Директор Апокалипсиса

Это был пиздец. Полный. Бесповоротный. Беспросветный. П и з д е ц ... Она могла ощущать неестественно мягкую перину, что заставляла спину наполняться ноющей болью; и вместе с тем в полной мере осознать вес своего затёкшего позвоночника. Она могла полными лёгкими вдыхать здешний воздух — и вместе с тем каждый судорожный, хрипящий вдох напоминал: это местный воздух. Не её. Не было привычной летней затхлости, не было лёгкого флёра моющего порошка, не было даже презираемой ею вони бензина. Нет. Была лишь непонятная, бессмысленная пустота; даже почти незаметный намёк на далёкие цветы казался лишь эхом, лишённым наполнения, лишённым истории, и, в конце концов, естественности. Как и всё остальное. И это не могло оставить её равнодушной. Она медленно подняла руку. Пышная подушка под её головой, казалось, немного отстранилась; её узелки напоминали змей, готовых к финальному броску: словно они видели неуверенность её движений, словно они чуяли фальшь в её поведении, словно они каким-то образом догадались, что рядом — не их хозяин. Нет. Это был кто-то другой. Кто-то с его лицом — но без его едкой ухмылки. Кто-то с его золотистыми глазами — но без его прежней бравады. Кто-то с его телом — но не с его сознанием. И этот кто-то внимательно взирал на выделенный лепниной потолок, теперь частично прикрытый тыльной стороной ладони. Она была бледной — как и её собственная, — но имела нездоровый сероватый оттенок. На ней не было родинки. Ногти были подстрижены — но с аккуратностью, ей не свойственной. Пальцы были длинными; даже слишком. На них не было ни единой царапины, ни единой мозоли. Не было даже комариного укуса, который раньше так её раздражал. Это была не её рука. Она неспешно, миллиметр за миллиметром, перевернула её; пальцы, будто нехотя, сомкнулись — и столь же неуверенно выпрямились. И так несколько раз. Она переместила взгляд вниз по руке: запястье, предплечье... локтевая ямка. Нет. То были не её вены: её вены были глубокими, просвечивавшими сквозь кожу, но не ощутимыми. Из её вен было трудно брать кровь; они были тонкими, беглыми, неудобными. Его вены были не такими. Они были толстыми — при сжатии в кулак буквально возвышались над кожей, словно плотные чугунные трубы. Их было так легко прощупать, не нужен был даже жгут: они, казалось, всегда были полны. Полны кровью. А может быть, и его уверенностью; она не возьмётся судить, чего в нём было больше. Да и время ли сейчас для этого? Она опустила руку — непривычно массивную, но вместе с тем странно лёгкую. Его потолок... Даже через прикрытые веки она могла видеть это разнообразие росписей: пастельные оттенки голубого, что повсеместно сочетались с белым цветом; сиреневые красочные кляксы, что отдалённо напоминали облака; и, конечно же, золото. Ох, золото... Как же его было много. Но — какой парадокс — оно не затмевало его фигуру. Напротив, только подчёркивало это яркое сияние. Сияние...                               ...оно было повсюду. Блеск его огромных расправленных крыльев создавал стойкое впечатление, что каждое его перо — нити магмы. Сам он был вулканом. Ослепляющая яркость нимба напоминала не обычный светящийся обруч — но столб всепоглощающего света, чьи многочисленные лучи поражали окружавших его ангелов. Но они не жмурились. Их многочисленные глаза не горели — сияли. Их лица носили на себе печать того раболепного, заискивающего выражения, при одном взгляде на которое можно ощутить инстинктивную тяжесть в горле. Все они были разными — в ком-то угадывались человеческие черты, в ком-то — животные; реже в толпе встречались те, что напоминали своим видом предметы: часы, свечи... ...