь, мы можем поговорить. Я обычно или здесь, или в своей комнате, или в подвале, или на чердаке, или в саду, или… — Везде, — закончил за неё Ники, и в его голосе проскользнула тёплая, почти ласковая нотка. Ему смешно от того какой она иногда была предсказуемой. — Ты везде. Я запомнил. Рика довольно кивнула, отпила ещё глоток чая, и они помолчали несколько секунд — комфортных, почти, без той давящей неловкости, которая обычно возникает, когда два человека не знают, о чём говорить, но боятся нарушить тишину. Здесь, на этой кухне, в этом доме, мир никогда не был ему врагом. Теперь он это понимал. Поздно как и всегда, но зато понял. — Держи, — Ники вытащил из кармана плеер — Рикин, старый, в царапинах и наклейках, ещё тёплый от его тела — и протянул ей через стол. — Спасибо. Музыка была… хорошая. Особенно та, без слов. С гитарой и дождём. Не знаю, как называется, но она… помогала думать. Рика взяла плеер, повертела в руках, и на её лице расцвела улыбка — не та дежурная, вежливая, которую она иногда выдавливала из себя для учителей или незнакомых людей, а настоящая, живая, с морщинками в уголках глаз и чуть приподнятой бровью, которая означала: «Я рада, что тебе понравилось, и рада, что ты вернулся, и вообще рада, что ты есть». — Трек называется «November Rain», — сказала она, кладя плеер на стол и придерживая его ладонью, чтобы не упал. — Не в смысле, как у Guns N' Roses, а просто… такая инструменталка. Я нашла её на одной старой кассете, на барахолке. Кассета развалилась, а трек я переписала на цифру. Не спрашивай, как. Это магия. — Магия, — повторил Ники, и слово показалось ему правильным, уместным, как плащ в дождливую погоду. Сегодняшний вечер был полон магии — тёмной, тяжёлой, почти болезненной, но всё же магии. Разговор с Эриком, кладбище, ива, крестик, который всё ещё лежал в кармане, прожигая дыру в подкладке. И теперь эта кухня, ромашковый чай, пижама с единорогами и Рика, с её умением быть рядом, не задавая лишних вопросов. — Ладно, — сказала Рика, поднимаясь из-за стола и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Я спать. Завтра рано вставать, а у меня ещё два рисунка не доделаны, и если я их не доделаю, то моя учительница по искусству придёт ко мне во сне и будет читать лекцию о важности дедлайнов на древнегреческом. Она так иногда делает. Это пугает. Ники усмехнулся, чувствуя, как усталость, наконец, берёт своё, опускаясь на плечи тяжёлым, но не давящим грузом. Он тоже встал, забрал свою кружку — пустую, остывшую, с коричневым налётом на дне — и поставил её в раковину, рядом с Рикиной, аккуратно, чтобы не звякнуть и не разбудить никого, хотя в доме, кроме них, всё равно никого не было. Густав и Маргарет уехали на какой-то семинар до конца недели, оставив холодильник забитым едой и список «важных дел» на магните, который Рика уже потеряла, но не признавалась. — Спокойной ночи, — сказал Ники, останавливаясь в дверях кухни и оборачиваясь. — И… Рика. — М? — Спасибо. Не только за плеер. За… всё. За то, что ты есть. Рика замерла на секунду, потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось, но не больно, а как-то светло, почти празднично. — Всегда пожалуйста, — ответила она. — А теперь иди спать, а то я начну плакать, а я ненавижу плакать перед сном, потому что потом глаза опухают и на следующий день я похожа на жабу. Ники кивнул и вышел из кухни, оставив её дверь приоткрытой — чтобы свет из коридора падал на лестницу и не пришлось нащупывать ступеньки в темноте. Медленно поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как каждая ступенька отзывается тупой, ноющей болью в икрах — долгая прогулка, лес, кладбище, странная, почти сюрреалистическая встреча с Эриком, их разговор, который всё ещё пульсировал где-то под рёбрами, как свежая, но уже не кровоточащая рана. Дом засыпал. Где-то внизу, в гостиной, остался включенный телевизора, который Рика забыла выключить — Ники слышал приглушённые звуки, но не собирался спускаться, зная что Рика ещё раз двести спуститься вниз. То за телевизором, то за водой, то чтобы перекусить. Он почти физически ощущал, как скоро Рика везде будет топать, выключая свет и настольные лапочки, проверяет, заперта ли дверь, вешает ключ на крючок — маленький, металлический, с брелоком в виде лисы, который она привезла из прошлогодней поездки в Берлин. А пока её шаги были лёгкими, почти неслышными в