ab aeterno

«Альтиплано — плато на западе Анд, на высоте около 4000 метров. Бесконечная равнина в горах, от простора которой захватывает дух. Вчера я был полон впечатлений, что не заметил как быстро стемнело, и оттого не успел ничего записать. Пустынный, на первый взгляд, пейзаж оказался совершенно не лишенным жизни, и всю дорогу я с любопытством крутил головой, наблюдая сбитые от холода в плотные группы стада лам, небольшую колонию маленьких вискаш, похожих на кроликов, и совсем вдалеке — фламинго. К вечеру нам пришлось искать ночлег в ближайшей деревне. Жилье было более чем скромным, с единственным источником тепла — очагом посреди глинобитной хижины. Мы ужинали сушеным мясом с маисовыми лепешками, а потом, несмотря на усталость, я долго не мог уснуть, наслушавшись местных легенд и мифов у костра. Про духов ветра, слыша его завывания за стеной, про Пачамаму — богиню земли и плодородия, про звезды… И вышел на улицу. Я никогда не смогу доподлинно описать своих чувств, как в то мгновение, когда яркое ночное небо в меня упало, а я будто растворился в нём. Оно было таким ослепительным и близким, что мне казалось, я могу достать до него рукой. Я попробовал. 1 июня 1926г.» из полевых дневников, найденных при раскопках Исписанный и разрисованный лист ватмана гордо звался картой и прошел по рукам всех неравнодушных, у которых Имир имел возможность, а иногда и наглость, просить помощи. Последние правки он чертил на коленке два часа тому назад на очередном привале до Тиуанако, а начал ещё за месяц до экспедиции в Боливию. По новым заметкам выходило, что прошлые наработки имели мало общего с окружающей действительностью, а подтвердилась лишь скудная часть накопленного материала. Хлопковое волокно, измученное карандашом и постоянными правками, грозилось рассыпаться на глазах, желтело от беспощадного солнца и, сложенное в четыре раза, по привычке с трепетом пряталось в нагрудном кармане куртки. Был ли в этой карте хоть какой-то смысл теперь? Путь из Ла-Паса на мулах при должной сноровке занимал день, но нехватка кислорода и перманентная усталость в высокогорье заставляли Имира делать регулярные остановки, отчего время в дороге увеличивалось. Его гид Уаскар из местных индейцев аймара неплохо говорил по-испански, бесконечно повторял «сорроче» и заставлял рассасывать сушеную коку, которую они купили заранее на закрытом рынке в Эль-Альто. Она горчила язык и холодила рот, но помогала справляться с головной болью. За почти десять лет странствий Имир, на этот раз преодолевший полконтинента по Андам, на опыте был готов ко многому, если не ко всему, и уж точно не боялся акклиматизации. Однако местный стимулятор был очень кстати, чувство усталости притуплялось, а дышать в разреженном воздухе становилось легче. Сам Уаскар уже трижды закладывал коку под губу и тихо посмеивался над легкой настороженностью Имира. — Не бойся, кока это не кокаин. Европейцы всё извратили, сначала придумали белую смерть, а потом сами же её испугались. Уаскар не кривил душой, не заискивал перед Имиром, одним из заезжих европейцев, был честен, а порой даже груб, но оттого более понятен и близок. Имир и сам не любил лишних расшаркиваний и пустого церемониала. Ему всегда было некогда тратить на это время, и радовало то, что даже на другом конце мира он так или иначе нашёл себе единомышленника, не без помощи другого — хорошего университетского друга — Мануэля. Тот никогда не забывал присылать открытки на любой праздник, писал длинные тёплые письма, даже если Имир не находил такого же количества слов или информации о своей жизни в ответ и каждый раз приглашал Имира в гости. Последний уикенд они провели вместе как раз у него на родине в Валенсии со всей его открытой и дружелюбной семьей накануне