весы. И как, скажите ей на милость, грёбаные весы могут улы~ба~ться? К чему, блять, прикреплён рот?! Крылья судорожно дёрнулись — не по её воле; не по её команде. Не находясь под её контролем. Его улыбка на этой самодельной иконе была красноречивее любых слов, любых характеристик. Яркая — что в прямом, что в переносном смысле — самоуверенная, почти даже беспечная. Тайный страх жадного стоматолога: хоть сейчас ставь на рекламный баннер. Улыбка-кошмар. Над головой что-то коротко мигнуло; она не обратила внимания — такое происходит не в первый раз. Это не опасно. Это не обжигает. От этого кости не трещат с оглушительным хрустом; от этого рот не раскрывается в немом вопле — который в самом начале уже превратился во влажный хрип. От этого не корчатся в агонии на обжигающем асфальте. От этого не у м и р а ю т. Она с силой сжала зубы — даже прикус ровный, сука, — и вмиг почувствовала металлический, но неожиданно опьяняющий вкус. Краем сознания она отметила, как напряглись мышцы на спине. По комнате пронёсся воздушный поток; она могла слышать его, она могла ощущать его, но она не могла управлять им. Едва она успела это осознать, как нимб — теперь её нимб — засиял яркостью тысяч лампочек. Глаза моментально зажмурились, руки инстинктивно попытались прикрыть их от света; казалось, что это длится несколько минут. Но это был лишь миг. ... Она медленно, с огромным усилием, приподняла веки; почему-то открыть их было тяжелее, чем во сне. Нимб уже восстановил свой прежний тусклый свет. На какой-то миг ей померещилось, что вокруг обода появились маленькие искры. Хотя показалось ли? ... Крылья безвольно распластались на кровати — прямо как остальные её конечности. Перья лениво планировали в воздухе. Их движение было непредсказуемым; она из раза в раз пыталась предугадать траекторию их полёта — но каждый раз проваливалась. Проклятый сквозняк. Её взгляд не отрывался от них; свет из-за зашторенного окна так завораживающе отражался от всего их разнообразия: какие-то были побольше, какие-то, напротив, поменьше или шире, уже; ярче, тусклее. Но ни одного изломанного ствола, ни одного оборванного опахала — будто они и правда были сделаны из настоящего обработанного золота: без единого видимого пятна; без единой зазубринки; без единого изъяна. И её грудь сжималась не от нарочитой идеальности, отнюдь. Она сжималась от осознания, что всё это она может видеть. Хорошо видеть. Своим ущербным, блять, зрением: глазами, с которыми ещё недавно ей были доступны лишь цветные пятна да предметы без текстуры. Странное ощущение. Такое однажды она испытала лишь на приёме у офтальмолога — когда к её глазам примерялись различные линзы. Тогда всё было настолько чётким и детализированным, что вся жизнь до сего момента начала восприниматься как 3D фильм без 3D очков: ничего не видно, ты слышишь лишь грохот спецэффектов, и тебя интересует не фильм, а кулёк попкорна в твоих руках. Ей всегда нравился солёный. Но отныне она была не зрителем. Где её менеджер? Она не собирается играть эту пьесу без гонорара. Гримёры и режиссёр уже постарались на славу: настолько хорошо, что, не иначе, чем из скромности, видимо, решили остаться инкогнито; даже ей не представились — она бы с великой радостью их поприветствовала. Пожатием шеи. Жаль, что она не могла выбрать роль. Или её отсутствие. ... Перо плавно спикировало ей на лицо. У неё не нашлось сил поднять руку — всё тело ощущалось деревянным; прежняя энергия испарилась в никуда. Словно находясь в полусне, она попыталась мотнуть головой — и та вяло качнулась в сторону, напоминая своей тяжестью мяч: тяжёлый, баскетбольный, который она была не в силах направить по нужной траектории. Щека лежала на мягком бархате; перо, медленно покачиваясь, мягко опустилось на подушку — прямо перед её прищуренными глазами. Оранжевый свет пробивался из-за неплотно закрытых штор, но доходил ей лишь до середины груди; что-то в этих лучах было не так, вот только что именно — ей было пока непонятно. Пока. Внезапно её отвлекло щекочущее ощущение в ноздрях — глаза широко раскрылись. Она сделала несколько судорожных вдохов в попытках подавить внезапный порыв, но тщетно: перо, как назло, опять приблизилось к её лицу; следующие за этим вдохи лишь ухудшили ситуацию. Крылья вздымались в унисон с её лёгкими — она чувствовала их