пределах её комнаты. Эти шаги, пробудили в нём что-то, чему он название не может придумать, но он так сильно соскучился по комнате что прибавил шагу. Открыв дверь его убежище встретило его темнотой и прохладой. За окном — уже глубокой ночью — ветер шевелил шторы, и они, лёгкие, почти прозрачные, вздымались и опадали, как чьи-то грудные клетки, как дыхание спящего великана. Ники закрыл дверь, повернул ключ в замке — щелчок прозвучал громко, отчётливо, и этот звук, такой простой, такой обыденный, почему-то успокоил его, как будто между ним и миром, опустилась невидимая, не прочная стена, а просто… как занавес. Он прислонился спиной к двери, закрыл глаза и просто стоял так несколько секунд, позволяя телу привыкнуть к тишине, к темноте, к собственному дыханию, которое, наконец, стало ровным, размеренным, без сбивчивых, панических вдохов, что преследовали его последние дни. В груди было пусто — не в плохом смысле. Скорее, это было похоже на затишье перед бурей, но без самого шторма. Просто тишина. Просто покой. Как будто кто-то внутри нажал на паузу, и все рычаги, все механизмы, все шестерёнки, которые скрипели и лязгали, перемалывая его мысли, вдруг остановились, давая передышку. Он оттолкнулся от двери, сделал несколько шагов к кровати — и замер. Рука сама потянулась к подолу футболки. Движение было машинальным, почти бессознательным — он не хотел спать в уличной одежде, впитавшей в себя запах леса, сырость кладбища, чужой, прилипчивый аромат пива, которым от него, наверное, разило за версту. Он стянул футболку через голову — ткань на секунду зацепилась за уши, заставив его поморщиться от неудобства, — и уже собрался бросить её в корзину для грязного белья, стоящую в углу, рядом с шкафом, как вдруг. Треск. Громкий, резкий, неестественный в этой ватной, душной тишине. Окно распахнулось, будто кто-то снаружи с силой дёрнул за раму, и ветер, холодный, порывистый, ворвался в комнату, взметнув шторы, раскидав по столу какие-то бумаги, сорвав лёгкий, почти невесомый пакет с подоконника. Ники вскрикнул — коротко, сипло, как задыхающийся, — ноги подкосились, и он рухнул на ковёр, больно ударившись локтем о пол, отчего по руке разлилась острая, пульсирующая боль, перебившая на секунду шок, но не остановившая его. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли цветные пятна. — Ох ты ж... — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, срываясь на жалобный, почти детский стон. — Господи... Господи... — Тише, пудель. Разбудишь весь дом. Голос. Низкий, бархатистый, с лёгкой, почти неуловимой хрипотцой, как после долгого сна или после сигареты. Подождите… опять пудель?! Ники застыл. В горле пересохло. Он поднял голову — мышцы шеи одеревенели, двигались с трудом, будто их сковало ледяным, парализующим страхом, — и увидел его. Тао. Он стоял на подоконнике — непринуждённо, почти театрально, как персонаж из дешёвого, но от этого не менее захватывающего кино, одной ногой опираясь на карниз, другой — на пол, придерживаясь рукой за раму. В темноте его фигура казалась чёрной, почти бесплотной — тёмная футболка, тёмные штаны, тёмные, короткие волосы, взъерошенные ветром. Но глаза — глаза горели. Жёлтые, как у кота, поймавшего добычу. В них не было злобы. Не было агрессии. Только та самая, знакомая, пугающая и одновременно манящая искра — интерес. Игривость. И что-то ещё, чему Ники не хотел подбирать название. — Ты… ты… — Ники попытался встать, но руки дрожали, и он снова плюхнулся на ковёр, чувствуя, как ворс щекочет голую спину. — Ты с ума сошёл?! Через окно?! Мы на втором этаже! — На втором, — согласился Тао, спрыгивая с подоконника окончательно и делая шаг вперёд, в полосу лунного света. В этом призрачном сиянии его лицо казалось высеченным из камня — тени залегли глубоко, подчёркивая скулы, линию челюсти, тот самый шрам над бровью, который Ники разглядывал в тот день, в магазине, когда всё только начиналось. — Дерево хорошее, крепкое. Я по таким лазал ещё в детстве. Не ссы, я знаю, что делаю. — Не ссы? — Ники наконец-то поднялся, опираясь на дверь и чувствуя, как дрожат колени — от страха, от неожиданности, от того, что его личное пространство, его комната, его безопасное убежище только что было нарушено самым невероятным, самым немыслимым образом. — Ты… ты влез в моё окно! На втором этаже! В час ночи! И говоришь мне «не ссы»?! Ты- Он не мог закончить