The Architecture of Absence

Глава 2  The Architecture of Absence Троица удивленно хлопает глазами. Тишина повисла густая, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле особняка и легким шорохом клавиатуры под пальцами Натаниэля. — Вечеринку? — Рико выдавил первым, его черные глаза широко раскрылись. Он стоял у окна, наблюдая за пустым садом. — Ты… серьезно? Сюда? Со всеми… «Лисами»? — Обычные люди так делают, — Нат не отрывал взгляда от экрана, пальцы продолжали стучать по клавишам. На экране мелькали графики поставок и чертежи нового корта. Он слегка нахмурился. — Раз уж им так не терпится лицезреть самого скандального затворника… Почему бы и нет? — Он наконец поднял голубые глаза, холодные и с легкой искоркой саркастичного вызова. — Устроим фуршет. Или как это там. По-обывательски. Кевин, развалившийся на диване и осторожно разминавший освобожденную от гипса, но все еще слабую левую руку, оживился. Зеленые глаза загорелись. — Вечеринка! — воскликнул он, здоровой рукой хлопнув по колену. — Да, Нат! Идея! Неформальная обстановка, сплочение… И бар! Настоящий бар! Команда оценит! — Он уже мысленно видел ряды бутылок. Нат бросил на него убийственный взгляд. Веснушки на бледном лице казались темнее. — Бар будет. Но за тобой, Дэй, будут следить в оба глаза. Рико, Жан, я на вас рассчитываю. Одна рюмка – и я лично залью остатки его водки в бассейн. — Он кивнул в сторону француза. Жан, сидевший в кресле с книгой по тактике экси, лишь слегка поднял бровь в знак согласия. — Остальные пусть пьют, если хотят. Но без угара. Мой дом – мои правила. — Но… — Кевин начал было драматично, но Нат перебил. — Никаких «но». Ты еще восстанавливаешься. Или хочешь, чтобы Ваймак и Эбби вынесли тебе мозг до первой официальной игры? — Сарказм капал с каждого слова. — Бар будет. Контроль – тотальный. Точка. Кевин обиженно откинулся на подушки, бормоча что-то про «гиперопеку». — А кто будет… организовывать? — спросил Рико, нервно теребя край футболки. Он уже представлял хаос: болтливый Ники, вечно подкалывающий Эндрю, вспыльчивый Сет… И Натаниэль Веснински посреди этого. — И… арендодатель? — Рико оглядел роскошную гостиную с высокими потолками. — Шум, толпа… Он не против? Мы же снимаем… — Арендодатель? — Нат щелкнул по трекпаду, закрывая документ. Он откинулся в кресле и посмотрел на них с плотоядной усмешкой. — О, я не говорил? Мы его не снимаем. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь их недоумением. — Это наш дом. Куплен. Оформлен. Так что шумите на здоровье. В разумных пределах, разумеется. Тишина. Жан перестал листать книгу. Кевин замер с приоткрытым ртом. Рико просто уставился. — Твой… дом? — выдавил Жан, его серые глаза медленно скользнули по дорогой отделке, массивным окнам, виду на бассейн через стеклянную стену. — Весь этот… особняк? — И земля под ним, — подтвердил Нат легко, как будто речь шла о новой куртке. — Удобно. Не надо ни перед кем отчитываться. И Лола не нервничает из-за чужой охраны. Она в Балтиморе, у нее дел по горло. — Он махнул рукой. — Так что организацию… — Он обвел взглядом троих. — Берете на себя. Кевин, меню. Еда. Что-то… съедобное. Жан – логистика, стулья, столы, где что поставить. Рико – связь с командой. Предупреди Ваймака, Дэн, Ники… всех. Скажи, что Веснински приглашает. На субботу. В семь. — Он произнес это как приказ. — А ты? — спросил Жан, отложив книгу. Его взгляд был полон привычного скепсиса. — Будешь наблюдать со стороны, как мы тут с канапе воюем? Нат хмыкнул. — Я буду сидеть там, — он кивнул на кресло у камина, — и исполнять роль хозяина-невидимки. Пусть глазеют. Задавать вопросы – не возбраняется. Но глупые… чреваты. — Он снова уставился в экран. — И работать. Контракт с новым поставщиком стали для доков не ждет. Рико вздохнул, доставая телефон. Мысль о звонке Ники вызывала легкую тошноту. — Они… много спрашивают о тебе, — осторожно заметил он. — Особенно Ники. Он… энтузиаст. Говорит, у тебя «бомбический стиль для такого роста» и «чертовски харизматичная злючка». Эндрю… хихикал. Говорил, «пусть придет, посмеемся». — Рико поморщился. К его удивлению, уголок губ Ната дрогнул не в саркастической усмешке, а в чем-то похожем на… искреннюю, почти теплую улыбку. Голубые глаза на миг смягчились. — Эндрю? — произнес Нат задумчиво. — Интересный. С ним я бы… поболтал. Охотно. — Он отложил ноутбук в сторону, его внимание полностью переключилось на Рико. — Передай Миньярду: его смех меня не смущает. Наоборот. Пусть приходит. Будет о чем поговорить. Я серьезно, скажите ему, пусть приходит, когда захочет. Можешь процитировать.  Это заявление повисло в воздухе, вызывая еще большее недоумение у троицы. Натаниэль Веснински, обычно равнодушный ко всем, кроме своего узкого круга, проявляет интерес? Да еще к Эндрю Миньярду, самому нестабильному и закрытому из "Лисов"? — Эндрю? — переспросил Кевин, морща лоб. — Ты… уверен? Он же… на препаратах. И с ножами. — Именно поэтому, — Нат встал, его невысокая фигура казалась внезапно больше. Улыбка исчезла, сменившись привычной сдержанностью. — Интересный. А что касается Ники… — Он повернулся к Рико. — …предупреди его: никаких сюрпризов, никаких подколов про рост или родителей. Пришли поесть – ешьте. Хотят поболтать – болтайте о погоде или экси. Лезут не в свое дело… — Он сделал паузу. — …вечеринка закончится раньше, чем нальют первый коктейль. И Рико. — Да? — Скажи Ники, что если он хоть раз назовет меня «злючкой» в моем присутствии, я устрою ему экскурсию по дому. С гидом. В лице Лолы. Когда она вернется. Думаю, он оценит ее… педагогические методы. Рико кивнул, уже набирая номер Ники с чувством глубокого предчувствия беды. Жан вздохнул и начал мысленно рассчитывать количество стульев. А Кевин, забыв про недоумение насчет Эндрю, уже строил планы, как обойти бдительность друзей и добраться до барного стола. Хотя бы до одного специального коктейля. Для храбрости.                     ***** Утро в Пальметто было прохладным, воздух свежим после ночного дождя. Натаниэль и Рико бежали по тропинке, огибающей большое озеро недалеко от их особняка. Шаги Ната были быстрыми, экономичными, несмотря на рост – каждый толчок отдавался упругим отскоком от влажной земли. Рико держался чуть сзади, его дыхание ровное, но в черных глазах читалась не привычная ярость, а скорее задумчивость. Тишину нарушали лишь шелест листьев, их шаги и далекие крики птиц. — Сходи с нами сегодня, — неожиданно проговорил Рико, ускоряясь, чтобы поравняться. Его голос был чуть сдавленным от бега. — На тренировку. Ваймак будет рад. Команда… они уже сто раз спрашивали. Я там уже как свой, а ты… — Он запнулся, подбирая слова. — …ты еще ни разу не появился. Даже посмотреть. Все только через нас или звонки. Натаниэль тяжело вздохнул, не сбавляя темпа. Веснушки на его бледном, вспотевшем лбу казались ярче. — Не могу, Рико. Встреча в Ньюпорте. Два часа дня. — Он бросил быстрый взгляд на японца. — Контракты по пеноблокам. И… прочие дела. — Он не уточнил, какие именно "прочие дела" требовали его присутствия в соседнем городе. Рико понял без слов – это был финальный этап сворачивания активностей или передачи полномочий перед полным погружением в "Лисов". Нат хотел начать сезон с относительно чистого стола, пусть и иллюзорно. — Закрываю хвосты. Чтобы потом, когда начнется ад с учебой, тренировками и играми, у меня оставалось хоть немного воздуха. И времени на сон. Идеалистично, знаю. Рико кивнул, принимая ответ. Его лицо оставалось серьезным, но в глазах не было упрека, только понимание. — Ладно. Еще наиграешься. И наглядишься на этот цирк. — Он позволил себе слабую ухмылку. — Эндрю вчера пытался жонглировать клюшками. Чуть Ники не снес. Хихикал как сумасшедший. И кажется, это было основной целью. Нат фыркнул, уголок его губ дрогнул. Они выбежали на открытый участок берега. Озеро лежало перед ними, гладкое как зеркало в предрассветной дымке, отражая серое небо и темную зелень сосен по берегам. Воздух здесь был особенно чистым, влажным и прохладным. — Вау, — выдохнул Рико, замедляя бег и останавливаясь. Его черные глаза расширились, впитывая спокойствие пейзажа. Он редко позволял себе такие моменты простого созерцания. — Красиво. Совсем не похоже