поездки Имира в Боливию. Мануэль со своей madre тогда всполошили родственников до самой Севильи, чтобы найти ту знакомую бабушку двоюродной сестры жены его дяди, которая когда-то по отчаянной молодости отправилась со своим испанцем в Ла-Пас, но быстро оттуда вернулась одна, поняв, что с милым рай в шалаше у неё не случился. Конечно, её знакомства с индейцами давно канули в лету, но она объясняла на пальцах, как могла, куда нужно идти, с трудом припоминала имена, и была одной из тех, кто сочинял с Имиром его карту, под его нескончаемое мучас грасиас. С помощью её подсказок Имир действительно нашел пару примечательных мест, а там уже и гида для своих смелых авантюр. В Боливии только-только началась зима, далеко не такая, к какой Имир привык, а жесткая, холодная и ветреная. И почему-то парадоксально правильная. Сначала он не хотел сюда приезжать, но теперь он не хочет отсюда уезжать. Возможно, на пенсию пора ему, а не Виктору? Всё началось совершенно случайно, когда Имир, только окончивший университет, выдохнул и ещё не успел с ним расстаться, как Мануэль, отвечающий за социализацию Имира в обществе, затолкал его обратно, на выставку одного известного в Европе мецената, по совместительству — крупного коллекционера древних редкостей, профессора Виктора фон Гольда. И раз уж родной геологический факультет их альма-матер организовывал столь важную встречу, то: — Мы не можем пропустить это событие! Мануэль настолько загорелся идеей познакомиться с Виктором лично, что они пришли за час до официального начала, когда из присутствующих был только преподавательский состав, души не чаявший в обаятельном Ману. Имир под шумок соскочил с беседы и принялся исследовать выставочные образцы. — Занятный экземпляр, не находите? — спросил высокий суховатый мужчина в очках, появившийся из ниоткуда. — Настоящий обсидиан. Найден в Индии. — Не думаю, что это верно, — заметил Имир, рассматривая кусок мутно-зеленого обсидиана с мелкими вкраплениями золотистого цвета. — Что вы имеете в виду? — Насколько мне известно, сейчас в тех краях его добыча не востребована, а тот, что находят от случая к случаю, не особо ценен. Более того, исторически важные образцы представлены в музеях в качестве примитивных орудий труда, и среди них нет ни одного экземпляра подобного оттенка. Это подтверждает состав вулканических пород: местный обсидиан черный, реже темно-коричневый, — отчеканил Имир и взял небольшую паузу, прежде чем озадачил своего собеседника окончательным выводом: — Могу ошибаться, но в Индии в принципе не может быть самородка такого размера такого цвета. — Большая редкость? — попытался уточнить мужчина. — Скорее физическая невозможность. — Как интересно. В какой-то момент Имиру показалось, что разговор на том окончен, и собирался уйти, как вдруг услышал вопрос: — А вы можете предположить месторождение конкретно этого образца? Имир усмехнулся, качая головой: — Практически весь остальной мир, где относительно недавно существовала вулканическая активность. Стоило уже тогда догадаться, с кем он имел честь общаться. — Ладно, будем считать, что он не запомнил твоего имени, — вздыхал тогда Мануэль. Имир тогда понял, что даже если бы знал, что перед ним стоит Виктор, то ничего не изменил бы в собственных словах. А через две недели получил от него приглашение на личную встречу. Сидя в кабинете, сплошь обставленном артефактами, Имир изо всех сил старался не капать слюной на все эти сокровища. Взгляд так и скользил по полкам и витринам, желая подойти, потрогать, рассмотреть ближе. Он и подумать не мог, что видел на выставке лишь мизерную часть всей собранной коллекции. Виктор принял поднос с напитками из рук дворецкого, поскорее справил его восвояси и сел в глубокое кресло напротив. — Венский