движущуюся тяжесть на своей спине: их судорожные похлопывания слегка приподняли её с ходящей ходуном кровати. Несколько мгновений — и она пластом падает обратно, поднимая новые волны; пружины агонально скрипнули. Что за нах— — ПЧХИ, БЛЯТЬ! Крылья совершили свой финальный взмах: все перья в комнате мигом поднялись к потолку — настолько велика была их сила. И почему она, спрашивается, так сильно линяет? Хотя ответ был ей известен — Адам, по каким-то причинам, упавшие перья не убирал. Какая-то ангельская традиция? Обычай? Или вообще, из зоны бреда, птичьи повадки: ведь птицам нужны перья для гнезда? Ну, главное — не начать откладывать яйца; всё остальное она как-нибудь переживёт. Дрожащая рука убрала мешающие каштановые пряди с глаз — ох, она представляет, какое у неё на голове сейчас гнездо — но они вернулись на прежнее место. Какое гадство. Предплечье расположилось на лбу. Фрагментированность памяти вызывала смутную тяжесть в груди — но не давящую, отнюдь; она присутствовала и до этого. Эта тяжесть примешивалась к уже существующей, но, как ни парадоксально, тяжестью не ощущалась: скорее уж, уколом. Словно в тяжёлый камень решили залить ледяной раствор; камень от этого никуда не исчез, его тяжесть до сих пор давит на левую сторону груди, вот только ледяные трещины-ручейки ощущаются гораздо острее, хотя от них она не чувствует укола — лишь ледяное присутствие. Жаль, что она не может заморозить весь камень полностью. ... Железный привкус во рту никуда не исчез; но ранка на губе уже почти зажила. Как быстро. Улучшенная регенерация?.. Она резко приподнялась — кровать пошла волной, тем самым напоминая желе; почему же он выбрал именно этот тип кровати? Она была согласна даже на клишированные перины-облака: те определённо не ощущались бы как зыбучие пески, по которым что ни шаг — то угроза жизни. В её случае, правда, смерть была бы скорее от тряски: как хорошо, что вестибулярный аппарат ей достался не от прошлого тела — иначе к его интерьеру добавились бы новые оттенки; она как раз поела перед... перед... ... Перед тем, что произошло. ... Кровать перестала трястись. Ступни медленно, почти с трясущейся ясностью, опустились на пол. Пальцы на ногах плотно вжались в мрамор — и тут же ощутили холод. Он пробирался по её ногам вверх, охватывая всё: от вцепившихся в простыни дрогнувших рук и до волос, что распрямились подобно солдатам в строю. Она вздрогнула. Как же холодно. Взгляд прикован к полу: голова наклонена, а спи— Она резко выпрямила спину, отведя плечи и сведя лопатки друг с другом; шея была откинута назад — и тут же повёрнута в разные стороны: хрящи протестующие хрустнули, но этот хруст не принёс боли — даже лёгкое подобие облегчения; правда, больше психологического, чем физического, но сейчас это мало её волновало. Она рассеянно повела плечами. Всё же, она и без того слишком долго бездействовала. Обработка чужих воспоминаний — неплохое оправдание, но от того оно не перестало быть именно оправданием; она не может позволить себе подобную вольность — неизвестно сколько осталось времени до чьего-то прих— Ах. Так его никто не навещает? Это облегчает дело, но, впрочем, его всё равно способны вызвать даже из дома — было несколько воспоминаний, где его телепортировали прямо в кабинет... ей следует сказать «начальства»?.. ну, звучит лучше, чем один из Создателей этой тушки,— они не считают себя её родителями, Слава Яйцам. Теперь её яйцам, естественно. Хотя даже так его вряд ли вызовут на ковёр: помнит она, в каком «костюмчике» он был в прошлый раз. Кто бы мог подумать, что существует мужская версия кролика из Playboy?.. — КхМмм... — она едва не засмеялась, — ломающийся звук, вырвавшийся из горла с воздухом, напомнил ей знакомый по осени хрип. Она могла поклясться, что при выдохе почувствовала колебания чего-то в глотке: мокрота?.. Разве ангелы болеют..? Или в этом и кроется разгадка — Адам заболел ангельским вирусом, что поражает не бронхи, но мозг? И вследствие этого поменял