на… — Он не договорил, но Нат знал – не похоже на зарешеченные окна "Гнезда", на серые стены Эвермора, на бетонные корты под искусственным светом. — Тактически выгодная точка, — отозвался Нат, тоже остановившись рядом. Он смотрел не на красоту, а оценивающе – на подходы к воде, на укрытия в зарослях, на дальний берег. Старые привычки умирали последними. Но, видя, как Рико замер, восхищенный, он добавил, смягчая голос: — …и да. Красиво. Тишина. Хорошее место, чтобы передохнуть. Или подумать. Они стояли молча несколько минут, слушая плеск воды у берега и крики чаек. Потом Рико тихо вздохнул. Этот вздох был полон чего-то тяжелого, знакомого Нату. Японец повернулся к нему, его темные глаза, обычно полные самоиронии или гнева, сейчас были удивительно прямыми и уязвимыми. Он смотрел Нату прямо в лицо. — Прости, — прошептал Рико, его голос едва слышен над шелестом воды. — Снова. За… все. За то, что я иногда был его… орудием. — Он сглотнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Когда старик хотел показать, что я — Морияма. Что я… выше. Даже если бить должны были Кевина… или Жана… — Голос Рико сорвался. — Он заставлял меня брать плеть. А я… я не мог. Просто стоял и… дрожал. Пока ты… — Рико посмотрел на руки Ната, будто видя в них ту самую плеть. — …пока ты не брал мою руку. Не поднимал ее. Со своим проклятым спокойным лицом. Я был слаб. Я позволил ему использовать меня против вас. Я… — Он замолк, не в силах найти слова, достаточные для вины. Натаниэль тяжело вздохнул. Не в раздражении. В усталой, глубокой печали и понимании. Он не дал Рико дальше рвать себя на части. Шагнул вперед, крепко обхватив Рико за плечи. Не объятие, а якорь, жест неоспоримой солидарности и защиты. — Заткнись, Морияма, — сказал Натаниэль тихо, но с такой силой, что Рико вздрогнул. Голос был низким, лишенным сарказма, почти грубым от нахлынувших воспоминаний. — Ни в чем ты не виноват. Ни в этом. Никогда в этом. — Он сжал плечи Рико, заставляя того встретиться с его ледяным, но абсолютно честным взглядом. — Тот ублюдок ломал тебя с пеленок. Он знал, куда давить. Знать, что ты — Морияма, но чувствовать себя… предателем. Это была его игра. Грязная, подлая. И ты выживал, как мог. Дрожал? Еще бы. Не смочь поднять руку на своих — это не слабость, Рико. Это… — Нат искал слово, — …человечность. Которую он так и не смог выбить из тебя до конца. — Он резко выдохнул, его собственные пальцы слегка дрогнули на плече Рико, вспоминая холодное дерево плети в его дрожащей ладони, тупую тяжесть, когда он за него вкладывал силу в удар. — Я брал твою руку не потому, что ты был слаб. А потому что видел, как это тебя убивает изнутри. Потому что моя спина привычнее к боли. А мое лицо… — Губы Ната искривились в горькой усмешке. — …оно просто лучше держит удар. И меньше вызывает у него удовольствия, чем твои муки. Не вини себя за то, что я выбирал быть твоим щитом в эти моменты. Это был мой выбор. Как и все остальное. — В голове мелькнули воспоминания, как еще ребенком Веснински просил все наказания за своих друзей передавать ему. И плевать сколько те спорили. Он всегда убеждал Тецуджи что лучше ему получить это наказание. А старик хотел его сломать. Не получилось. — А меня еще мучеником называете, — он добавил с внезапной, хриплой ноткой старого сарказма, пытаясь сбить накал. Рико замер. Слова, жесткие и откровенные, как холодная вода озера, обрушились на него. Он не ждал такого… понимания. Не оправданий, а именно понимания механики их ада. Вина не исчезла – она была слишком въевшейся, – но ее острота… притупилась. Под грубой честностью была правда, которую Рико не мог признать сам: он не предатель. Он жертва. Как и они все. Сдавленный звук вырвался из его горла, не плач, а скорее стон облегчения от того, что кто-то видит. Он уткнулся лбом в плечо, ища опоры. Натаниэль не оттолкнул. Его рука на спине Рико оставалась твердой, якорем в этом море стыда. Они стояли так. Натаниэль смотрел на озеро, но видел холодную ярость в глазах Тецужи, видел, как тот наслаждался мукой Рико, заставляя его выбирать между кровью и другом. Видел, как маленький Рико сжимался внутри того, кто дрожал с плетью. Гнев в груди был уже не острым, а тяжелым, как свинец, и таким же холодным. Он копил его, капля за каплей, за каждый удар, за каждую слезу, за каждую частичку достоинства, украденную у его друга. Скоро, старик, — мысль была обетом, высеченным на камне. — За каждую дрожь его руки. За каждый раз, когда он чувствовал себя предателем из-за твоей грязной игры. За то, что заставил его ненавидеть свою кровь. Ты сломал слишком многое. Но его душу – не до конца. И за это ты заплатишь самым дорогим, что у тебя есть. Твоей властью. Твоим именем. Твоим ничтожным существованием. И я сделаю это с тем же спокойным лицом, с каким брал плеть и принимал удары. Ради него. Он не говорил этого вслух. Просто стоял, держа сломленного, но не сломанного до конца парня, глядя на спокойные воды и копя ледяную ярость для будущей бури. Ради Рико. Всегда ради них. — Ладно, — наконец проговорил Нат, отпуская Рико и слегка отстраняясь. Его голос вернул привычную сухость, но в глазах еще тлела тень невысказанного. — Хватит копать прошлое. Оно и так слишком часто вылезает, как плохо закопанный труп. Бежим обратно. Мне в душ, а тебе – готовиться к канапе-аду. И не забудь предупредить Ники про Лолу. И пусть хоть Эндрю развлечет меня. Серьезно. Рико кивнул, быстро и резко. Но в его взгляде, когда он поднял его на Ната, была не только остаточная вина, а странная смесь облегчения и новой, хрупкой решимости. Уголки его губ дрогнули. — Как же без этого. Бежим, Босс. — Он сделал шаг на тропинку, готовый к движению, к настоящему. И они побежали обратно, оставив озеро отражать серое небо, унося с собой тяжесть прошлого и холодное обещание будущего возмездия, которое созревало в сердце Натаниэля Веснински.                                     ***      Утро субботы в особняке Веснински напоминало штаб перед генеральной репетицией, а не муравейник. Солнечные лучи освещали непривычную, но организованную суету. Не они трое метались с канапе – они руководили. Жан Моро сидел в кресле с ноутбуком, но не в отчаянии, а с деловым видом. Перед ним стоял молодой человек в безупречно черном костюме и наушниках – личный ассистент Натаниэля по мультимедиа, Майлз. — ...так, трек-лист утвержден господином Веснински. На самом деле, он сказал плевать, и чтобы я выбрал сам…— докладывал Майлз, листая планшет. — Учтены все ваши наблюдения по предпочтениям команды, месье Моро. Электроника для Ники – ограниченно, в первой трети вечера. Рок Сета – после 21:00, но не слишком тяжелый. Восьмидесятые для мисс Рейнольдс – блоком в середине. Хип-хоп Рене и акустика для капитана Уайлдс и мистера Бойда – чередуем. И запасной плейлист легкого джаза на случай, если господин Веснински попросит сменить атмосферу. Диджей подключится в шесть, чтобы заранее настроиться. Кевин Дэй не возился с продуктами. Он стоял рядом с шеф-поваром, импозантным мужчиной в белом кителе, и указывал на огромный стол, который сервировала бригада помощников. — Вот здесь – строго зона спортивного питания: овощные тарелки, фруктовые шпажки, протеиновые мини-бургеры, шарики из фиников и орехов, безглютеновые тосты с авокадо. — Кевин сверлил повара взглядом. — А вот здесь – все остальное. Чипсы, пицца, начос, сладости. Пусть хоть тонну съедят! Но пусть видят альтернативу! И чтобы полезное выглядело... соблазнительно! Красиво! Как в том журнале про здоровье! Повар терпеливо кивал: — Будет исполнено, мистер Дэй. Зона «Свет» и зона «Тьма». Контраст подчеркнем презентацией. Рико Морияма проверял таблички, которые только что привез курьер – акриловые, стильные, с гравировкой. На дверь кабинета Натаниэля:  «ПРИВАТНАЯ ЗОНА. ВХОД ВОСПРЕЩЕН.» Он прикрепил ее сам. На остальные двери помощники уже вешали аналогичные: «ЖАН», «КЕВИН», «РИКО», «ГОСТЕВАЯ ВАННАЯ». В подвал – «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Именно в этот момент по лестнице спустился Натаниэль. Черные брюки, темно-бордовая рубашка с расстегнутым воротом, волосы убраны назад – презентабельно, но без излишней строгости. Он бегло окинул взглядом гостиную: Майлза с диджеем, Кевина с поваром, Рико с табличками, Жана, наблюдающего за процессом. Удовлетворенная усмешка промелькнула на его лице. Все шло по плану. Он направился к выходу, где его ждал плащ и портфель. Трое невольно перевели на него взгляд. — Постараюсь ровно к семи, — бросил он, накидывая плащ. — Возможно, чуть задержусь. Если что, начинайте без меня. — Он уже взялся за ручку двери. — Натаниэль, — Жан произнес его имя ровно, но в тишине, наступившей после его голоса, оно прозвучало громко. Серые глаза француза были пристальными. — Ты… не собираешься вернуться откуда-то с пулевым или ножевым? Просто… чтобы мы знали, стоит ли Эбби предупреждать заранее. Веснински остановился, обернулся. Его голубые глаза встретились с взглядом Жана. Не сарказм, а нечто более усталое и привычное мелькнуло в них. Он фыркнул, коротко и без юмора. — По идее, такого быть не должно. Обычная встреча. Скучная. — Он сделал паузу, его пальцы сжали ручку портфеля. — Но меня хотят убить всегда, Жан. Всегда есть кто-то, кому я перешел дорогу, недоплатил, унизил словом или просто… существую не в том месте. — Он пожал плечами, жест был обманчиво легким. — Так что… я никогда не знаю, что меня ждет. Но сегодня я очень настроен вернуться к семи. На нашу вечеринку. — Он открыл дверь. — Так что следите за шариками Кевина. Выглядят коварно. Дверь закрылась за ним. Через окно они увидели, как «Порш» бесшумно съезжает с подъездной дорожки. В особняке повисла тишина, нарушаемая лишь тихими командами повара на кухне. Кевин, Жан и Рико стояли, глядя на пустую аллею. — Боже, — прошептал Кевин, уже без драматизма, с искренней тяжестью. — Он действительно заслужил сегодня просто прийти, сесть в кресло и… ничего не решать. Ни о чем не думать. Рико молча кивнул, его взгляд еще был прикован к месту, где исчезла машина. Он подошел к столу, где помощники выкладывали полезные снеки Кевина, и поправил одну из тарелок, сделав композицию идеальной. — Значит, наша задача, — сказал он тихо, но твердо, обращаясь к Жану и Кевину, — чтобы когда он вошел, здесь было просто… хорошо. Нормально. Пусть даже с дурацкими чипсами и визгливой музыкой Ники. И пусть он болтает с Эндрю, если это кажется ему… интересным. Чтобы ему не пришлось ни о чем беспокоиться. Хотя бы на этот вечер. Жан вздохнул, его взгляд скользнул по диджею, который начал раскладывать аппаратуру. — Нормально, — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. — Да. Постараемся. Майлз, давай еще раз пробежимся по первому часу плейлиста. А ты, Дэй, иди следи, чтобы твоя «Тьма» не задавила «Свет» объемом. Суета возобновилась, но теперь с ясной, тихой целью: создать островок этой хрупкой «нормальности» для Натаниэля Веснински.                                 *** Семь пятнадцать. Глухой рокот «Порша» Натаниэля растворился в пространстве. Машина замерла в тени, в стороне от парадного сияния. Плечо горело назойливым, едким огнем, будто кто-то водил по коже раскаленной иглой. Боль была приглушена таблеткой и тугой повязкой, скрытой под мягкой тканью темно-серой толстовки на молнии. Черные спортивные брюки, небрежный пучок рыжих волос – его маскировка под обычного гостя. Волосы лезут в глаза, – раздраженно мелькнуло в голове, когда он снова подтянул резинку, чувствуя, как пряди выскальзывают на шею.  Точно пора стричь. Он вошел через боковой вход, надеясь раствориться в шумной толпе. Музыка – какой-то визгливый электронный трек – била в виски. Воздух был густым от ароматов еды, сладких коктейлей и разгоряченной молодости. Кевин, красный от спора, тыкал пальцем в тарелку с чипсами, что-то крича Сету, который лишь презрительно хмыкал. Эллисон и Рене, покатываясь со смеху, пытались поставить неуклюжего Мэтта в танцевальную позу. Аарон осторожно улыбался Дэн, показывая что-то на экране телефона. В углу дивана, отгородившись от всех, хихикал Эндрю, его глаза сверкали нездоровым блеском. Жан наблюдал за всем этим с бокалом в руке, его лицо – привычная маска сдержанности. Рико нервно кружил между гостями, поправляя то салфетку, то вазу с фруктами. Нат сделал шаг к своему креслу у камина – островку тишины в этом море шума. — БОЖЕ, ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ! — визгливый вопль Николаса Хэммика пронзил гул, заставив несколько голов обернуться. Яркий, как попугай, в кислотно-зеленой футболке, он уже мчался через комнату, сияя от уха до уха. – Натаниэль! Не миф! Не сон! Осязаемый! Я уж думал, нас разводят... Широкая, дружелюбная рука Ники взметнулась, чтобы хлопнуть Натаниэля по плечу – прямо туда, где под тканью пульсировала коварная боль. Реакция была молниеносной и бесшумной. Он не отпрянул. Не вскрикнул. Его собственная рука – быстрая, точная – взлетела вверх и перехватила запястье Ники в стальной захват, остановив ладонь за сантиметр до цели. Движение напоминало удар змеи – резкое, без лишнего усилия, смертельно точное. Ники аж подпрыгнул, его восторг сменился шоком. Веснински не отпускал. Он медленно поднял голову и окинул Хэммика скучающим, оценивающим взглядом. Уголки его тонких губ дрогнули в едва заметной, холодной усмешке. — Ники, — голос Ната был тише музыки, но каждое слово падало с четкостью отточенного клинка. — Трогать людей без спроса – дурной тон. — Он сделал микро-паузу, его голубые глаза, ледяные и неумолимые, впились в растерянное лицо парня. — Слышал, твой кузен оставил Кевину внушительный фингал за аналогичный... порыв души. — Усмешка стала чуть шире, почти зловещей в полумраке. — Знаешь, почему я не приехал разбираться с Эндрю тем же вечером? Иногда Дэй сам напрашивается на уроки вежливости. Грубо, но эффективно. — Он слегка наклонил голову, изучая реакцию Ники. — Думаешь, мне стоит преподать тебе аналогичный урок? Или хватит предупреждения? Ники замер. Восторг угас, сменившись волной смущения, а затем – краской стыда, залившей щеки. Он вспомнил тот скандал: Эндрю, спровоцированный внезапным хлопком Кевина по плечу, ответил мгновенно и жестоко. А Натаниэля тогда не было – он решал дела клана в Балтиморе. Но его последующее равнодушие к происшествию говорило само за себя. Он только назвал Кевина идиотом.  — Ты... ты прав, — Ники сглотнул, его улыбка стала вымученной, нелепой. Он попытался отвести взгляд, но взгляд Натаниэля держал его, как булавка бабочку. — Прости. Я... я просто вне себя от радости познакомиться. И забыл про границы. Честное слово. Больше не повторится. Веснински выдержал паузу, еще секунду изучая его. Потом его захват ослаб, и он отпустил запястье Ники. Вместо этого он протянул свою руку – ладонь вверх, жест формальный, безупречный. — В моем мире, — произнес Нат с легкой, насмешливой ноткой, — предпочитают цивилизованные приветствия. Пожать руку. Без... излишнего энтузиазма. Ники растерянно посмотрел на протянутую руку, потом на невозмутимое лицо Ната. Смущение сменилось облегчением и новой, уже более сдержанной волной интереса. Он крепко пожал руку Натаниэля, тряхнув ее с излишней энергией. — Да! Абсолютно! Рад познакомиться, Натаниэль! Официально! — Он заулыбался, стараясь выглядеть прилично. — Я Ники! Но ты, наверное... хотя нет, откуда? Ты же ни разу не видел наши тренировочные мучения! Как Рико выносит наше...? И понеслось. Ники, словно заведенный, плюхнулся в соседнее кресло и обрушил на парня лавину вопросов, не давая и рта раскрыть: — ...