ab aeterno

Когда вдох обессмысливается и дыхание замирает, когда путь длиною в жизнь приходит к своей неведомой точке, конечной в привычных представлениях, что тогда?.. А ведь его предупреждали, говорили, твердили на каждом шагу, что смерть — это всего лишь новое начало. Пряча улыбку за намотанным вокруг лица шарфом, прикрываясь полами шляпы от палящего солнца и щуря глаза от выворачивающего наизнанку ветра, увлеченный путешественник и смелый исследователь Имир не знал, что смеялся только над собой. По подсчетам завтра должен быть праздник — Аймарский новый год. Самый короткий день в году, после которого возрождается Солнце. Имира по особому приглашению ятири ждут на обряд встречи первых рассветных лучей, а он уже опоздал… Неважно. Солнце ведь взойдет и без него? Холодный камень кладки греется от прикосновения кожи, морозит затылок и спину. Имир сидит посреди разбитых временем катакомб, уже не в первый раз ощущая свою ничтожность перед масштабом древней цивилизации. Может, былое величие и давно утеряно, но создатели этих мест заставляют с собой считаться даже сквозь века. Под оглушающую тишину засыпать оказалось ещё страннее, чем под стенающий свою песню ветер. Имир не заметил, как привык к нему. А может, неподвижная тишина слишком пугающа от своей безжизненности? Сколько лет здесь не ступала нога человека? Нет. Сколько сотен лет. Последний раз Имир питался какими-то кислыми неопознанными ягодами с элементарной голодухи, на свой страх рискуя получить как минимум отравление, а как максимум бесславно поставить точку во всей этой эспедиции. Припасенная еда закончилась сутки назад и дороги обратно уже нет. Но он бы и не согласился. Не для того преодолел половину земного шара, чтобы сбежать перед последним рывком. Почему-то теперь, именно здесь, без света, малейшего постороннего звука и ничтожного шанса на выживание, как никогда захотелось доказать себе, что не всё ещё потеряно. Что пока он дышит, он не проиграл. А между тем, в этих затхлых полуподземных развалинах кислорода было ещё меньше, чем снаружи, головная боль отошла на второй план и сжала мозг в горошину, едва ли способную думать. Кем Имир был сейчас — материей, неведомой сущностью, субстратом из собственных надежд и стремлений? А потом он снова шёл, не считая шагов и времени. Коридор куда-то вёл, и по какой-то там логике, имея начало, должен был иметь и конец. И был ли это сон, где Имир ещё мог видеть, или он уже проснулся, не различая грань между реальностью и выдумкой, когда впереди звездной крошкой небо вспороло глаз. Ослепительным зрелищем показался кусок, вырванный из бесплотной тьмы, и неминуемо позвал Имира за собой. Очередная ловушка, насмешка, или… Или развалившийся от времени купол древнего храма. Имир сам не понял, что случилось с его лицом, когда, стоя под сводами некогда святого места, он то ли злорадно ухмыльнулся его невечности, то ли просто безумно радовался, угадывая созвездия. А потом сделал ещё один шаг и упал на метр-другой вниз, плашмя приземляясь на ещё один холодный камень и смачно выругиваясь сквозь зубы. А ведь вначале ходил по стеночке, приставными шагами, проверяя, куда идет. И как только привык, вот, пожалуйста. — Ну, хоть полежу, да? — спросил он у отдалившегося небосвода под странным разрушенным куполом и уснул. Ветер кинул ей в лицо растрепанные волосы, поседевшие в цвет черненого серебра. У неё всё так было, не как у всех. Он знал, как она хотела состариться вместе с ним, родиться пораньше и уйти на минуту позже, только чтобы он не видел, как умрет она. — Прости, Солнце, сегодня не заплету тебе косичку, — ему хватило сил, только чтобы прижать её тонкую кисть к своим потрескавшимся губам и вернуть обратно к себе на грудь с тяжелым вздохом. — Но ты же знаешь, как я люблю твои распущенные волосы. Ветер всё равно справляется лучше, чем я. Он улыбнулся, потому что это была чистейшая правда, и, смотря ровно в её глаза, залитые слезами, не увидел ни одной капельки, скатившейся вниз. Имир проснулся, резко приходя в себя, но с ощущением глубокой утраты ещё долго не мог встать и разрушить этот странный морок. Солнце уже светило вовсю, грело его, замерзшего и потерянного, своими лучами, а он вспоминал то, чего не мог понять или знать, пока высоко над головой не услышал громкое урчание кондора. Широкий размах крыльев несколько раз тенью проскользнул над разбитым куполом и окончательно прогнал больное тянущее чувство в груди. — Не сегодня, дружище, извини. Я пока ещё жив, — и рука предательски соскользнула с наметавшихся о прилипшую грязь листьев, чтобы Имир, думавший, что падать ещё ниже уже некуда, свалился снова. — Да что ж такое! Казалось, кондор, парящий уже где-то далеко, посмеялся над ним. Имир вдохнул поглубже, снова чувствуя острую нехватку кислорода, и наконец-то осмотрел густо обросший папоротником постамент. Алтарь из цельного куска идеально ровного андезита постепенно обнажался под изодранной ладонью Имира, смахивающей перегной и редкий мох. Царапины под запекшейся кровью саднили, но совершенно не заботили голову, занятую вещами поважнее. Кажется, он нашёл. Те же символы, о которых он спорил с Виктором, та же узнаваемая фактура, будто вышедшая из-под руки одного мастера. И вдруг — неожиданно — плавный горный хрусталь. Но здесь? Не может быть. Имир избавлялся от папоротника быстро и безжалостно, ощущая под кожей намозоленных пальцев несравнимо жесткую и даже неприемлемую для такого рода артефактов гладкую поверхность стекла. Прохладную и мягкую, словно воду. Открывшийся кусок мутно-зеленого ларца теперь уже без сомнений можно было признать обсидианом. Давно Имир не встречал подобной искусной работы, если не сказать никогда. Так вот на чём он проспал всю ночь. Как только раньше не скатился оттуда? И что это за святилище такое — сокровищница прямо на алтаре. Неплохое подношение местным богам. На очередном широком движении руки, под тонким стеклом будто что-то мелькнуло. То ли свет преломился, то ли примеси в обсидиане блеснули. Имир присмотрелся внимательнее, обвёл ещё раз взглядом тайник и тут же ужаснулся — понял: внутри лежал человек. Неясные очертания сложили в голове законченную картинку, и развидеть её больше не получалось. А разве огромный ларец для человека мог быть хоть чем-то иным, кроме как гробом? Имир отвернулся. Для этого он преодолел Атлантический океан? Для очередного бессмысленного жертвоприношения? Сколько он уже насмотрелся здесь на беспощадные в своём количестве и фанатизме уничтожения всего живого? Им нужен был человек? До чего доходит людская жадность и глупость, и ведь она везде одинакова по своей силе и удивительно изобретательна в извращениях. Здесь и сейчас он поклялся себе, что завязал. Хватит, конечная точка. Станет писать путевые заметки про Европу, будет пить освежающие лимонады у Мануэля дома, вместе с ним сочинять похабные письма его особенно жаждущим фанаткам, в конце концов, жить, как нормальный человек, а не как полубезумец, гонящийся по свету в поисках секретов, тайн и открытий. Он не Виктор и не его сын. Он ничего ему не должен. А дальше оглушающий треск разбившегося стекла за спиной, писк испуганной вискаши неподалеку, и ошеломительный звонкий чих с хриплым и недовольным: — Почему не разбудили меня раньше? — сказанный звучным мужским голосом на чистом испанском.