фразу. Слова путались, натыкались друг на друга, как перепуганные птицы в клетке. Тао шагал легко, бесшумно, как кошка, у которой видимо дар у грации и сделал шаг вперёд. Только сейчас Ники заметил, что у него за спиной висит небольшой рюкзак — старый, потрёпанный, из коричневой кожи, с металлическими заклёпками и замочком, который, казалось, вот-вот развалится. Рюкзак был странным — не современным, не подростковым, а каким-то винтажным, словно его вытащили из бабушкиного сундука или купили на той самой барахолке, где они познакомились. — Я? — подсказал ему Тао и сам же прыснул от его растерянности, а после кивнул в сторону окна. — Там, снаружи. Растёт прямо у стены. Ветки — крепкие, лезть удобно. Говорю же Я часто так делаю, когда не хочу светиться у парадного входа. — Это не отменяет того, что это второй этаж, — выдавил Ники, всё ещё сидя на ковре, чувствуя, как холод от пола пробирается сквозь тонкую ткань домашних штанов, заставляя кожу покрываться мурашками. — Ты мог... ты мог убиться. Тао пожал плечами — движение было ленивым, почти сонным, но в нём чувствовалась та самая, опасная расслабленность, которая так пугала Ники в их первую встречу в кладовке. Эта расслабленность взрослого человека, который знает свои возможности и не боится последствий. Или который не задумывается о них. — Не убился же, — ответил Тао, и в его голосе проскользнула знакомая, дразнящая нотка. Он сделал ещё шаг — и замер, потому что его взгляд упал на Ники. Точнее — на его торс. На полуголое тело. Ники проследил за его взглядом и только сейчас осознал, что сидит на ковре в одних домашних, лёгких, почти летних шортах, с футболкой, зажатую в кулаке, которую он так и не выпустил — то ли от испуга, то ли просто забыл. Его грудь, бледная, почти прозрачная в лунном свете, была открыта — все его шрамы, вся его хрупкость, все те места, которые он так старательно прятал под длинными рукавами и мешковатыми футболками, были выставлены напоказ. Кожа горела — не от стыда, нет, стыд, кажется, выгорел в нём ещё вчера, под горячим душем, когда он тёр себя мочалкой до крови. Просто от осознания. От того, что он сидит здесь, на полу, в такой уязвимой позе, а Тао стоит над ним и смотрит. Смотрит. — Неплохо, — протянул Тао, и в его голосе не было похоти, от которой у Ники скрутило бы живот. Была скорее насмешка. Такая же, как в тот день в магазине, когда он назвал его «пуделём». — Но ты бы мог и предупредить, что у нас тут стриптиз. Я бы хоть попкорн захватил. Ники дёрнулся, лицо залилось краской — от ушей до ключиц, жаркой, пульсирующей волной. Он быстро, почти панически натянул футболку обратно — ткань зашуршала, зацепилась за плечи, но он всё равно запихнул себя в неё, как в спасательный круг, как в броню, которая, возможно, спасёт его от этого странного, пронзительного взгляда. — Зачем ты пришёл? — спросил он, поднимаясь на ноги и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хрипло. Слишком хрипло. Он откашлялся, чувствуя, как горло саднит. — Правда. Зачем? Тао не ответил сразу. Он прошёл мимо Ники — медленно, почти церемониально, — и сел на край его кровати, положив рюкзак на колени. Пружины скрипнули под его весом, и этот звук, такой домашний, такой обычный, вдруг показался Ники диким, неуместным, как смех на похоронах. — Волновался, — сказал Тао, и в его голосе не было привычной игривости. Он говорил просто, будто констатировал факт: небо голубое, трава зелёная, Тао волновался. — Ты вчера ушёл так... резко. Я думал, может, обиделся. Или... не знаю. Мало ли что. — Я не обиделся, — ответил Ники автоматически. Слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. Он сел на стул у стола — подальше от Тао, на безопасное, как ему казалось, расстояние, — и скрестил руки на груди. Жест вышел защитным, почти агрессивным, но ему было плевать. — Со мной всё нормально. Правда. Тао посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось спрятаться под стол, зажмуриться, притвориться, что тебя нет. Но Ники выдержал. Он не знал, как, но выдержал. Может быть, потому что внутри, где-то глубоко, в той самой пустоте, поселилась крошечная, но упрямая искра — не надежды, нет, надежда была слишком громким словом. Скорее, любопытства. Ему было интересно, что скажет Тао дальше. — Ну и ладно, — ответил Тао, и его плечи чуть расслабились — видимо, он принял слова Ники за чистую монету. Или просто