а где ты раньше жил? Балтимор? Говорят, у тебя своя компания? Строительная? Правда, что с восемнадцати ты уже всем заправляешь? А кто тебя воспитывал после... знаешь? Опекуны? Они строгие? А любимый цвет? У тебя тут все такое... монохромное! А музыка? Что слушаешь, кроме напряженных саундтреков? А экси? Когда начал играть? Почему именно защитник? А теперь говорят, в нападение хочешь? Правда? Рико сказал! А почему ты такой... загадочный? Молчишь и молчишь. А... Натаниэль откинулся в кресле, приняв позу терпеливого, слегка отстраненного слушателя. Его лицо было маской вежливого внимания. Он не перебивал. Не морщился. Не вздыхал. Просто... существовал в этом потоке. Его ответы были лаконичными, фактологичными и обезличенными: — Жил... в разных местах. Компания – да, строительство, логистика. Управляю – да. Воспитывали... опекуны. Строгие – компетентные. Цвет? Практичный. Серый не маркий. Музыка? Классика. Инструментал. Экси – с детства. Защитник? Логика поля. Нападающий? Эксперимент. Загадочный? Предпочитаю действия словам. Его голос был ровным, как поверхность озера на рассвете. Ни тени досады. Ни намека на то, что под толстовкой, с каждым жестом Ники, тлел огонек боли. Он заметил, как другие «Лисы», привлеченные необычной картиной мирного диалога со сфинксом, начали потихоньку подтягиваться, образуя полукруг. Дэн присела на пуфик рядом, ее внимательные карие глаза изучали Ната: — Натаниэль, Кевин упоминал, ты управляешь серьезными проектами. Как совмещаешь такой груз с учебой и... экси? Тайм-менеджмент или бессонные ночи? — Планирование и делегирование, — ответил Нат, слегка кивнув. — Четкие приоритеты. Сейчас фокус – «Лисы» и адаптация. Остальное на автопилоте или в руках доверенных лиц. Эллисон, устроившись на подлокотнике кресла Ники, спросила с искренним любопытством: — А этот дом твой? Ты сам его выбрал? Он потрясающий! Но такой... минималистичный. Это твой стиль? — Да, но он наш. — Веснински имел в виду Жана, Кевин и Рико, кивая в их сторону — Выбирали по параметрам: безопасность, приватность, логистика до кампуса и арены. Минимализм – функционален. Меньше пыли, — парировал Нат с легкой, сухой усмешкой. Сет, прислонившись к мраморному камину, хмыкнул: — Безопасность? Это про эти твои камеры повсюду и таблички? Чуть не как в крепости. Параноидально, Веснински. — Предусмотрительно, — поправил Натаниэль, его взгляд скользнул по Сету, холодный и оценивающий. — Есть поговорка: «Кто предупрежден – вооружен». Особенно актуально, когда периодически всплывают... недоброжелатели с солидными аппетитами. — Он произнес это спокойно, как о погоде, но в воздухе повис легкий морозок. Ники, не унимаясь, уже спрашивал про любимую книгу, когда Натаниэль почувствовал, как знакомая жгучая волна прокатилась от плеча к локтю. Таблетка сдавала позиции. Он уловил тревожный взгляд Рико, изучающего его в дверях, и сдержанное внимание Жана, наблюдающего с бокалом у бара. Кевин забыл про чипсы, его зеленые глаза были прикованы к Нату. Они заметили, да?  Натаниэль плавно, без суеты поднялся. — Извините, — его голос был вежливым барьером. — Нужно освежиться. Ники, — он бросил взгляд на Хэммика, — твой устный экзамен продолжится... если хватит вопросов. — Он кивнул собравшимся и направился к лестнице, в сторону верхних этажей и аптечки, оставив гостей переваривать редкие крохи информации, выпавшие из-за брони его привычной молчаливости. А троица – Рико, Жан, Кевин – лишь переглянулись. Говорить не нужно было. Они знали. Знакомое напряжение в его плечах, когда он встал. Беглый, но острый взгляд Рико на складку толстовки на правом плече. Их попытка создать «просто вечер» треснула по швам, как всегда, когда реальный мир Натаниэля Веснински – мир ран, угроз и холодной ярости – напоминал о себе. И он, конечно, промолчит. Всегда молчит. Дверь спальни Натаниэля щелкнула на замок с тихим, но окончательным звуком. Шум вечеринки снизу превратился в приглушенный, далекий гул, словно доносящийся из-под воды. Воздух здесь был прохладным, пропитанным запахом старого дерева, кожи и... едва уловимой меди. Он сбросил толстовку на ближайший стул резким движением здоровой руки. Ткань скользнула, обнажив правый плечевой сустав, туго перетянутый белыми бинтами, на которых уже проступало алое пятно – предательское, размером с монету. Натаниэль подошел к большому зеркалу в резной раме. Его отражение было бледным, веснушки резко выделялись на коже. Голубые глаза, обычно столь выразительные в своей ледяности, сейчас казались усталыми и пустыми. Он медленно, аккуратно начал разматывать бинты. С каждым витком запах крови становился сильнее, смешиваясь с запахом антисептика, которым он пропитал повязку раньше. Наконец, бинт упал на ковер. В зеркале зияла рана. Не царапина. Длинная, глубокая борозда, края которой слегка разошлись от движения. Кровь сочилась медленно, но верно. Глубже, чем он оценил в спешке. Швы. Мысль была холодной и практичной. Нужны швы. Он отвернулся от зеркала, подошел к массивному дубовому шкафу. Внутри, за аккуратно развешанными рубашками и костюмами, был скрытый сейф. Быстрыми движениями он ввел код. Дверца открылась беззвучно. Внутри – не пачки денег или оружие (это было в другом месте), а аптечка профессионального уровня и несколько бутылок премиального алкоголя. Он достал бутылку темно-янтарного виски, старый армейский набор для перевязок и маленькую коробочку с таблетками – мощное обезболивающее, которое Лола ненавидела за побочки. Он посмотрел на таблетки, потом на бутылку. Слишком сильное. Слишком рискованно. Особенно сегодня. Особенно когда внизу толпа идиотов, среди которых один особенно нестабильный близнец. — Виски так виски, — прошептал он хрипло, отшвырнув коробочку с таблетками обратно в сейф. Он открутил пробку бутылки, плеснул добрую порцию золотистой жидкости в тяжелый хрустальный стакан, стоявший тут же. Сделал долгий, жгучий глоток. Алкоголь обжег горло, разлился теплом по груди, на миг притупив острую, рвущую боль в плече. Приемлемый анастетик. Он вернулся к зеркалу со стаканом и перевязочным набором. Снова глоток виски. Потом налил немного на чистую марлевую салфетку и, стиснув зубы, прижал ее к ране. Жгучая боль пронзила тело, заставив его резко вдохнуть. Он замер, глядя в зеркало, наблюдая, как гримаса боли искажает его собственное лицо. Потом боль отступила, сменившись глухим, терпимым нытьем. Он начал аккуратно очищать рану, движения точные, выверенные годами практики. Его взгляд скользнул мимо свежей раны, остановившись на старом шраме. Длинный, тонкий, белесый рубец, пересекавший левую ключицу. Самый первый. Памятник. Ему было семь. Натан Веснински, его отец, в ярости из-за провала какого-то контракта. Мальчик не вовремя вошел в кабинет. Фарфоровая пепельница, тяжелая, с острым краем. Летящая со всей силы. Не попала в голову – слава Богу. Но ключица... Лола потом шила его сама, в полутьме его детской, ее лицо было каменным, а руки – невероятно твердыми и точными. Она пыталась. Изо всех сил пыталась быть больше, чем просто орудием его отца. Но шрам остался. И многое другое. Он прикоснулся кончиками пальцев к старому рубцу. Холодная, гладкая кожа под подушечками. Никакой боли. Только память. Он стоял сейчас, с новой дырой в теле, нанесенной каким-то ничтожным наемником, и не почувствовал тогда, когда пуля летела в него, ничего. Ни страха, ни адреналина. Только холодную констатацию факта и мгновенный расчет, как минимизировать урон и нейтрализовать угрозу. Он давно перестал бояться. Это было... удобно. Эффективно. Но сейчас, глядя на свои шрамы в зеркале, на свежую кровь, на пустой стакан, это отсутствие страха раздражало его какой-то глупой, почти детской злостью. Как будто что-то важное, человеческое, в нем окончательно умерло. Он уже тянулся за иглой и ниткой, чтобы быстренько зашить рану, когда... Щелчок. Скрип. Дверь в спальню резко распахнулась и тут же с грохотом хлопнула о стену. Натаниэль вздрогнул всем телом, инстинктивно развернулся в боевую стойку, здоровой рукой уже потянувшись к скрытому ножу у щиколотки, забыв на миг о боли в плече. В проеме, прислонившись к косяку, стоял Эндрю Миньярд. Его пепельные волосы были слегка растрепаны, карие глаза блестели неестественным блеском препаратов и... дикого веселья. Он окинул Натаниэля медленным, оценивающим взглядом – с головы до пят: бледная кожа, напряженные мышцы торса, перечерченные шрамами, свежая, кровоточащая рана на плече, капли виски на губах. — Ммм, — протянул Эндрю, его губы растянулись в широкой, безумной улыбке. Голос был низким, хрипловатым от смеха. — Сексуально. Очень... драматично. Прямо как в кино. Раненый злодей в полумраке. Виски. Шрамы. — Он хихикнул, звук был нервным и резким. — Почти жалко, что ты почти «лис». Натаниэль замер. Ярость, холодная и мгновенная, сменила первоначальный шок. Его голубые глаза сузились до щелочек. Он медленно опустил руку от ножа, выпрямился, игнорируя протест мышц плеча. Он понял: он стоит полуголый, с открытой раной, перед психически нестабильным вратарем своей будущей команды. В своей запертой спальне. — Замок, — произнес Нат тихо. Слишком тихо. Его голос был гладким, как лезвие бритвы перед ударом. Он медленно, очень медленно, перевел взгляд с Эндрю на дверную ручку, потом обратно на его безумно сияющие глаза. — Я закрыл его. На замок. Изнутри. — Он сделал шаг вперед, его тень удлинилась в свете единственной лампы, упав на Эндрю. — Взламывать замки, когда хозяин внутри? Глупо, Эндрю. Очень. — Он остановился в шаге от Миньярда. Воздух между ними загустел. — Ты только что раскрыл мне очень... интересный навык. Или ты просто волшебник, проходящий сквозь стены? — Сарказм капал с каждого слова, но за ним чувствовалась стальная хватка реальной угрозы. Эндрю не отпрянул. Его хихиканье затихло, но безумный блеск в глазах лишь усилился. Он наклонил голову, как любопытный хищник, изучая лицо Натаниэля сантиметр за сантиметром. — Замки... — он протянул слово, будто пробуя его на вкус. — ...