личность; на женскую, да, ещё и со знаниями, которые никогда не имел — ленивая он, всё-таки, задница — и привычками, что были для него нехарактерны. Складно ведь звучит, а?.. А?.. Нет. Нихера не складно. Она с шумом прочистила горло, по привычке прикрыв рот правой рукой; бессмысленное действо — зрителей ведь не было. Перед кем она изображает вежливость? Вопрос, естественно, риторический. Интересно, есть ли у неё жар?.. Рука прижалась к лицу — температура казалась нормальной, хотя это не сочеталось с горящими щеками; раньше она списывала этот момент на эмоции — ну, мало ли? От негативных эмоций можно не только бледнеть; в детстве она часто краснела от обиды, гнева и даже растерянности. К сожалению, у Адама не было градусника; ни у кого в Раю не было: зачем? Никто же не болеет. Да и что бы он ей дал? Больниц в Раю тоже не было: ангельских инфекций не существовало, травмы были невозможны для неуязвимых те— Хкмхм. Значит, кто-то додумался смазать свои гениталии блядским мёдом?.. И потом застрял в подобном положении?.. Что? Какой-то чудик решил на спор засунуть в себя зонт??? ...Ладно, это исключительные случаи; ради подобных представителей общества больницу никто открывать не спешит: хотя частные «специалисты», как она слышала, имеют место быть — блять, сколько же здесь извращенцев? — их услуги ей были ни к чему. Они, выражаясь дипломатическими выражениями, специализировались на травмах. Да, именно так она и будет их называть. И не вспоминать о дельфинихе, что была повёрнута на насекомых; не вспоминать-не вспоминать-не вспоми— Туловище припадочно согнулось — оно почти касалось коленей; пальцы судорожно вцепились в плечи: мышцы неприятно ныли под её пальцами. Дрожь прошлась по телу: но это был не внешний холод. Живот скрутило. ...насекомые...

†††

На рынке было шумно. Множество торговых лавок — яства, экзотика, богатство; гул голосов разнообразных: низких и высоких; довольных и гневливых; взрослых и старческих. Только вот смрад стоял нестерпимый, но ничего удивительного в том обстоятельстве не было: река протекала совсем рядом; рыболовные суда кружат-кружат туда-обратно — и приносят долгожданную добычу. Только вот... Адам взглянул на ближайший прилавок — рыбёшка, может, и крупная, да стоит только приглянуться: жужжат над мясом едва заметные точки чёрные; да мелкие чешуйки обмазаны чем-то даже на вид склизким, желтовато-белёсым; а глаз... В глазу рыбы — прямо внутри — проползла тень: длинная, объёмная, тонкая. Она исчезла: глаз снова стал безжизненно-прозрачным. Адам скривил губу, отходя от лавки; высокие сандалии неприятно хлюпали по влажной земле. Толпа была многочисленной, плотной, и, как и все века до этого, — суетливой; но что было странно — сегодня в голосах чужих сквозило не возмущение очередным повышением налогов; не жалобы на сверх меры всякой жадного соседа; даже праздное веселье пьянчуг, казалось, немного поутихло. Нет. В их тихих шепотках, в их оборванных фразах сквозило что-то иное — беспокойство? Страх? — неужто так скоро кто-то начал новую войну? Но Адам не успел прислушаться; вместо этого он недовольно оглянулся — юркий мальчишка едва не врезался в его тело: только благодаря ангельской силе ему удалось избежать столкновения с беспризорником. Адам хмуро свёл брови — он помнил, к чему в прошлый раз привёл его порыв благочестивый; если делишься ты деньгами — значит, они у тебя в избытке; если ходишь ты без сопровождения — значит, наивен ты и беспечен; а то значит, что можно заманить тебя в место укромное, да воспользоваться добротой твоей легкомысленной. Ребёнок раненый оказывается отнюдь не жертвой умысла чужого — источник он, приманка. Ранее невинное лицо быстро перечёркивает отнюдь не детская ухмылка — когда ловушка уже захлопнулась, когда пути к отступлению перекрыты. А толпа отроков, сверкая улыбками гнилыми, уже кричит что-то насмешливо, и самоуверенно, с ленцою даже, помахивает самодельным оружием. Как же сильно исказились лица детишек тех, понявших