не хотел копать глубже. — А пришёл я, чтобы отдать кое-что. Он расстегнул рюкзак — молния заела на полпути, пришлось дёрнуть сильнее, отчего раздался резкий, неприятный звук, — и вытащил свёрток. Ткань, в которую он был упакован, была тёмной, почти чёрной, с выцветшими, едва заметными узорами — Ники не смог разобрать, что на ней изображено. Возможно, цветы. Возможно, просто абстракция. Тао протянул свёрток ему, и Ники, помедлив секунду, взял. Пальцы дрожали, когда он разворачивал ткань. Под ней оказался плеер. Не такой, как у Рики — старенький, потрепанный, с облезшей краской и царапинами на экране. Другой. Винтажный. С виду старый, но ухоженный, с тёмным, почти чёрным корпусом из матового пластика, с круглыми кнопками, которые, казалось, были выточены из металла, и с небольшим, но ярким дисплеем, на котором почему-то горела надпись «HELLO» — будто плеер приветствовал его, будто знал, что попадёт в эти руки. Наушники — проводные, с тканью, заплетённой в косичку, — были аккуратно сложены и лежали рядом, перетянутые тонкой, кожаной ленточкой. — Это... — Ники не мог отвести взгляд от плеера. Он сжимал его в руках, и странное, тёплое чувство разливалось по груди — не радость, нет, радости не было. Было что-то другое. Что-то, похожее на… узнавание. — Это что? — Представь себе – Плеер, — ответил Тао, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Я думал, это очевидно. — Я вижу, что плеер. — Ники поднял голову, посмотрел на Тао в упор. — Зачем ты... Зачем ты даришь мне это? — Не дарю, — поправил Тао. — Отдаю. Это не новое. Мне его один знакомый отдал, когда я был... ну, примерно в твоём возрасте. Я почти не пользовался, лежал без дела. А ты, я заметил, любишь музыку. Вчера, когда ты уходил, у тебя в ушах были наушники. Точно Рикины, легко узнать. Ники сглотнул. Ком в горле стал почти физически ощутимым. — Да, — сказал он тихо. — Она дала послушать. На время. И сегодня я тоже просил... — Вот видишь. Теперь и просит не придется. — легко ответил Тао, кивнув на плеер в руках Ники. Ники молчал. Он смотрел на плеер — на его тёмный, блестящий корпус, на кнопки, которые, казалось, ждали, чтобы их нажали, на экран, где «HELLO» сменилось на «NO MUSIC», и думал. Думал о том, что это странно. Неправильно. Он не заслужил подарков — не от Тао, не от Рики, не от кого бы то ни было. Он был грязным, сломанным, бесполезным. Он переспал с этим человеком в пыльной кладовке, и это было не сексом, не близостью, а побегом. Актом саморазрушения, за который он до сих пор не мог себя простить. И этот человек — этот красивый, загадочный, пугающий взрослый человек — дарил ему плеер. Почему? — Я не могу это принять, — сказал Ники, протягивая свёрток обратно. Пальцы снова дрожали, но он старался, чтобы это было не заметно. — У меня нет ничего, чтобы дать тебе взамен. Тао посмотрел на него — и вдруг рассмеялся. Смех был тихим, почти беззвучным, но в нём не было насмешки, не было унижения. Скорее, удивление. И какая-то, странная, почти детская радость, которую Тао, кажется, не собирался скрывать. — Ники, — сказал он, качая головой. — Ты смешной. Ничего мне не нужно взамен. Это подарок. Их не дарят, чтобы получить что-то обратно. — Так не бывает, — упрямо возразил Ники, всё ещё держа плеер на вытянутых руках, как бомбу, которая может взорваться в любую секунду. — Не бывает, чтобы просто так. — Бывает, — ответил Тао просто. Он поднялся с кровати, подошёл к Ники и, мягко, но твёрдо отведя его руки в сторону, взял плеер, положил на стол — рядом с учебниками, рядом с фломастерами, рядом с той самой коробкой канцтоваров, которую привёз Эрик. — Вот. Лежит. Ты можешь им пользоваться, а можешь не пользоваться. Можешь выбросить, если хочешь. Но это теперь твоё. Решай сам. Ники смотрел на плеер. Плеер смотрел на него чёрным, блестящим экраном. Внутри, где-то в груди, что-то щёлкнуло — как переключатель, как замок, который открывается. Не до конца, нет. Просто приоткрывается, пуская тонкую, едва заметную полоску света в темноту. — Спасибо, — выдавил он, и это слово далось ему с трудом, как будто он выталкивал его из себя, камень за камнем. — Правда. Спасибо. Тао кивнул и, кажется, хотел что-то добавить, но не успел. В дверь постучали. Ники вздрогнул так, что едва не опрокинул стул. Голова дёрнулась к двери, сердце снова забилось где-то в горле, но он заставил себя дышать — глубоко, ровно, как