иногда они просто стесняются. Не хотят мешать интересному. — Он ухмыльнулся, показывая острые клыки. — А навыки... у меня их много, Веснински. Очень много. Хочешь – покажу еще? — Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними, его взгляд скользнул к свежей ране на плече Ната. — Могу и зашить красивее. У меня... опыт. Натаниэль не двинулся. Он смотрел в эти безумные карие глаза, чувствуя жгучую боль в плече, запах крови и виски, и бешеный, неконтролируемый смех Эндрю, вибрирующий в тишине комнаты. Вечеринка внизу казалась другой вселенной. Здесь и сейчас был только он, его раны и этот опасный, непредсказуемый призрак в дверях, который только что доказал, что никакие замки не спасут от настоящей угрозы. Или настоящего безумия. Натаниэль фыркнул – короткий, резкий звук, больше похожий на выдох раздраженной кошки. Он совсем не собирался тратить силы на вышвыривание психически нестабильного Миньярда силой. Не сейчас. Не с открытой раной. Он развернулся спиной к Эндрю, демонстративно игнорируя его присутствие, и вернулся к зеркалу. В его руках уже была игла с тонкой хирургической нитью – хладнокровно подготовленная, пока Эндрю наслаждался своим театральным входом. — Цокай языком сколько хочешь, Миньярд, — бросил он через плечо, голос сухой и лишенный всякого интереса. — Мешать будешь – вылетишь в окно. Без парашюта. Он наклонился к зеркалу, концентрируясь. Первый прокол кожи возле края раны. Острая, знакомая боль. Он втянул воздух через зубы, но рука не дрогнула. Потянул нить. За его спиной послышался легкий шелест, звон хрусталя. Нат не оборачивался. Он знал, что там. Эндрю, бесшумный как призрак, подошел к шкафу, где все еще стояла открытая бутылка виски и второй тяжелый стакан из набора. Звук льющейся жидкости – щедрый, без тени сомнения. Потом – мягкий плюх на дорогой матрас кровати Натаниэля. Пружины легонько заскрипели. Нат сделал первый аккуратный стежок, затянул нить. Боль пульсировала в такт сердцебиению. — Зачем пожаловал, призрак? — спросил он, не отрываясь от работы. Голос был ровным, но в нем висело невысказанное: "Лучше бы ответ был достойным, иначе окно становится все привлекательнее". Эндрю хихикнул, глотнув виски. Звук был влажным, довольным. — О, мне сказали, — он протянул слова, наслаждаясь моментом, — что со мной ты не против поговорить. В любое время. — Еще один хихик. — Правда, твой французский багет шипел, как разъяренный кот, и бормотал что-то про границы и вторжение в личное пространство. Было... мило. Наивно. — Он сделал еще глоток. — Но ты же сказал? Рико передал. «С ним я всегда буду рад говорить». — Эндрю точно процитировал, его голос стал на мгновение странно четким, лишенным хихиканья. — Вот я и пришел поговорить. Раз «всегда» – значит, и сейчас подходит. Или ты... передумал, Веснински? Всегда. Натаниэль замер на полпути второго стежка. Всплыло воспоминание: его слова Рико. "С ним я бы поболтал. Охотно." Он имел в виду... нормальный разговор. Возможно. На нейтральной территории. Когда у него не зияет дыра в плече. Не в его спальне. Не с полубезумным вратарем, развалившимся на его кровати с его виски. Он определенно не подразумевал этого. Тихий рычащий звук вырвался из горла Натаниэля. Не от боли. От чистой, концентрированной досады на самого себя. Он схватил свой стакан, где оставался добрый глоток виски, и опрокинул его одним движением. Жидкость обожгла, принеся мимолетное, обманчивое облегчение. Он швырнул стакан на столик рядом, где он зазвенел, едва не разбившись. Затем схватил бутылку, налил еще – почти до краев. Выпил половину залпом. Тепло разлилось по телу, притупив остроту боли и ясность мыслей. Нужно закончить. Быстрее. Он снова наклонился к зеркалу. Игла вошла в кожу. Он потянул нить, делая очередной тугой стежок. Рука все еще была твердой. Виски и ярость – неплохие стабилизаторы. — «Всегда», — проговорил он наконец, голос хриплый от алкоголя и напряжения, — это не синоним слова «сию секунду», Миньярд. И уж точно не означает «врывайся в запертую спальню, когда хозяин зашивает себе пулевое». — Он сделал еще один стежок. Аккуратный. Точный. — Это признак... дурного воспитания. Или клинической неспособности читать обстановку. Выбирай. — Он бросил быстрый взгляд в зеркало, ловя отражение Эндрю на своей кровати. — Но раз уж ты здесь, допей свой виски и молчи. Говорить будешь, когда я закончу играть в домашнего хирурга. Или когда решу, что твоя болтовня стоит риска сепсиса. Эндрю не ответил сразу. Он сидел на кровати, поджав ноги, как странная, бледная птица, и смотрел на Натаниэля. Его карие глаза, все еще блестящие от препаратов, казалось, на мгновение потеряли безумный блеск, став просто... наблюдательными. Он медленно допил свой стакан. Поставил его на ковер рядом с кроватью. И замолчал. Словно приняв правила этой мрачной, кровавой игры. Единственным звуком в комнате стало шипение нити, протягиваемой сквозь кожу, и тяжелое дыхание Натаниэля, пытавшегося игнорировать боль, виски и незваного гостя, который теперь знал слишком много. Гораздо больше, чем кто-либо внизу. Вечеринка шла своим чередом, а здесь, в полумраке спальни, закладывались основы какого-то другого, гораздо более опасного и непредсказуемого взаимодействия. Эндрю поднялся с кровати. Не спеша. Как хищник, оценивающий добычу, которая все еще может укусить. Он обошел Натаниэля и встал сзади, чуть левее – прямо со стороны кровавой работы над плечом. Нат почувствовал его присутствие спиной – тепло, легкий запах виски и чего-то химически-сладковатого от препаратов. Его мышцы спины и шеи напряглись в стальной панцирь, но руки, державшие иглу и пинцет, не дрогнули. Он продолжил вдевать нить в кожу, делая следующий стежок. Игнорировать. Закончить. Эндрю опустился на ковер рядом с Натаниэлем, прямо перед зеркалом, но не загораживая обзор. Он сел по-турецки, подперев щеку ладонью. Его карие глаза, все еще неестественно блестящие, изучали отражение Веснински в зеркале – бледное, сосредоточенное лицо, напряженные челюсти, капли пота на висках, не от усилия, а от боли и контроля. — Мне скучно, — констатировал Эндрю, его голос был плоским, как будто он сообщал о погоде. Нат, не отрываясь от работы, лишь выгнул одну рыжую бровь в саркастической дуге. — Смотреть, как я себя зашиваю, недостаточное развлечение? — его голос был хриплым от напряжения, но усмешка звучала отчетливо. — О, извини. Ты мог бы… ну, не знаю, не врываться сюда, чтобы не умирать со скуки? Тогда бы и проблемы не было. Уголки губ Эндрю дернулись, растягиваясь в широкий оскал, больше похожий на гримасу ярости, чем на улыбку. — О, так у нас тут шутник, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме веселья или плоской интонации – ледяная игла. — Отлично. Люблю людей с юмором. Они обычно громко визжат, когда его теряют. Натаниэль скептично промолчал, затягивая очередной узелок. Потом, не глядя на Эндрю, выдал ледяным тоном: — Ты не выглядишь как человек, который любит людей. Особенно учитывая то, что ты на препаратах за избиение четверых до полусмерти. И относительно недавно чуть не сломал нос моему брату. — Он бросил быстрый, острый взгляд в зеркало, ловя отражение Эндрю. — Разве это не так, Миньярд? Эндрю посмотрел на Натаниэля. Не на отражение. Прямо в глаза через зеркало. Этот взгляд был