кофе, вкуснейший во всем городе, угощайтесь! Или вы предпочитаете чай? Помимо напитков на подносе стояли несколько тарелок с закусками: канапе с копченым лососем и маринованными оливками, марципановые конфеты, вишневые цукаты в шоколаде. Личный приём казался уж больно роскошным для простой встречи с вчерашним студентом. Хотя часто ли Имир бывал в богатых домах? Может, так принято. — Не откажусь от кофе, — сдержанно согласился он. Виктор, к счастью, не стал тянуть время, и, спустя недолгий обмен любезностями, перешел к главному: — Я пообщался с парой знакомых геологов из Сорбонны и горного университета Санкт-Петербурга, чтобы подтвердить ваши догадки. Уж простите мне мой скептицизм. — Все в порядке, я тоже был бы рад услышать другую точку зрения. Имир лукавил. Был рад, — мягко сказано. Он и подумать не мог, что так скоро его знания пригодятся на практике и всё-таки заставят самого профессора фон Гольда засомневаться в своих наблюдениях. — Иной нет, вы оказались правы. Обсидиан действительно не индийский. Но теперь он меня всерьез заинтересовал, — Виктор встал и прошёл к одному из массивных шкафов, открывая стеклянную створку. — Это было давно, но вместе с ним я нашёл ещё одну примечательную вещь. Конечно, для сведущих людей. Её не было на выставке. Туда я отбирал только зрелищные находки, и в большинстве своем — не особо ценные. — Вот, посмотрите, — Виктор вложил в руки Имира совершенно обыкновенный глиняный осколок, но, если присмотреться, с тонким, едва различимым тиснением узора на поверхности, облизанным водой практически до неузнавания. Ещё бы десяток-другой лет и впрямь стал бы ничем не примечательным тем самым, очередным, образцом. Видимо, вся последовательность мыслительного процесса отразилась на лице Имира, и профессор усмехнулся: — Я думал, это местная безделушка, вроде той, что они украшают храмы. — Но их узоры богаче, а ранние классические храмы мы не учитываем из-за обсидиана. Значит… — Да, эта находка намного древнее. Однако в ходе дальнейшего разговора мнения разошлись. Виктор утверждал, что в таком случае надо продолжать искать хотя бы в пределах Азии, Имир же не был столь категоричен. Полемика ни к чему не привела. — Хорошо, — сдался фон Гольд, мерно постукивая пальцем по подлокотнику, и глубоко о чём-то задумался. — У меня есть для вас деловое предложение. Так Имир начал работать на самого профессора Виктора фон Гольда. Для начала он сделал опись всех имеющихся камней и минералов в коллекции, потом перешел к артефактам, упорядочил о них сведения, долго изучал, делился комментариями. Позже фон Гольд пригласил его с собой в экспедицию в качестве эксперта, потом ещё в одну, и со временем Имир стал неотделимой частью его команды, личным ассистентом, сопровождающим Виктора во всех его делах и поездках. Что они искали по свету? Да всё, наверное, что неровно лежит или крепко закопано. Имир загорелся за Виктором его идеями и фонтанировал своими, с удовольствием изучал современные языки и древние письмена, углублялся по ночам в историю и грезил о чём-то, о чём не знал и сам. Он путешествовал по миру с дипломированными учеными, опытными археологами, художниками, запечатлявшими всё, что видели. Виктор учил его делать так же: — Веди дневники, фиксируй любую мелочь, что тебя заинтересует, пиши свои мысли, и, по возможности, не откладывай, делай сразу. Никогда не знаешь, какие вещи тебе смогут пригодиться в будущем — память несовершенна и иногда подводит. Сам Виктор своим догмам отдавался преданно и с образцовой дисциплиной отводил время для всех своих записей. Из Египта как-то привез целый ящик рукописей. Блокнотов ему тогда не хватило, и к самому к концу поездки он отобрал у Ханны чистый альбом с дорогущей плотной бумагой, обвинив её в