учили в лагере, как он делал сотни раз, когда паника подкатывала к горлу липкой, удушающей волной. Дверь была заперта. Он помнил — он повернул ключ, когда вошёл. Чёрт. Он повернул ключ. — Ники? — голос Рики. Приглушённый, сонный, но встревоженный — она, наверное, услышала шум, когда окно распахнулось, или его крик, или треск, который, казалось, разбудил бы и мёртвого. — Ты там… живой? Я слышала какой-то грохот. Ники сорвался с места — метнулся к двери, на ходу поправляя футболку, которая сбилась, обнажая плечо, и, прежде чем открыть, повернул ключ в замке (ручка противно скрипнула, будто упрекая его в нерешительности). Он распахнул дверь, и на пороге стояла Рика, и её вид — растрёпанный, домашний, почти интимный — почему-то успокоил его. Волосы были мокрыми — она только что вышла из душа, и каштановые пряди, всё ещё влажные, тяжело спадали на плечи, оставляя тёмные, быстро расплывающиеся пятна на ткани. На ней была большая, почти до колен, футболка с логотипом какой-то группы, которую Ники не узнал, и широкие, клетчатые шорты, из-под которых выглядывали бледные, худые ноги. Она была босая. Пальцы на ногах — с облупившимся, старым лаком, который она, наверное, красила ещё в начале лета. — Живой, — ответил Ники, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё нормально. Просто… окно открыл, а оно заскрипело. — Окно, — повторила Рика, и в её голосе послышались сомнения. Она перевела взгляд с него на комнату за его спиной — и замерла. Тао. Он стоял у стола, облокотившись на край, и улыбался — той самой, дразнящей, почти кошачьей улыбкой, от которой у Ники каждый раз сводило живот. Рика на секунду застыла, а потом её лицо осветилось такой искренней, детской радостью, что Ники на секунду позавидовал этой способности — радоваться, не думая, не анализируя, не боясь. — Тао! — воскликнула она, и прежде чем кто-либо успел что-то сказать, она уже была в комнате, бросившись ему на шею, обхватив его руками так крепко, будто он был её родным братом, которого она не видела годами. — Какими судьбами? Ты чего здесь? Мы же должны были завтра встретиться, я хотела тебе свои новые рисунки показать! Тао обнял её в ответ — легко, почти невесомо, но в этом жесте чувствовалась та же непринуждённая, родственная нежность, что и в его голосе. — Соскучился, — ответил он просто, погладив её по голове — по влажным, спутанным волосам, которые, наверное, пахли чем-то сладким, шампунем с малиной или клубникой. — Решил проведать. Думал, ты уже спишь. — Сплю, — заверила его Рика, отстраняясь и оправляя футболку, которая задралась во время объятий, обнажая полоску живота. — Но если ты здесь, то я, считай, проснулась. Ты надолго? Может, вниз спустимся? Я чай поставлю, у нас есть печенье, которое мама испекла перед отъездом, я его спрятала, чтобы Эрик не сожрал… — Эрик, — перебил её Тао, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Я знаю эту историю. Он и прошлый раз всё печенье съел, пока ты отвлеклась. Оставил тебе одну крошку. — И не говори, — вздохнула Рика, закатывая глаза. — Я до сих пор на него злюсь. Они говорили о каких-то обычных, бытовых вещах — о печенье, о рисунках, о завтрашней встрече, — и Ники слушал их, стоя в дверях, чувствуя себя лишним, ненужным предметом мебели, который они, кажется, даже не замечали. Он хотел бы раствориться, исчезнуть, провалиться сквозь пол — но не мог, потому что его ноги, казалось, приросли к порогу, а глаза — к Тао, который сейчас улыбался Рике, и в этой улыбке не было ни намёка на ту, другую, которую Ники видел в кладовке. И эта мысль — простая, острая, как осколок стекла — вдруг кольнула его под рёбра. «Для него это ничего не значило. Ничего. А для тебя?» Он не знал ответа. И не хотел знать. — Ники, — Рика повернулась к нему, и её голос выдернул его из пучины размышлений, куда он чуть было не провалился. — Ты чего стоишь? Проходи, садись. Или ты спать хочешь? — Спать, — ответил он честно, потому что ложь сейчас была выше его сил. — Но вы… вы разговаривайте. Я пока… соберу портфель. На завтра. Рика кивнула, и её взгляд скользнул по комнате — по кровати, по столу, по плееру, который так и лежал на столе, притягивая взгляд своим тёмным, блестящим корпусом. Она, кажется, заметила его — этот плеер, такой непохожий на её собственный, — но ничего не сказала. Только перевела взгляд на Тао, и в её глазах мелькнуло что-то, чему Ники не