другим. Глубоким, пронизывающим, лишенным на мгновение химического тумана и безумного блеска. Казалось, он видел сквозь плоть, сквозь сарказм, сквозь боль, прямо в ту холодную пустоту, которую Нат так тщательно выстраивал. Нат почувствовал, как по спине пробежал холодок – пропал. Туман пропал. Сейчас будет... что? Но нет. Мгновение ясности сменилось привычным хихиканьем. Эндрю лишь хмыкнул, отводя взгляд. И вдруг, быстрым, как удар змеи, движением, его рука метнулась вперед. Не к нему. К инструментам. Он аккуратно, но неотвратимо выхватил иглу с нитью из пальцев Натаниэля, прежде чем тот успел среагировать или отдернуть руку. Натаниэль замер, его голубые глаза расширились на долю секунды от чистой, немой ярости и шока. Как? Почему я позволил? Эндрю не обращал внимания на его реакцию. Он схватил стоявшую рядом бутылку виски, небрежно плеснул жидкость себе на пальцы и быстрым движением протер ими иглу и нить, а затем и свои собственные кончики пальцев. Жест был грубым, но имел смысл – дезинфекция. Пусть и алкоголем. — Ты звучишь как сталкер, Натаниэль, — заявил Эндрю, его голос снова стал тягучим, безумным. — Собирающий сплетни. Скучно. Натаниэль наконец нашел голос, низкий и опасный: — Что ты…? — Знаешь, — Эндрю перебил его, словно не слыша, и сунул ему в здоровую левую руку его же стакан, почти полный виски. — …обычно люди не слышат простое «нет» из чужих уст. — Он снова наклонился к ране Ната, его пальцы с иглой были удивительно уверенными и точными. Он ввел иглу в следующий пунктир, который наметил Нат, и потянул нить. Движение было плавным, профессиональным. — Это раздражает. Очень. — Эндрю сделал еще один стежок, аккуратный, тугой. — Ты кажешься интересным, — он продолжил, его голос был задумчивым, почти нормальным, если бы не легкая дрожь хихиканья под поверхностью, — потому что кажется, ты слышишь это «нет». Чуешь его за версту. Уважаешь. — Он посмотрел на Натаниэля поверх раны, его глаза снова на миг стали ясными, оценивающими. — Пока интересным. К сожалению, — он хихикнул, вводя иглу снова, — ты мне скорее всего тоже надоешь. Как все. Натаниэль Веснински сидел как вкопанный. Он чувствовал острую боль от иглы, влажное тепло крови, жар виски в руке и в горле. Но главное – он чувствовал полную, абсолютную потерю контроля. И непонимание. Его острый ум, всегда просчитывающий варианты, бился в тупике. Он... зашивает меня. Аккуратно. Почему? Потому что я "услышал" его "нет"? Он вспомнил тот день у школы: Эндрю, стоящий у стены, его плоское, лишенное эмоций "Нет. Не интересно." И Натаниэль, резко развернувшийся и уведший Кевина, Жана и Рико прочь, не задав ни вопроса. Для него это было очевидно. Граница. Ее не переступают. Для Эндрю это оказалось... значимым? — Даже не знаю, — пробормотал Нат, глядя в зеркало на склоненную над его раной голову Эндрю, на его сосредоточенные пальцы, — хочу ли я раззадорить или погасить этот интерес. — Слова сорвались с губ почти бессознательно, отголосок его внутреннего хаоса. Эндрю лишь хмыкнул в ответ, не поднимая головы, и продолжил шить. Он работал быстро, уверенно, как будто делал это сто раз. Шов получался аккуратнее, чем у Натаниэля. Последний узелок, еще одна порция виски на марлю для "дезинфекции", и он приступил к наложению повязки. Не тугой, давящей, как сделал бы Нат в ярости, а аккуратной, фиксирующей, но не перетягивающей. Чтобы не утянуть рану – мелькнуло в голове Ната с отстраненным удивлением. И только теперь, когда Эндрю отодвинулся, оценивая свою работу, Веснински осознал всю абсурдность ситуации. Он сидел полуголый посреди своей спальни, с зашитой раной на плече, и позволил Эндрю Миньярду – нестабильному, опасному, находящемуся под действием сильнодействующих препаратов вратарю – сделать это. Зашить его. Ладно, он выпил. Это могло бы быть отличной отмазкой – алкоголь притупил бдительность, ослабил контроль. Но Веснински знал. Он выпил недостаточно. Далеко не достаточно для такого вопиющего провала всех его защитных систем. Причина была в другом. В этом безумном, пронизывающем взгляде? В странной, неуместной профессиональности рук? В абсурдной логике слов Эндрю о "нет"? Он не знал. И это незнание злило его больше самой раны. Эндрю поднялся, отряхнул невидимую пыль с колен. Он посмотрел на Ната – на его бледное лицо, на свежую повязку, на стакан в его руке. — Готово, — объявил он, и его голос снова вернулся к тому безумному, хихикающему тону. — Теперь ты можешь вернуться к своим гостям, раненая птичка. Или... — он оскалился, — ...остаться тут и напиться в стельку. Выбор за тобой, Веснински. Мне пора. Надо проверить, не разбил ли Ники твою дорогую вазу. Он такой неуклюжий... когда я его подталкиваю. И, не дожидаясь ответа, Эндрю развернулся и вышел из спальни так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах виски, крови и неразрешенных вопросов. Дверь не закрылась. Натаниэль стоял, глядя в зеркало на свое отражение – раненое, скомпрометированное, и абсолютно сбитое с толку человеком, которого он считал просто опасной помехой. А стакан виски в его руке вдруг показался самым слабым утешением на свете. Натаниэль резко выдохнул, сгреб с кресла темно-серый лонгслив из мягкого хлопка и одним неловким, но быстрым движением (здоровой рукой) натянул его через голову, скрыв повязку и шрамы. Ткань легла на рану, напомнив о себе тупым укором. Он уже тянулся к двери, намеренно отгоняя образ безумных карих глаз и профессиональных пальцев, когда та распахнулась сама. На пороге стояли Рико и Жан. Не просто обеспокоенные. Их лица были масками абсолютного, ледяного шока. Глаза – пустыми, как выбитые окна после взрыва. Рико был бледнее обычного, Жан – темнее тучи. — Кто вас укусил? — спросил Нат, его голос звучал неестественно громко в тишине коридора после грохота в его голове. Он попытался вставить в него привычную нотку сарказма, но получилось плохо. Рико заговорил первым, его голос был чужим, сдавленным: — Эндрю... вышел. Сказал... что навестил тебя. Жан добавил, его французский акцент стал гуще от напряжения: — Мы спросили... чем вы там так долго... интересным занимались. — Он сделал паузу, словно ему физически тяжело произнести следующее. — Он сказал... — Жан сглотнул, его серые глаза метнулись к Рико, ища поддержки, но нашел там такую же пустоту. — ...«О, он был так хорош без футболки, что я не удержался и прильнул к нему». Тишина. Гул вечеринки снизу казался далеким эхом. Натаниэль Веснински замер. Потом... уголки его тонких губ медленно, неумолимо поползли вверх. Не саркастическая усмешка. Настоящая, широкая, почти беззвучная улыбка озарила его бледное лицо. Она была такой неожиданной, такой искренне развеселенной абсурдом ситуации, что Жан и Рико отшатнулись, будто увидели призрак. — И что, — проговорил Нат, его голос дрожал от сдерживаемого смеха, а голубые глаза сияли чистейшим, ядовитым весельем, — вы испугались наших с Эндрю... слияний, больше, чем когда меня ножом тыкают? Выглядите бледнее призрака. Парни фыркнули почти синхронно, звук был полон облегчения и новой порции недоумения. — К этому, — процедил Жан, — мы по крайней мере привыкли. — СТОП! — Рико резко выпрямился, указывая пальцем на все еще улыбающегося Ната. — ТЫ ЧТО... НЕ ОТРИЦАЕШЬ?! Натаниэль улыбнулся еще шире, но теперь улыбка обрела знакомые саркастичные острые углы. — Не смог удержаться, — парировал он легко, разводя руками в преувеличенном жесте. — У него такие... крепкие руки. Жан и Рико просто смотрели. Их мозги явно выдавали ошибку 404. Рико медленно покачал головой, его черные глаза выражали что-то среднее между ужасом и восхищением. — Ладно, — прошептал он, — это... довольно неожиданный каминг-аут. Принимается. Но предупреждать надо было. Нат хмыкнул, улыбка сменилась привычной сдержанной маской, но в глазах еще тлели искорки веселья. — Я все еще никем не интересуюсь, — заявил он плоским тоном, проходя между ними и направляясь к лестнице. — Расслабьтесь. Ничего такого не было. Просто у вас... — он бросил взгляд через плечо, — ...