Твои очертания

Всё началось довольно невинно. Ну, настолько невинно, насколько это вообще возможно. Но всё же — Саймон не собирался позволять этой мысли проскользнуть в его сознание, пока он сжимал свой член в руке, а предэякулят и слюна служили смазкой, создавая восхитительное скольжение, от которого у него поджимались пальцы на ногах. Обычно он ограничивался быстрой дрочкой на сухую, чисто чтобы снять напряжения и адреналин после миссий. Но сейчас Саймон не нуждался — и не хотел — заканчивать все слишком рано. Всё, что ему было нужно, всё, чего он хотел, — это думать о тебе. Но кто мог его винить? Одна из его сержантов была такой хорошенькой. А сегодня на ней были те блядские обтягивающие штаны, от которой у него сносило крышу, кружилась голова и дёргался член в джинсах. Но что было хуже всего? Штаны, которые едва не выделяют белья, плотно облегают мягкую складку там, где верхняя часть бедер сходится с ягодицами. Её попка слишком заметна, полумесяцы складки приглашают его язык — моля его, искушая его вылизывать длинные линии снаружи внутрь, пока не окажешься широко раздвинутой перед его лицом. господиблятьбоже Именно поэтому он отчаянно хотел прикоснуться к себе. Отчасти ему было стыдно за это. За то, что он так о ней думал. Но, боже, это было слишком приятно, чтобы остановиться. Вся его сдержанность, которую он обычно проявлял, разбилась вдребезги в тот момент, когда ты появилась на его пороге. А теперь? Теперь он остался один. Вся комната в его распоряжении. И всё, что Саймон мог делать после твоего ухода, — это представлять тебя. Твои великолепные, манящие бёдра. Он слегка усилил хватку на члене, и это заставило его издать глубокий и страстный стон. (Несмотря на то, что обычно он молчалив в таких делах). В его голове пронеслась картина, как твои бедра сжимаются, и он не сдержал еще одного стона, проведя большим пальцем по темно-красному кончику. Он продолжает двигаться в быстром ритме, и пошлый, влажный звук становится громче по мере того, как из его головки вытекает всё больше липкого предэякулята. Свободная рука опускается вниз, чтобы ненадолго сжать его яйца. Он издаёт искренний, невероятно чувствительный стон. И снова он думает о твоих бёдрах и представляет, как облизывает их, кусает, оставляя на тебе тёмные синяки. А потом он может небрежно протянуть руку и сжать твоё бедро, чтобы ты заёрзала, пока он впивается пальцами в оставленные им синяки. Саймон оставлял бы их ещё и ещё. Лишь бы все время смотреть, чувствовать, трогать эти метки, как признак принадлежности к нему. Гоуст стонет от этой мысли и беспокойно откидывает голову на подушку. Ему отчаянно хочется уткнуться лицом между твоих бёдер, чтобы их пухлое тепло обволакивало его голову, заглушая окружающий мир. А потом, конечно же, он думает о самом худшем, и самом лучшем из всего. Он думает о том, каково было бы оказаться на его месте — лежать на кровати, — только ты была бы сверху, нависая над ним. Ты встаёшь на колени так, что твои бёдра оказываются по обе стороны от его головы, и опускаешься, пока его рот не оказывается над твоей влажной киской. —Блядский ад— протягивает, его рука невероятно быстро скользит по члену. Он уже близко, ближе, чем думал. Но, наверное, это из-за тебя. Твои бёдра будут по обе стороны от его головы, а твою киску будет пожирать голодный рот. Он обхватит твои бёдра руками и притянет тебя как можно ближе, желая, чтобы ты завладела всеми его чувствами. Лиши его возможности чувствовать, видеть, ощущать вкус чего-либо ещё. Он был бы счастлив вечно испытывать вкус только тебя. Ещё он думает, что было бы если маска оставалась на нем, открывая только рот. Тогда бы запах навсегда вьелся в нее, и у него каждый раз, становилось бы тесно в штанах. Потому что он знал, что это твой запах, запах твоего лона. Он бы провел всю жизнь, вот так, обхваченный твоими бедрами, и блять, точно бы не жаловался. Бери от него всё, что хочешь. Наездница, покажи ему, как он вылизывает твой набухший клитор, вылизывает тебя и ласкает твою киску, словно изголодался по ней. Так и есть. Ему это нужно больше, чем кислород. Ему нужно, чтобы твои бёдра обхватили его голову, нужно лизать тебя, метить тебя и заставлять тебя кончать, кончать и кончать, пока ты больше ничего не будешь чувствовать. — Чёрт, чёрт, чёрт! Саймон стонет, хрипло и слабо, кончая на кулак и живот, и клянется, что видит, как за его веками взрываются звезды. Крошечные яркие вспышки света, когда он кончает, представляя, как твои прелестные ножки обхватывают его голову, а твоя липкая киска скользит по его языку. Он открывает глаза впервые с тех пор, как обхватил себя кулаком, и тяжело дышит. Посмотрев на себя, он видит большое липкое пятно, которое оставил, и стонет, откидывая голову на подушку. Гоуст представляет, что если бы его желания сбывались, то во время оргазма он бы видел не звёзды, а целые галактики. И Саймон еле сдерживается, чтобы прямо сейчас не вскочить, и не побежать прямо к тебе. Он бы наплевал на устав, сделал бы все, чтобы это стало реальностью.