мог дать названия. Вопрос. Понимание. Знание. Она знала. Или догадывалась. Как страшно… Ники заставил себя отвести взгляд, подошёл к столу и, стараясь не смотреть на Тао, начал собирать вещи. Учебники — немецкий, математика, история — аккуратно сложил в стопку. Тетради — в клетку, в линейку, с яркими, почти кислотными обложками, которые они с Рикой выбирали в магазине — разложил по цветам. Ручки — синие, чёрные, красные — разобрал по пенальчикам. Карандаши. Ластик. Точилку. Всё это было таким обычным, таким нормальным, таким — чужим. Как будто он собирал вещи не для себя, а для кого-то другого, какого-то Ники-который-ходит-в-школу-и-не-спит-с-незнакомцами-в-кладовках, а этот другой Ники был так далеко, так недосягаемо далеко, что казался выдумкой, плодом воображения, который никогда не существовал. Тао и Рика разговаривали — о чём-то своём, о знакомых, о планах, о школе, о каком-то проекте, который они делали вместе в прошлом году, когда Ники ещё не было здесь, когда он был просто точкой на карте, в другом городе, в другой стране, в другой жизни. Их голоса переплетались — низкий, бархатистый голос Тао и звонкий, как колокольчик, голос Рики, — и этот дуэт звучал почти музыкально, почти гипнотически. Ники почти не слушал — но всё равно слышал, потому что тишина в комнате, несмотря на разговор, была какой-то… неполной. Как будто они говорили не для того, чтобы общаться, а для того, чтобы заполнить пустоту, которая возникла между ними — между ним и Тао, между прошлым и настоящим. Несколько раз Рика пыталась втянуть его в разговор — задавала вопросы о школе, о планах на выходные, о том, понравился ли ему тот самый трек, который он слушал по дороге в лес. Он отвечал односложно — «да», «нет», «не знаю», — и Рика, кажется, понимала, что сейчас он не настроен на беседу, и не настаивала. Она просто была рядом — и это было важнее любых слов. — Ну, ладно, — сказала она наконец, поднимаясь с кровати (она села на край, когда устала стоять, и Ники заметил, как пружины скрипнули под её весом — так же, как под весом Тао). — Мне пора. Завтра рано вставать, а у меня ещё… — она зевнула, прикрыв рот ладонью, — …ещё рисунки не доделаны. Тао кивнул. — Я тоже скоро уйду. Только… кое-что закончу, — его взгляд скользнул к Ники, и тот почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от холода, от напряжения. Рика посмотрела на них — на Тао, на Ники — и в её глазах снова мелькнуло то самое выражение, которое Ники уже видел раньше. Вопрос. Понимание. Знание. — Если что — я внизу, — сказала она, обращаясь к Ники. — Если нужен буду… или если этот… — она кивнула в сторону Тао, — будет тебя доставать. Кричи. Я прибегу. Ники кивнул, и она вышла — тихо, почти неслышно, прикрыв за собой дверь. Её шаги на лестнице — лёгкие, быстрые — быстро стихли, и в комнате снова наступила тишина. Та, которая была до разговора. — Ты собрался? — спросил Тао, кивнув на портфель, который Ники так и оставил стоять на столе — открытым, с торчащими из него тетрадями и ручками. — Почти, — ответил Ники, закрывая портфель и застёгивая замок. Щелчок прозвучал громко, отчётливо — как точка в конце предложения. Тао смотрел на него. Ники чувствовал этот взгляд — тяжёлый, изучающий, — но не поднимал глаз. Он опустил портфель на пол, прислонил к ножке стола, и только после этого повернулся к Тао. И замер. Тао смотрел на него странно — не так, как раньше. В его глазах не было игривости, не было насмешки. Было что-то другое. Какая-то — тревога? Беспокойство? Или просто усталость, которую он не хотел показывать? — Что? — спросил Ники, и голос его прозвучал глухо, почти враждебно. — Что ты смотришь? — Ничего, — ответил Тао, отводя взгляд — слишком быстро, слишком нарочито, будто его застали за чем-то неприличным. Он поднялся с кровати — пружины снова скрипнули, — потянулся, разминая затекшую шею, и его взгляд упал на Ники. Точнее — на его футболку. Она была ему велика. Ники знал это. Он знал это с самого начала, когда натягивал её в спешке, когда Тао смотрел на него полуголого, когда Рика стучала в дверь, а он, панически, метался по комнате, ища хоть что-то, чем можно прикрыться. Футболка была… чужой. Слишком широкой в плечах, слишком длинной, с воротом, который сползал на одно плечо, обнажая ключицу. Она была тёмно-синей, почти чёрной, с выцветшим, едва заметным принтом, и пахла она не его стиральным порошком — не тем, который использовала Маргарет, когда стирала его вещи. Она пахла по-другому. Древесным одеколоном. Кофе. Чем-то горьким и неуловимым. Чем-то, что напоминало ему об Эрике. — Чья это футболка? — спросил Тао, и голос его звучал ровно — слишком ровно, чтобы быть искренним. Ники опустил взгляд на себя, на эту тёмно-синюю, мешковатую ткань, которая свисала с его плеч, как чужая кожа, и вдруг понял. Эрик. В тот день, когда он стирал свою одежду — вчера, кажется, или позавчера, время потеряло смысл — он, наверное, перепутал. Машина стояла в подсобке, рядом с кухней, и вещи он загружал наспех, не глядя, в спешке, в панике, после того, как спрятал пакет с грязным бельём под раковину. Футболки были одного цвета — тёмно-синие, почти чёрные, — и он, не глядя, вытащил из стиральной машины первую попавшуюся, сунул в сушилку, а после, когда она высохла, надел. Чужую. Не свою. — Это… — Ники запнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как жарко становится не только лицу, но и шее, и ключицам, и всем тем местам, которые эта футболка не скрывала, а, наоборот, выставляла напоказ. — Это, наверное, Эрика. Я… в стирке перепутал. Мы… у нас цвета одинаковые. Тао молчал. Его лицо было непроницаемым — как маска, как та тёмная вода в колодце, в которую смотришь и не видишь дна. Но Ники, который за эти несколько недель научился читать людей по мельчайшим движениям — по тому, как дёргается уголок губ, как сужаются зрачки, как напрягаются мышцы на скулах, — он видел. Видел, что Тао не нравится то, что он видит. Что эта футболка — чужая, большая, пахнущая другим мужчиной — вызывает в нём не просто ревность, а что-то более тёмное, более острое, то, что он, кажется, не хотел показывать. Но он не сказал ничего. Вместо этого он отвернулся, расстегнул свой старый, потрёпанный рюкзак — молния снова заела, и он дёрнул её с такой силой, что она почти сломалась — и вытащил оттуда футболку. Свёрнутую, аккуратную, без единой складки. Белую. С коротким рукавом. Простую, на вид, но из хорошей, мягкой ткани, которая, наверное, приятно ласкала бы кожу. — На, — сказал Тао, бросая футболку на стол. Движение было резким, почти агрессивным — не таким, как в тот раз, когда он дарил плеер. — Переоденься. Эта, — он кивнул на футболку Эрика, которая всё ещё была на Ники, — лучше сними. Ники растерянно моргнул. — Что, прости? — переспросил он, не веря своим ушам. — Не помню, чтобы Эрик любил раздаривать вещи. Преоденься, — снова повторил Тао, и в его голосе послышались стальные, нетерпеливые нотки. Он отвернулся — демонстративно, даже чуть театрально, — и шагнул к окну, положив руки на подоконник. — Я не смотрю. Давай. Ники стоял, как вкопанный, и смотрел то на футболку на столе — белую, чистую, пахнущую, наверное, чем-то нейтральным, стиральным порошком и теплом, — то на спину Тао, широкую, напряжённую, с татуировками, которые виднелись из-под ворота его футболки. Он не понимал. Не понимал, почему Тао так реагирует. Почему эта футболка — чужая, большая, принадлежащая Эрику — вызывает в нём такую… злость? Или не злость? Что-то, на что похоже? Его хотели сдать Эрику? Мысль пришла внезапно, острая, как удар, и Ники едва не застонал от досады. Какая глупость, а может и нет…. Он не представлял себе чтобы Тао мог что-то сказать о нём плохое Эрику. Хотя это было в полете логично. Они почти никто друг другу. «А может ревность к футболке?» — эта мысль была так абсурдная, так нелепая, что Ники вдруг захотелось рассмеяться. Или заплакать. Он не знал — эмоции смешались в коктейль, который жёг горло, раздирал изнутри. Но всё ему казалось лишь догадками, о которых он подумает завтра, а не на ночь глядя. — Хорошо, — сказал он тихо, снимая футболку Эрика. Ткань зашуршала, зацепилась за уши — та же история, что и с его собственной, когда он снимал её в испуге, — но он справился быстро, почти ловко. Бросил её на кровать — небрежно, не глядя, потом подошёл к столу, взял белоснежную футболку Тао. Ткань была мягкой, прохладной, пахла — чем-то сладким, ванильным, неуловимым. Ему понравилось не только ткань, но и лёгкий едва заметный принт на ней. Он натянул её через голову — она села идеально, будто сшита на заказ, — и одёрнул подол, скрывая живот, поясницу, все те места, которые Тао, наверное, помнил наизусть. — Всё, — сказал он. — Я оделся. Доволен? Тао повернулся. Его взгляд скользнул по Ники — по