только, что он — не тот богатый Господин, на коего рассчитывали они направить своё намерение злое. Трудно навредить тому воину, от чьей мысленной воли ножи и топоры, пусть и ранее ржавчиной покрытые, обращаются в пепел, что по воздуху ныне плывёт. Его, стало быть, теперь демоном считают — отнюдь не ново, пусть ранее и злило его обстоятельство сие. Но толку с людей этих? Они могли быть потомками его по крови — но уж точно не по духу. Лица их были невинны — но души черны, словно реки той самой смолы, в коей топили они всех подряд: и виновных, и неудобных. Не на это он наставлял их. Не на это он положил всю свою жизнь — и часть посмертия. Не ради этого— Резко он остановился: какой-то бородатый мужчина, что от неожиданности упал в лужу, грязно выругался, — и повёл плечами: в этот момент он почувствовал вес невидимых никому крыльев. Хватит. Он пришёл сюда не для философских размышлений. Нечего думать о подобной чуши: размышления сии приведут его лишь к упадку; к тому же нечестивому падению, коему подверглись предатели те богомерзкие, что поставили амбиции свои выше замысла Божьего, выше благополучия творений Его. Он не— — ЧТО ЖЕ ПОСРЕДИ ДОРОГИ СТОИШЬ ТЫ, СЛУГА ГЛУПЫЙ? Знаешь ли, С КЕМ разговор ведёшь; КОГО посмел в грязь ты скинуть бездействием своим противным? — визгливый, хриплый голос отвлёк его от размышлений недостойных. Бородатый старик поднялся из лужи: срвзу подошли два гиганта, встав по бокам от него. Один из них на миг прищурил глаза недовольно, стоило только Господину ухватиться за руку его — для равновесия лучшего. Пах их господин ныне не краше любого простолюдина, что с нечистотами звериными работает; да и выглядел не лучше — грязь стекала по бороде космоватой, по одеждам с вышивкой витиеватой, и драгоценностям, что отныне были запятнаны позором чужим. Адам медленно, по-птичьи склонил голову, открыв вид на шею свою — как же легко её было бы перерезать: взгляд его был направлен не вглубь, но вскользь. Не было желанья у него бодаться с обезьяной разукрашенной — тот сам себя наказал сверх всякой меры; он видел по глазам его гневливо округлённым, по оскалу его зубастому, да брюху огромному: не добраться тому до врат Райских. Ждёт его не вечное благоденствие — но вечное проклятие. — Чего ж молчишь ты, слуга бестолковый? Аль язык проглотил? Извиняться боле смысла нет — за действие сие языка ты лишишься волею Божьей: за нападение на слугу Его, за действие своё нечестивое. Он был ниже Адама — практически вдвое — но умудрялся смотреть на него, как на червя, что в солнечный день из ниоткуда вылез из норы своей земляной. Лицо его, и до того красными пятнами покрытое, раскраснелось окончательно: но ныне не от гнева — от важности своей иллюзорной. — Но милостив я сегодня: не ждёт тебя казнь смертная, пришпиленная к лодкам; хоть и оскорбил ты своим поступком Бога нашего — но то не мне решать: ждёт Суд тебя Великий после смерти. Быть может, языка лишившись, научишься ты почтенью к Нему должному? Адам стоял там же, лицо его было неподвижно; хоть то лишь внешне: внутри его груди разлился жар, сжал резко он кулак — как смеет ересь он такую говорить?! — но тут же расслабил руку свою. Нет. Пока нет. Никто не заметил, как под рукавами длинными палец указательный закружился быстро-быстро; но видно было другое: глаза его, бывшие ранее тёмно-карими, сверкнули золотом, словно звёзды многолучевые, что простирались за пределами глазниц. Старик отшатнулся: взгляд его высокомерный вмиг сделался испуганным. Но было уже поздно — толпа, что окружала их, что ранее смотрела на развлечение сие, почувствовала это первой. Взметнулся ветер; доски трещали, одежда с шумом похлопывала. — Коль служишь ты Богу ложному, коль рассчитываешь на милость его — так ответь мне, отрок. — Услышав только обозначенье унизительное, борода его, в грязи засохшая, заколыхалась — но то длилось недолго. Адам заметил. — Где же он? Старик затрясся; тело его шло волнами хаотичными. Он оглянулся с расстройством нарастающим: хранители его давно сбежали — и стояли сейчас среди толпы, что смотрела на зрелище доселе невиданное завороженно. Кто-то молился. Кто-то молчал. Пытался кто-то уйти — сразу падал в грязь; и ветер его, уже испачканного, относил на то же место; и кубарем катился тот бегун. — П-, — борода его всколыхнулась суетливо, — прощенья прошу за дерзость свою; за, — он нервно потёр раскрасневшиеся ладони и с шумом сглотнул: даже ветер не смог заглушить этот звук, — з-за своеволье непочтительное. Молю т-тебя, о страж Божий, развеять невежество моё: кого ж ты кличешь Богом л-ложным? Вопрос сей странным был — в сознании их существовало лишь два бога: Хороший и Плохой. Плохому служить никто не станет, не скрываясь. Пытается ль он казаться невеждой? Костёр, что только начал тлеть в его груди, загорелся вновь; ужель не понимает он, что обманом своим лишь дровишки кидает? Адам наклонил голову, но в этот раз не в сторону — вперёд. Взгляд его исподлобья, с тенью упавшей — точно той же тенью, что из-под собравшихся здесь же туч на местность падала — прошил старика насквозь. — Говорю я о лжеце, что Творцом себя считает, Властителем всего сущего себя величает; и заставил он в ложь свою поверить людей невинных. — Адам обвёл взглядом зашептавшуюся толпу. Возможно, и не невинных: но разве ж примут они правду? Да и не ему оглашать приговор их. Смерть всех рассудит. — Имён несколько у него: Ормузд, Ормазд, Ахура-Мазда. Люди замерли. Все взгляды, до единого, устремились в одну точку. Старик беззвучно открывал и закрывал рот, донельзя напоминая ту самую рыбёшку, что он видел недавно. Гниль его была внутри — не снаружи. Он заметил, как отреагировал тот на имя Лжеца, что провозгласил себя помощником людским: было то не отрицание, не возмущение чужим словам. О, нет. То был страх. Страх даже не за жизнь — за положение. Он уже встречал таких: посмотрим, отличается ли он от тех, других. Прошли секунды. Он молчал. Ветер всё шумел. Пауза затянулась — Адам уже хотел закончить представленье, да только Старик внезапно заговорил: резко, обрывисто; не с страхом, но с гневом звериным: — Кем себя считаешь ты, дабы называть Защитника нашего, Ахура-мазду, лжецом нечестивым?! КАК смеешь ТЫ упоминать имя Его, Порождение Ахри—, — речь оборвалась. Старик упал наземь, уже без чувств; не мёртв он был, но ныне ни слова грязного изо рта своего он сказать будет не в силах. Коль служит он так верно Подмене, ныне стёртой, пусть докажет силу убеждения: говорить он будет только правду, а часть правды сей заключалась в том, что не верен искренне он Богу своему — иначе что же делают те символы на ладони его? Обычный человек не заметил бы. Но разве ж он обычный? Убийство — бессмысленно в случае этом; душа его пропадёт в чертогах неизвестных. Может быть, даже в Ад попадёт, коль Покровитель тайный захочет отказаться от ноши сей сомнительной. Но в этом случае личность Покровителя не узнает он и придётся вновь искать нить паутины этой огромной. Но правда тоже может быть оружием — особенно если человек, её неосторожно изрыгавший, живёт среди людей религиозных. Быстро найдут они его, пытать для информации начнут — и Покровитель выйдет из тени, дабы избавиться от неудобной ниточки. Или не выйдет; любой исход его устраивал: в случае личного убийства — поймает, в случае убийства на расстоянии — выследит, в случае бездействия — на подельников его выйдет. След он оставит в любом случае — даже тело не понадобится. Уж в поиске он был хорош. Адам рассеянно перевёл взгляд на толпу: свидетели в его случае полезны — Покровитель запаникует от внимания Небесного, поспешит. Это будет ему на ру— Ох, он совсем забыл. Сколь долго они уже стоят на ветру сильном, что грязь в них кидает? Оболочки смертные столь хрупки, болезням подверженные, непривычно сие ему в Царстве бессмертном. Адам скрылся: он до сих пор здесь, но ныне невидим он для глаза людского. Ветер исчез. Люди, поняв, что свободу обрели в передвижениях своих — стремительно, толкая друг друга, скрылись в противоположную от реки сторону. Старик остался на земле; никто не сделал ни единой попытки подойти к нему, даже стражи его, что верными по долгу службы быть должны. Не удивительно, право слово: верность — дама непостоянная... Адам обвёл взглядом ныне пустую улицу. ...