лени. Она тогда сильно расстроилась, и к вечеру Имир не выдержал, отведя её подальше от брезентовых палаток, чтобы никто не услышал: — Он это не со зла, не бери в голову. — Я знаю, но… — Ханна поджала губы и немигающе уставилась на Имира, наливаясь слезами. — Ну что ты?.. — растерялся Имир и неловко потянулся к её плечу, чтобы похлопать, как-то ободрить, а Ханна, заметив жест, подалась вперед первая и порывисто его обняла, выбивая воздух из легких. А потом вдруг поцеловала. Не то чтобы Ханна ему не нравилась, скорее наоборот — Имир её уважал, ценил как коллегу и профессионала своего дела. Вот только он никогда не смотрел на неё как на девушку, как на предмет своих симпатий. Ему попросту было некогда этим заниматься. Но в тот момент это не показалось чем-то странным или неправильным. Имир ещё долго жалел, что не отказался от её поцелуя и того, что за ним последовало. Он чувствовал свою ответственность за то, что Ханна больше ни разу к ним не присоединилась в поездках, за то, что обманул её чувства, хотя даже не думал их обижать. Впредь он пообещал себе думать головой, а не телом, прежде чем соглашаться с кем-то на близость, и удивлялся, как раньше не столкнулся с такой проблемой. Впервые он задался вопросом, а нравился ли ему кто-то настолько же, что из-за своих чувств он решился бы так кардинально поменять свою жизнь, отречься от работы, места жительства или привычек? Ему тогда показалось, что себя он ранил не меньше, чем Ханну, потому что — нет. К тому времени, как Имир осознал в себе зачатки ранней экзистенциальной пустоты, он уже успел пообщаться с людьми высшего сословия, и понял, что Виктор из всех них выделялся. Хоть он и был уже немолодым седовласым мужчиной, стариком его язык не поворачивался назвать. Иные к тридцати годам умудрялись пропитаться безучастностью и цинизмом, по пути растеряв весь огонь в глазах, а у фон Гольда в его крепкий седьмой десяток он горел ярким пламенем, почти как у ребенка, который с интересом познает мир. Ну а кто бы ещё в его возрасте преодолевал огромные расстояния в поисках секретов? Вместе они объездили немало интересных мест, и Имир умел ценить титанический вклад в свое образование. Тогда, когда Виктор предложил ему работу и взял под под свое крыло, Имиру выпал шанс. Но в тот момент он ещё не догадывался, да и Виктор, скорее всего, тоже, к чему это их приведет. В погоне за сокровищами профессору некогда было создавать семью, и Имир поздно понял, что Виктор видит в нём не столько напарника, сколько сына, которого у него не было. Имир был отчасти горд и не сетовал, но иногда чувствовал себя обманутым и обязанным, задумываясь, а такой ли участи он для себя хотел? Особенно, когда профессор вдруг начал жаловаться на старость и приказал Имиру ехать без него, за главного. А что, если он хотел чего-то другого? Не такого же тотального одиночества в окружении безмолвных реликвий? Может, надо было уделять время не дневникам, а Ханнам? — Обленились вы, Виктор, только и всего, — пытался успокоить себя Имир. Они хорошо сработались вместе, в команде, но лидером всегда был фон Гольд. А Имир приземлял его непомерные амбиции и опускал с небес на землю, убеждая, что Авалона нет, а легенда о короле Артуре не больше, чем выдумка. Но именно эта вера в чудо и была движущей силой их эспедиций. Что теперь должно было вести Имира вперед? — Вот смейся-смейся, засранец, сначала доживи до моих лет, я на тебя посмотрю. — О, я так долго жить не планирую. — Типун тебе! Имир отчаялся спустя три поездки и попросил отпуск, надеясь, что за это время профессор одумается и не станет бросать дело всей своей жизни. Он уехал домой, а когда вернулся, Виктор подсунул ему журнал с сомнительной статьей о бессмертии, попахивающей бульварными газетенками, что