новой футболке, белой, простой, которая сидела на нём как влитая, подчёркивая худые плечи, тонкую шею, ключицы, которые всё ещё были видны, но уже не так вызывающе, как раньше. В его глазах мелькнуло что-то, видимо смешное, но он не понял смысла. — Ладно, — сказал он проигнорировав его язвительный вопрос, и в его голосе не было прежней теплоты. Только усталость. Такая же, как у Эрика, когда он сидел на скамье, перед могилой Фриды. Такая же, как у самого Ники, когда он смотрел в потолок и думал о том, как жить дальше. — Я пойду. Уже поздно. Ники кивнул. — Да, — сказал он. — Поздно. Тао повернулся к окну, уже собираясь вылезти обратно — на карниз, на ветки, в темноту, откуда пришёл, — как Ники вдруг сказал: — Ты бы… мог спуститься. По лестнице. Не через окно. Дверь открыта, я не запер. Тао обернулся — и в его глазах снова загорелась та самая, знакомая, дразнящая искра. — Не люблю парадные входы, — ответил он. — Привык к чердакам и окнам. Так интереснее. — Ты упадёшь, — упрямо возразил Ники, чувствуя, как страх — настоящий, острый, как нож — сжимает его горло. — Ветки могут сломаться. Ты же не лёгкий. — А ты заботишься обо мне, — Тао усмехнулся — мягко, почти ласково. Он сделал шаг к Ники и, прежде чем тот успел отстраниться, потрепал его по волосам — коротко, небрежно, как треплют младшего брата или непослушного щенка. — Не парься, пудель. Я сотню раз так лазал. Знаю каждую ветку, каждый сучок. Не упаду. Ники молчал, чувствуя, как пальцы Тао скользят по его макушке, путаясь в коротких, ещё влажных после душа волосах. Это прикосновение было таким же, как в тот день, в кладовке — лёгким, почти невесомым, но от него всё равно сводило скулы и хотелось зажмуриться. — Всё, — сказал Тао, убирая руку. — Бывай. Ещё увидимся. Он вылез в окно — ловко, бесшумно, как кошка, — и исчез в темноте, оставив после себя только хлопок рамы, шорох штор и запах — пряный, древесный, который, казалось, въелся в стены, в воздух, в мысли. Ники стоял у окна, глядя в темноту, и ждал. Не знал — чего. Треска веток? Шума падения? Крика? Но тишина была полной. Тао ушёл так же незаметно, как и пришёл. Он закрыл окно — рама заскрипела, сопротивляясь, — и повернулся к комнате. Футболка Эрика лежала на кровати — синяя, смятая, пахнущая чужим телом. Футболка Тао — белая, чистая, новая — была на нём. Плеер — тёмный, блестящий, с надписью «NO MUSIC» на экране — стоял на столе, рядом с учебниками, рядом с фломастерами, рядом с той самой коробкой канцтоваров, которую привёз Эрик. Ники подошёл к кровати, взял футболку Эрика, аккуратно сложил её — рукава к рукавам, ворот к вороту, — и положил на спинку стула. Потом взял футболку Тао, которую снял и тоже аккуратно сложил. И положил рядом. На стол. Слева от плеера. Футболка напротив футболки. Он смотрел на них — на эту синюю и белую, на этот контраст, на эту странную, почти архитектурную композицию, — и думал. Думал о том, что этот вечер — этот странный, выморочный, полный чужих историй и собственной боли вечер — был не просто очередной страницей его жизни. Он был поворотом. Тихим, незаметным, как тот самый шаг в сторону, который сбивает с прежнего пути. Он всё ещё был потерян. Всё ещё сломлен. Всё ещё не знал, как жить дальше с тем, что сделал, что чувствовал, что скрывал. Но теперь у него был плеер. И две чужие футболки. И Рика, которая ждала внизу, если он вдруг решит закричать. И Эрик, который, кажется, понял его, не сказав ни слова. И Тао, который зачем-то отдал ему ещё одну футболку. «Так впринципе и целый гардероб собирать можно. — промелькнула мысль, — Не хватало только Рикиной вещи». Ники усмехнулся — одному ему известно чему, — и лёг в кровать, оставшись в одних шортах. Он остался в одних шортах — лето, жарко, окно, кажется, больше не откроют, — и натянул одеяло до подбородка, чувствуя, как усталость, наконец, берёт своё, опускаясь на плечи тяжёлым, но не давящим грузом. Засыпал он быстро — как в детстве, когда не было ни боли, ни страха, ни этих дурацких, липких мыслей, которые лезли в голову, как черви в гнилое яблоко. Ему снилось что-то тёплое, бесцветное, без звуков — просто ощущение покоя, которого он не испытывал так давно, что забыл, каково это. И когда сон уже почти поглотил его, он вдруг подумал — или ему показалось, — что где-то внизу, на первом этаже, хлопнула дверь. Или не хлопнула. Или это просто ветер. Ему было всё равно.