слишком воспаленные фантазии. И склонность верить каждому слову того, кто химически счастлив круглосуточно. Только тогда парни выдохнули. Рико потянулся, сбрасывая напряжение. Жан провел рукой по лицу. Они двинулись за Натаниэлем вниз, в гущу шума и музыки, которая теперь казалась не адом, а просто очень громким фоном к их личному сюрреализму. Шагнув в гостиную, Нат едва успел сориентироваться, как перед ним материализовалась Эллисон Рейнольдс. Ее дымчато-серые глаза сияли, щеки порозовели от коктейля, длинные светлые волосы были уложены в сложную, слегка растрепавшуюся прическу. — Натаниэль! — воскликнула она, улыбаясь во весь рот. — Наконец-то! Прячешься, да? А мы тут без тебя скучаем! Как тебе вечеринка? Дом просто бомба! Такие линии! И этот минимализм... Это же чистый хай-тек с нотками лофта, да? Я обожаю! — Она говорила быстро, весело, жестикулируя бокалом. Нат кивнул, его аналитический мозг мгновенно вызвал справку: Рейнольдс. Гостиничная империя East Coast. Дочь Роберта и Изабеллы. Состояние – солидное. Встречается с Сетом Гордоном – мудак первой степени, по отзывам Кевина и Жана. Увлечения: мода, сплетни, гламур. Кевин тайно вздыхает, но предпочитает экси и водку. Он вспомнил их рассказы – бесконечные потоки слов о последних коллекциях и светских тусовках. Неожиданно для себя самого, глядя на ее оживленное лицо и чувствуя, как боль в плече начинает напоминать о себе с новой силой (спасибо, Эндрю, за "крепкие руки"), он спросил: — Как думаешь, как лучше подстричься? — Голос был ровным, но вопрос прозвучал так неожиданно из его уст, что Эллисон замерла на полуслове, ее бокал застыл в воздухе. Затем ее лицо озарилось таким восторгом, будто ей предложили стилировать самого мет Гала. — О-о-о! — завопила она, хлопая в ладоши, едва не расплескав напиток. — Да ты мой идеальный клиент! Такие черты! Волосы – огонь! И этот стиль... хм... — Она прищурилась, оценивающе окидывая его взглядом. — Ты же не хочешь что-то вычурное? Классика, но с изюминкой! Может, асимметрию? Очень смело! Или острые пряди на лбу? Или... о! Коротко сзади и по бокам, а сверху оставить длиннее, зачесывать назад или набок – супер-мужственно! Или... — Она уже рисовала пальцами в воздухе, ее речь превратилась в водопад вариантов, терминов из мира моды и восторженных восклицаний. — ...Я могла бы сделать это прямо сейчас! — выпалила она вдруг, ее глаза загорелись азартом. — У меня в сумочке мини-набор! Тысячу раз делала подругам! Быстро, чисто, стильно! Картина пьяной Эллисон с ножницами в руках, приближающейся к его шее, пронеслась в голове Натаниэля с кристальной ясностью. Нет уж. Одна встреча с острыми предметами на сегодня – более чем достаточно. — Заманчиво, — произнес он, его голос был гладким, как лед, но в нем не было отказа, лишь легкое отклонение курса. — Но, пожалуй, не сегодня. Волосы... не в настроении. Может, в другой раз. Когда трезвость будет на нашей стороне. — Он позволил себе легкую, ничего не значащую улыбку. Эллисон на секунду надула губки, но тут же рассмеялась. — Ой, да ты прав! Без вина – скучно! Ну ладно! Запомнила! Ты мой будущий шедевр! — И, как по волшебству, ее внимание переключилось на подошедшую Рене, которая что-то показывала на телефоне. Кризис был предотвращен. В этот момент к ним мягко подошел Аарон Миньярд. Его поза была спокойной, открытой, карие глаза смотрели прямо и доброжелательно. Он не вторгался в пространство, не лез с вопросами. Просто протянул руку. — Натаниэль, — сказал он тихо, но так, что было слышно. — Рад видеть. Спасибо за вечеринку. Отличный дом. Нат посмотрел на протянутую руку, потом в эти спокойные глаза. Контраст с его близнецом был разительным. Он пожал руку Аарона – крепко, коротко, по-деловому. — Аарон. Рад, что нравится. — Он кивнул, его взгляд уже скользнул дальше, ища следующую точку приложения сил или, вернее, следующего собеседника, которого нужно пережить. — Устраивайся. Аарон лишь улыбнулся в ответ и отошел, не задерживаясь, понимая негласные правила. Натаниэль Веснински глубоко, почти незаметно вздохнул. Боль в плече пульсировала в такт музыке. В голове крутились слова Эндрю, шокированные лица Жана и Рико, поток моды от Эллисон. Он отхлебнул из нового бокала, который Жан сунул ему в руку. Поболтай с каждым лисом и не свихнись за один вечер, — мысль была горькой и усталой. — Чудно. Просто великолепно. Он заставил уголки губ приподняться в подобии улыбки и направился к группе у барной стойки, где Мэтт что-то оживленно объяснял Дэн. Испытание продолжалось. Ради них. Всегда ради них. Но черт возьми, как же он хотел, чтобы это уже закончилось. Натаниэль ходил туда-сюда, ощущая, как усталость давит тяжелее пули в плече. Шум, музыка, яркий свет – все это резало по нервам. Его взгляд выхватил Жана. Француз сидел в углу широкого дивана, погруженный в тихий разговор с Рене. Девушка что-то оживленно рисовала пальцем в воздухе, видимо, объясняя прием, а Жан слушал, изредка кивая, его обычная сдержанность смягченная парой коктейлей. Островок относительного спокойствия.   Натаниэль подошел и без лишних слов опустился на диван рядом с Жаном. Он подогнул колени, откинул голову на прохладную кожаную спинку и закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Хотя бы на минуту выключить все. Запах дорогой кожи, слабый аромат духов Рене и...   Новый вес опустился на диван слева от него. Слишком близко. Натаниэль не открыл глаз, но все его рецепторы взвыли тревогой. Воздух сдвинулся, принеся знакомый шлейф – едва уловимая химическая сладость, приглушенная нотками качественного виски и... чего-то другого. Чистого. Острого. Того самого, что витал в его спальне над свежей кровью.   — Чего хочешь, Миньярд? — спросил Натаниэль тихо, почти не шевеля губами. Голос был плоским, усталым, но без прежней ледяной кромки.   В ответ – легкий шорох ткани. Эндрю откинулся в той же позе, что и он, головой на спинку дивана. Потом Натаниэль почувствовал, как тот поворачивает голову в его сторону. Дыхание стало чуть ближе. Слишком близко.   Натаниэль открыл глаза.   Карие глаза Эндрю смотрели на него. В упор. Без сантиметра дистанции. Не было безумного блеска, хихиканья, гримас. Только глубокая, тревожная ясность и невероятная, непозволительная сосредоточенность. Как будто за химической завесой препарата вдруг проступило настоящее лицо. Натаниэль сглотнул. Незаметно. Но что-то в этом взгляде... копнуло глубже, чем игла в плече. Не страх. Не гнев. Что-то иное, натянутое как струна.   — Видишь? — прошептал Эндрю, его голос был низким, хрипловатым, но удивительно четким. Лишенным привычной дрожи. — Это самое трезвое мое состояние, с которым ты можешь столкнуться.   Натаниэль отвел взгляд от этих слишком пронзительных глаз. Сквозь гул вечеринки он нашел часы на стене за спиной Эндрю. Два часа ночи. Логично. Ночью препараты не принимают. Значит, перед ним... Эндрю. Не химическая карикатура.   — Вот теперь это еще интереснее, — произнес Натаниэль, его голос обрел привычную, чуть насмешливую нотку, но в ней не было сарказма. Была констатация. — Хочется говорить с тобой.   Он подчеркнул последнее слово. Субъект. Личность. Не с препаратами в крови.   Уголки губ Эндрю дрогнули в едва заметном подобии улыбки, лишенной безумия, но полной странного вызова.   — И о чем же ты хочешь со мной говорить?   Натаниэль поднял свой бокал, покрутил темно-янтарную жидкость. Сделал глоток. Виски обжег, принеся мимолетное тепло и туман в сознание. Он вздохнул, звук был глухим от усталости.   — О чем хочешь.   Он почувствовал на себе тяжелый, неодобрительный взгляд. Жан, прервавший разговор с Рене, смотрел на него и Эндрю. Серые глаза француза были сужены, напряжение читалось в каждой линии его ссутуленной спины. Не надо, Веснински, — кричал этот взгляд без слов. Не лезь в клетку к хищнику, даже если он выглядит прирученным. Натаниэль встретился с ним взглядом на миг. Потом неожиданно, почти нежно, ткнул пальцами в черные кудри Жана, сбивая их на лоб – короткий, грубоватый жест братской поддержки.   — Я курить, — заявил он, поднимаясь с дивана. Боль в плече дернулась, но он подавил стон. Взгляд скользнул на Эндрю. — Эндрю?   Миньярд слабо улыбнулся – тень той безумной гримасы, но без химического огня.   — Отлично — он сделал жест, будто выметая что-то из головы. Эндрю протянул руку. Не для пожатия. Вверх, как будто ожидая помощи подняться.   