торгуют по углам неблагополучных районов. У статьи было фото: древний кувшин с той самой незатейливой гравировкой, которую они с Виктором видели лишь один раз. На осколке, ставшем причиной их продолжительного знакомства. Почти десять лет тому назад… — Неужели вы в это верите? Что за вздор они пишут?! — Имир быстро пробежал глазами по колонкам и отбросил журнал на столик. Сенсация, которая может перевернуть представления о жизни и смерти. Близ озера Титикака найдены фрагменты редчайшего керамического сосуда эпохи инков. Артефакт удалось собрать воедино, практически восстановив его первозданный вид. Мастера смогли сохранить абстрактные узоры, символизирующие зимнее солнцестояние, инкрустированные золотыми пластинами и обсидианом. Изображенный на керамике сюжет уже стал предметом споров среди опытных ученых и энтузиастов-любителей. Одни утверждают, что кувшин, хоть и свидетельствует о высочайшем статусе предмета и несет в себе исключительную историческую ценность, на деле являлся не более чем ритуальным сосудом для подношений, другие твердят, что сакральный смысл предмета раскрыт не полностью и требует более подробного изучения. Один из наших анонимных корреспондентов лично занялся подробным изучением вопроса и выяснил, что изображенная на кувшине сцена символизировала не только начало нового урожайного цикла, но и сохранила в себе древний рецепт продления жизни, или даже её возрождения. Возможно, мы находимся на пороге нового великого открытия! — Надо же! Их неизвестный, такой же выдуманный, как и вся эта ересь, корреспондент, знает даже больше, чем мы с вами. — Я полагал, ты приедешь из отпуска отдохнувшим. Он и приехал. На свою голову. Что он сделал не так? Слишком мало времени Виктору дал, или напротив — не должен был уезжать вовсе. — Имир, это я им помог, — профессор сделал паузу. — Ну что? Не смотри на меня так. Какие-то щенки быстрее нас нашли этот гребаный, неизвестный истории узор. Что я должен был сделать, стоять в стороне? Конечно, я ввёл их в заблуждение: никакая это не инкская эпоха. Это кто-то до них… Но остальное — правда. Абсурдная? Да. Потому я и спрятал её на виду, ведь никто не поверит. И смотри-ка как оказался прав. Ты бы хоть поблагодарил меня, что я расчистил тебе дорогу от всяких невежд, вечно путающихся под ногами. Имир скривился ещё сильнее. — Мне? Скажите, вы просто хотите от меня избавиться? — Я не шучу, — теряя непринужденность, Виктор встал со своего места и опираясь руками о стол, слегка наклонился к Имиру: — И я действительно не глуп, и знаю, что могу ошибаться. А ещё я не молод, чтобы преодолевать Атлантический океан ради пустышки. Но, пожалуйста, не ограничивай себя. До нас существовало множество цивилизаций, умнее, глубже, ближе к природе и её пониманию. Что, если они знали больше нас? — Что, если русалки существуют? Или драконы, например? А что, если мы сами плод чьего-то воображения? — Не ёрничай. — Тогда почему я не знаю ни одного потомка тех цивилизаций? Где они все и их труды? Погребены под землей? И это мы, — Имир запнулся и продолжил с большей злостью: — Я. Сегодня их раскапываю. Так и кто тогда выиграл? — Да неужели дело в победе?! — завелся теперь и Виктор. — Что, если их конец никогда не был борьбой, что, если смерть стала выбором? — Ни одно живое существо не хочет умирать. Следуя вашей логике — великие и могущественные цивилизации изжили себя от своего же тщеславия и гордости, чтобы не растерять всё, до чего они дошли, иным путем: войн, грабежей и бесчестия. — Даже если это попытка сохранить что-то большее, кроме себя? Глубоким вечером, уже давно находясь дома, Имира не оставляло ощущение, что он так и не вышел из кабинета Виктора, и действительно отчаянно сильно захотел уехать от него подальше.