особенно когда куплена она не чувствами, но деньгами. Он постоял так ещё несколько мгновений — и пошёл в сторону реки. До происшествия сего направлялся он именно туда: привлекли его шептанья толпы, цепочка людская, что к реке ломилась. Что же там упрятано? Уж и не спросишь никого: а любопытство навязчиво щекотало изнутри черепа. Вода была в движеньи, однако ж, в самом порту — ни шевеленья. Неужто весть столь быстро разнеслась? Не помнит он, чтоб кто-то в сторону реки бежал: быть может, не заметил? Новый порыв ветра принёс с собой запах: противный, гнилой, немного даже сладковатый; тошнота подобралась к его горлу — и ради чего народ сюда сегодня шёл? Он обвёл взглядом реку огромную: достаточно широкую, чтобы суда торговые здесь ходили; огненный закат красными бликами отражался от воды. Но что-то было не так: справа, среди камышей, где река разделялась на множество ответвлений поменьше, что-то было. Он пригляделся. Рой насекомых жужжащих кружил над лодкой, странно маленькой, — много товара в ней не провезёшь. В облаке насекомых показалась рука — человеческая — и столь же быстро была погребена под множеством крошечных тел. Он не успел ничего разглядеть. Заснул ли кто-то в лодке по пьяни? Умер ли от болезни внезапной? Было непонятно. Он раскрыл свои крылья — скрываться боле нет смысла — и подлетел поближе. Насекомые рассеялись по взмаху его руки — не исчезли, лишь были отброшены прочь, дабы не загораживать обзор; те на мгновенье образовали клубящуюся, жужжащую стену — часть их них попряталась в камышах. Он наконец увидел то, что скрывалось под роем. В двух сложенных друг на друга лодках, образующих гротескную колыбель, лежал мужчина. Тело его было внутри, но конечности выглядывали наружу через специально проделанные отверстия — и в них он заметил мимолётное, мелкое движенье. Быстро он перевёл взгляд обратно. Кожа, там, где её можно было опознать, была серовато-землистой, покрытой тонкой плёнкой мёда — и чего-то куда более омерзительного. Кое-где встречались красные вздувшиеся участки; гнойные язвы покрывали руки и ноги несчастного, и в них — Адам с отвращением заметил — копошились черви, поедающие чужую плоть. Они были повсюду: между пальцами не осталось кожи, на запястьях и предплечьях были даже не раны — дырки. И мухи вылезали оттуда — переходя к следующему участку. Воздух над ложбинкой колыхался от зноя и испарений — плотный, сладковато-гнилостный запах бил в ноздри, едва ли не физически осязаемый. Он, казалось, пытался проникнуть в него, сделать частью себя — частью всеобщего гниения. Но было нечто, что превращало это не просто в отвратительное зрелище — в откровенную пытку. Он был ещё жив. От лица его мало что осталось: из раскрытого рта выходил лишь ряд личинок, что заменяли ему язык; ушей уж не было, черт лица теперь не разобрать. Волос у него осталось немного — но даже там, среди липких тёмных прядей, ползали букашки. Не мог он кричать — хрипы его перекрывали чужие, хозяйничающие в нём тельца. Но не только этот вид привлёк Адама. Глаза. Два островка осознанного ужаса смотрели прямо на него; широко раскрытые, они были залиты той же субстанцией, что и всё остальное тело. Приглядевшись, он понял: они были невидящими — может быть, от боли, или от жажды, или от подступающего безумия, что проглядывалось во вращающихся в ужасе глазных яблоках. И всё же было в этих глазах что-то — не борьба, нет. Мольба. Адам замер на краткий миг. Он двинулся. Очередной взмах рукой — и лодка сверху исчезает, мелькнув на мгновенье, словно рябь на воде. Запах стал сильнее — он пробирался прямиком к глотке и Адам, казалось, мог почувствовать его вкус: эту приторную гниль разложения, этот дышащий улей. Адам