Натаниэль, движимый автоматической вежливостью или внезапным импульсом, взял его руку. Крепкую, прохладную. Слегка потянул на себя, чтобы помочь встать. И тут же намеревался отпустить.   Но пальцы Эндрю сомкнулись вокруг его запястья. Железная хватка. Не агрессивная. Уверенная. Не позволяющая уйти.   — Чего встал? — Эндрю поднялся сам, его движения были плавными, кошачьими. Он стоял близко, слишком близко, его карие глаза снова впились в Натаниэля. — Веди, Веснински. Вдруг я тут потеряюсь? Ступор.   Натаниэль Веснински замер. Его острый ум, мгновенно анализирующий угрозы и выгоды, выдал чистый белый шум. Эндрю Миньярд. Ненавистник прикосновений. Тот, кто ломал носы за неосторожный хлопок по плечу. Тот, чьи личные границы были неприступной крепостью. И этот самый человек сейчас держит его за руку. Добровольно. Инициативно. И требует, чтобы его вели.   Ярость вспыхнула первой – холодная, знакомая. На него давят. Нарушают его правила. Заставляют чувствовать... растерянность. Его раздражал собственный ступор. Его бесил Эндрю Миньярд, который этот ступор вызвал.   Но под яростью... копошилось другое. Острее. Опаснее. Интерес.   Глубокий, аналитический, почти научный интерес к этой аномалии. К человеку, который только что профессионально зашил ему рану, а теперь сам ломает свои же незыблемые правила.   Не отпуская руки (потому что Эндрю не отпускал его), Натаниэль резко развернулся и повел его сквозь толпу. Не к главному выходу. К лестнице. Наверх. В святая святых – к кабинету с его балконом. Туда, где он курил, глядя на спящий город, и где воздух был чистым, а тишина – его единственным союзником. Сегодня союзник, похоже, брал выходной. Балкон кабинета Натаниэля висел над тихим садом, как нос корабля над черной водой. Городские огни мерцали вдалеке тусклыми звездами. Воздух был прохладен, чист и пах дождем и землей – резкий контраст с душной сладостью вечеринки внизу. Натаниэль оперся локтями о холодный каменный парапет, зажимая сигарету между пальцами. Первая затяжка была глубокой, едкой, выжигающей остатки алкогольного тумана и гул из гостиной. Боль в плече притупилась до терпимого фона. Рядом, в полушаге, стоял Эндрю. Не прислоняясь, не расслабляясь. Как статуя, высеченная из лунного света и тревожной тишины. Он смотрел не на город, а на Натаниэля. Его карие глаза в этом свете казались почти черными, почти лишенными химического блеска, но полными той же необъяснимой, гипнотизирующей концентрации. — Удобное местечко, — произнес Эндрю. Голос был тихим, низким, без привычной хрипотцы или хихиканья. Почти нормальным. Если бы не ледяная, аналитическая нотка под поверхностью. — Для побегов. Или для засад. — Он слегка наклонил голову, изучая профиль Натаниэля. — Ты часто тут прячешься? От... всего этого? — Он махнул рукой в сторону дома, откуда доносился приглушенный бас музыки. Натаниэль выпустил струю дыма в ночь, следя, как она растворяется в темноте. — Прятаться – не в моих правилах, Миньярд. — Отвел взгляд, глядя куда-то вдаль. — Я тут дышу. И наблюдаю. Иногда люди на улицах делают глупые вещи. Это... отвлекает. — Он сделал еще одну затяжку. — А засады я устраиваю в других местах. Обычно с лучшим видом на цель. Уголок губ Эндрю дрогнул – не улыбка, а тень чего-то, похожего на понимание. — Отвлекаешься. Звучит почти по-человечески, Веснински. — Пауза. Тяжелая, звенящая. — Почему позволил? — спросил он вдруг, его голос потерял отстраненность, стал острее. — Там. В спальне. Почему дал мне это сделать? — Он не уточнил, что "это". Шить? Прикасаться? Видеть? Все вместе? Натаниэль медленно повернул голову, встретив его взгляд. Голубые глаза в лунном свете казались ледяными озерами. — Любопытство, — ответил он просто. Искренне. На удивление искренне для себя. — Редкий экземпляр. Дикий. Непредсказуемый. С иглой в руках. Интересно было посмотреть, куда заведет твой... порыв. — Он хмыкнул, коротко и без юмора. — Плюс, сепсис – не лучший финал для вечеринки. А ты... оказался удивительно компетентен. Для химически счастливого маньяка. — Маньяк, — Эндрю повторил слово, как будто пробуя его на вкус. В его глазах мелькнуло что-то темное, знакомое по "счастливым" состояниям, но мгновенно погасшее, задавленное трезвой ясностью. — Возможно. Но не из-за таблеток. Они... — он искал слово, — ...скорее, смирительная рубашка. Для другого маньяка внутри. — Он посмотрел на свои руки, сжал кулаки, потом разжал. — А шить... этому научила необходимость. Раны заживают быстрее, если их не запускать. И меньше шансов, что сгниешь в каком-нибудь подвале. Натаниэль прищурился, изучая его. Искренность за искренность? Игра? Или редкий момент, когда щит треснул с обеих сторон? — Понимаю, — кивнул он. Не сочувственно. Констатируя факт. — Подвалы... знакомые декорации. Не лучшие мастерские. — Он затушил сигарету о камень. — Ты же мог просто уйти. После того как... "прильнул". Зачем пошел за мной? Зачем... — он кивнул на пространство между ними, на все еще висящее в воздухе напряжение, — ...все это? Разговор? Ты же ненавидишь болтовню. И людей. И насколько я понял - ненавидишь прикосновений.  Эндрю не ответил сразу. Он сделал шаг ближе, сократив и без того небольшую дистанцию. Натаниэль не отпрянул, но каждый мускул в его теле напрягся. Запах – виски, дождь, та невыносимая химическая сладость, почти выветрившаяся, и что-то еще, чистое, человеческое, – ударил в нос. Эндрю медленно поднял руку. Не для удара. Он протянул пальцы и... едва коснулся края повязки на плече Натаниэля, скрытой под тонкой тканью лонгслива. Легчайшее прикосновение, похожее на касание бабочки. Натаниэль замер, дыхание застряло в горле. Это было не больно. Это было... невыносимо интимно. Нарушение всех возможных границ. — Это не прикосновение, — прошептал Эндрю, его глаза неотрывно смотрели в голубые, поймав в них вспышку чистого, немого шока. — Это... наблюдение. Проверка гипотезы. — Его пальцы не давили, не мяли. Они просто лежали там, теплые точки через ткань. — Гипотезы о том, почему ты не сломал мне руку за это там, наверху. И почему... — его голос стал еще тише, почти шелестом, — ...почему мне не хочется тебе ее ломать сейчас. Вопреки всему. Это интереснее любой химии, Веснински. Гораздо интереснее. Натаниэль сглотнул. Ком в горле был огромным. Ярость боролась с тем самым проклятым интересом, который вел его сюда. Он чувствовал тепло пальцев Эндрю сквозь ткань, пульсацию крови под ними – свою и, казалось, чужую. Это было безумием. Опасным, самоубийственным безумием. Так близко. Так... беззащитно перед этим непредсказуемым штормом в человеческой оболочке. — Интерес, — наконец выдавил он, его собственный голос звучал хрипло, непривычно сдавленно. Он оторвал взгляд от пронзительных карих глаз, уставившись в темноту сада. — Опасная штука, Миньярд. Часто приводит к пулевым и ножевым. Как мы оба знаем. — Он сделал шаг назад, вырываясь из зоны того невыносимого прикосновения-наблюдения. Холод ночного воздуха обжег кожу, где секунду назад было тепло. — Тебе пора обратно. Пока твой кузен не разнес мой дом в поисках новой жертвы для своих комплиментов. Или пока я не передумал насчет твоей руки. Эндрю не настаивал. Он опустил руку, его лицо снова стало маской отстраненной ясности, лишь в глубине глаз тлел отсвет того странного интереса. — Передумать ты всегда успеешь, Веснински, — констатировал он. — Это твоя вторая натура. После сарказма. — Он развернулся к двери в кабинет. — Было весело. Жду не дождусь твоего перевода. — И, не дожидаясь ответа, скользнул обратно в освещенный проем, растворившись в доме, оставив Натаниэля одного с холодом, болью в плече, запахом дождя и гудящими в висках словами: "Интереснее любой химии".  Натаниэль облокотился о парапет, сжимая холодный камень пальцами до боли. Он потянулся за второй сигаретой, но рука дрогнула. Не от слабости. От адреналина. От того, что щель в его броне, в броне Эндрю, оказалась такой узкой, такой опасной и такой... заманчивой. Он так и не закурил. Просто стоял, глядя на спящий город, и слушал, как его собственное сердце, привыкшее к холодному расчету, стучит слишком громко и слишком человечно. Ради них? Нет. В этот момент – только ради этого безумного, захватывающего "интересно", которое могло стоить ему всего.