Неукротимый

      Мегуми никогда не задумывался над своим самочувствием. Не сказать, что оно всегда было паршивым, ему просто было… наплевать.       Года идут, а шрамов с каждым разом становится больше. Он не считал, просто отдавал себе отчет. От царапин к рваным ранам. От ушибов к переломам. Мегуми не был импульсивным идиотом. Просто так получалось, что с каждым разом его ставили на место: не зазнавайся, сопляк, тебе ко многому ещё стремиться.       Итадори и Кугисаки стали сильнее. Ну, это было понятно и до того, как они замочили проклятия особого уровня, просто Мегуми не мог понять, что с ним не так. Он как будто топтался на месте. Даже до сих пор не смог полностью раскрыть свою территорию.       Бред.       Он хочет усмехнуться, и тут же об этом жалеет — грудь простреливает болью. Он разлепляет слипшиеся веки, смотрит в белоснежный потолок с противно мерцающей лампой в дальнем углу. Ощущений разом становится слишком много, боль мутная, такая глубокая и слегка глухая. Наверняка его напичкали обезболивающим больше положенного. Он снова просчитался.       — А, уже очнулся? — картину скучного потолка нарушает лохматая рожа, которая бесила Мегуми с самого детства.       — Годзё… — звучит уныло и сипло. Он пока не может для самого себя решить, рад ли он его видеть или предпочёл бы провести очередной приступ унижения в одиночестве.       Наставник широко улыбнулся, упал на жалобно всхлипнувший под весом стул, поправил повязку на своих глазах, а после пропустил пальцы сквозь топорщащуюся белоснежную гриву, словно стряхивая с себя переживание.       — Ну, признаешь меня, значит уже хорошо. Знатно тебя потрепало, конечно…       Мегуми кривит лицо скорее неосознанно, чем намеренно. Лихорадочно перебирает в голове какое сегодня примерно число, что он последнее ел и где в последний раз был. И не помнит, чтобы его посылали на задание. Может сам случайно наткнулся на какое-то особо мощное проклятие?..       Он отметает последнюю мысль, даже не сформировав её до конца. Бред какой, он же безвылазно сидит в общежитии, если не занят тренировками или учебой. Быть может, Сукуна вырвался из-под контроля и знатно ему навалял? Ой, да было бы за что. От их университета и камня на камне бы тогда не осталось.       — Насколько всё плохо?.. — с отчаянным вздохом произносит он, понимая, что гадать ему не очень-то и хочется, а раз Годзё не засыпал его вопросами едва он разлепил свои глаза, значит, тот в курсе происходящего. Значит, всё относительно в порядке.       — Ну-у-у… — неоднозначно тянет тот, покачиваясь на безбожно скрипящем стуле, — у Мегуми скоро уши свернутся в трубочку! — и в конце концов подаётся вперёд, подпирая щёку кулаком. — Руку спасти не удалось, множественный перелом рёбер — кстати, повезло, что осколки не воткнулись в легкие. Гематомы, ушибы, рассечённая бровь. Думали, глазу хана, но нет, уцелел.       С каждым произнесённым словом лицо Мегуми всё сильнее вытягивается в нелепую изумлённую гримасу. Подождите, подождите!..       — Я…? Что за…? — он запинается, напряженно пытается нахмурить брови и бросает эту идею, едва почувствовав, как заскрипели швы.       Сатору Годзё смотрит на него неожиданно без улыбки — слишком серьёзно, и от того Мегуми теряется ещё сильнее. Память как будто отшибло напрочь. Возможно по голове прилетело так сильно, что ему встряхнуло черепушку.       — А… ты не помнишь? — Годзё чешет подбородок, театрально вздохнув. — Проклятье, а я хотел узнать, как ты это сделал.       — Сделал что?..       Мегуми ненавидел задавать вопросы. Отвечать на них тоже не особо любил, но вся эта ситуация вызывала у него абсолютное непонимание и тихо закипающую злость. Что, чёрт возьми, произошло?!       — Когда я говорил тебе, что ты не выкладываешься на полную, я не имел ввиду идти и учинять беспредел. Не в том смысле, что самосовершенствование плохо, но прыгать выше головы не стоило. Ты мог погибнуть.       Мегуми вздрагивает, неожиданно остро ощутив яркую вспышку боли в правой руке. Он поднимает её вверх, но всё, что он видит — забинтованную по локоть культяпку. Руки действительно нет.       Воспоминание мутное, вихрем прокатывается по воспалённому разуму. Столб пыли, смазанная картина летящей листвы, выкорчеванные с корнем деревья. И страшная, адская боль в руке, когда сквозь свист ветра раздалось отчётливое клацанье зубов. Белая, непонятная и огромная рожа просто откусила ему руку.       Он вспомнил.       — Скажи мне, ты действительно подчинил Махорагу? — спрашивает Годзё, склонив голову в любопытстве набок.       Подчинил ли он это… чудовище?       Не было никакой миссии. И случайно забредшего проклятия особого уровня тоже не было. Был лишь Фусигуро Мегуми, который не хотел быть балластом. И призыв был исключительно глупой, самоуверенной попыткой подчинить себе того, кого никогда никто не приручал. Слепой поступок обернулся ему тем, что Махорага тупо сожрал ему руку. Остальные травмы на этом фоне казались вообще незначительными и пустяковыми.       Мегуми молчит, впрочем Годзё и не нуждается в ответе — при ином раскладе они бы нашли в лучшем случае труп, в худшем — кашу из костей и мяса. Наставник его сидит ещё мгновение, а после поднимается с каким-то неясным вздохом, кладет ладонь ему на плечо в ободряющем похлопывании:       — Восстанавливайся. Я скажу ребятам, что ты пришел в себя. И ещё… — Годзё остановился у выхода с палаты, кинув на него взгляд через плечо. Хочет сказать опять что-то серьёзное, но в конце концов передумывает, губы трогает мягкая улыбка. —… не напрягайся.       Тишина становится настолько осязаемой, что Мегуми даже слышит звук капельницы рядом. Он моргает, откидывается обратно на подушки. Делает неглубокий, контролируемый вдох, чтобы не потревожить переломанные ребра. Это была глупая и безрассудная идея. Неоправданный риск, за который он сейчас будет пережёвывать самого себя с говном, потому что он всё ещё не может разобраться.       Рад ли он, что выжил, или предпочёл бы умереть с таким многообразием травм?..       Ребята были шумными. Вообще всегда были такими, но сейчас это ощущалось особенно остро: в голове бесконечный звон и гул, на каждый громкий выпад Итадори и Кугисаки хотелось огреть чем-нибудь по голове обоих сразу, но и выгонять балбесов он не спешил. Лучше перетерпеть эту вакханалию, чем снова вернуться в размышления.       Первые дни Мегуми вообще не контролировал свой режим. Он проваливался в сон в любой момент, даже во время диалогов. Просыпался, когда за окном стояла кромешная темнота. В одиночестве придирчиво разглядывал свою забинтованную культю и размышлял, стоит ли ему озаботиться механическим протезом или и так сойдет? Возможно стоило связаться с Мехамару, когда он достаточно окрепнет, чтобы нагружать свою раненую конечность. Ну, точнее её остаток.       Иногда, когда он просыпался, рядом с ним обнаруживались его сикигами — небольшое и досадное упущение, Годзё давно пытался научить его контролировать свои призывы во сне, но всё было тлен. Сейчас, когда ему приближался уже двадцатник, он научился держать это в узде. Исключения бывали лишь когда он чертовски сильно устал, тяжелые ранения также усугубляли это дело. Мегуми был рад лишь тому, что чаще всего он не призывал никого, кроме гончей или жаб. Было ли это интуитивным призывом или самовольностью сикигами, он так же не знал.       Вот и сейчас разлепив свои веки, он почувствовал, как в его горле всё скребёт от сухости. В ногах на кровати лежала гончая. Кон заинтересованно приоткрыл один глаз, после чего широко зевнул и поднял голову, уставившись на своего хозяина пронзительным, но ничего не выражающим взглядом.       Мегуми ощущал необычную, удушающую тишину.       Его сикигами обитали в его тени, и хотя он не мог знать наверняка, контактируют ли они там между собой или нет, но мог с уверенность сказать: раньше в его тени было практически непрерывное движение. Это ощущалось на духовном уровне, и сейчас, с тех пор, как он пришел в себя в этой до чертиков надоевшей палате, в его тени воцарилось напряжённое безмолвие. Ему не хотелось задумываться, что виной тому было появление ещё одного сикигами. Он все ещё не осмеливался призвать Махорагу даже на «просто посмотреть».       Мегуми не мог признаться даже самому себе, что он боялся эту исполинскую тварь.