сморщился, прикрыв нос рукой. Форма тела была ещё человеческой, но уже почти абстрактной, размытой разложением и жизнью в нём полчищ мух и червей: везде... везде были язвы, тело его было худым — кроме живота. Утопал он в смеси нечистот, разложившейся пищи и кишащих в нём личинок. Живот же был неестественно вздут, возвышаясь над телом одинокой медузой. Насекомые пытались приблизиться к Адаму — но тут же испарялись, не оставив и следа; он даже не взглянул в их сторону. Он смотрел. Это был человек — но от человека в нём осталось мало. Очередной дезертир, быть может? Их любили наказывать жестоко — в назиданье остальным. Ветра не было — его золотые крылья сами создавали поток — но отчего-то дрожь внутри его прошила; словно по коже его прошёлся тот же рой, что он недавно изгнал. Он потянулся было к телу — но резко отстранился. То был уже не жилец: даже если он его освободит... Адам обвёл всё тело взглядом: кровоточащие раны, покрытые гноем; пятна красные — может быть, ожоги? — кои о болезни могут свидетельствовать, да состояние лица его. Останется ли он зрячим? Хоть даже если так — уродом будет отныне считаться, со шрамами безобразными, что будут покрывать не только тело — но и лицо. Без лекаря не протянет он и дня — а ему на восстановление могут понадобиться не просто годы, а, вполне возможно, вся жизнь. Но этой роскоши ему никто не предоставит. Скорее уж, попытку новую сделают. Нет. Довольно сентиментальных речей. Адам склонил голову к плечу — лицо его носило на себе печать отторжения. Он видел не человека — он видел груду мяса. Живую, дышащую. Но то ненадолго. Решение уже принято было. Адам поднял руку — и вся лодка утонула в луче ярком, в золотом сиянье ослепляющем. Это продолжалось три секунды — хотя всё закончилось на первой. Луч рассеялся. По воде шла рябь; от её поверхности поднимался лёгкий пар, и отныне ничто не напоминало о зрелище, свидетелем коего он поневоле стал. Насекомых боле не было.

†††

Тело упало на кровать и припадочно тряслось: все мышцы были напряжены и затылок вновь и вновь бился о мягкий матрас. Руки скручивались в неестественном положении — и тут же меняли его; ноги бесконтрольно дёргались, а крылья бессистемно хлопали — но не одновременно. Нимб вспыхнул — но то была не одноразовая вспышка, нет, он горел, словно прожектор на сцене. Она не могла это остановить. Опять. Сколько можно?.. ... ... Ладно, предположим, что зрелище было, мягко скажем... неприятным... но... Но разве это удивительно? В фильмах ужасов встречались похожие концепты — и что? Пережила ведь. Да и об этом явлении она слышала краем уха — наравне с железной девой и испанским сапогом. Это было давно — он больше не... его больше не... не... ...не поедают. ... Она не у реки. Она никогда там не была. Но почему же тогда она чувствует этот запах? ... Судороги прекратились. Она резко приподнялась и быстро, по-собачьи, встряхнула головой — руки скованно опустились на кровать. Пальцы, теперь уже свободные от спазма, навязчивым телеграфом отстукивали бессмысленный код. Угрожающе ощерившиеся за спиной крылья своими размерами, казалось, пытались отпугнуть навязчивые мысли; одно из них упёрлось в стену — и она вмиг поморщилась. Её нервы были тарелкой, а раздражитель — вилкой; не было боли, но был дискомфорт, словно от неприятной какофонии; хотя крыло было лишь одним, но до чего же, всё же, чувствительным, зараза. Щека недовольно дёрнулась; левая сторона губы тут же скривилась, открывая вид на ровные зубы; широкие плечи прижались к шее, будто готовя тело к прыжку. Расфокусированные глаза несколько раз моргнули — и взгляд резко обрёл чёткость. Её проглядывающийся клык с силой прикусил нижнюю губу: и лицо вмиг сделалось неподвижно-безжизненным; лишь навязчиво пульсирующая губа напоминала ей, что это не глиняная маска — хотя мимические мышцы, казалось, покрылись камнем; или, правильнее сказать, щебнем? — ведь лицо не казалось ей единым монолитом. Оно словно было разделено на несколько разрозненных, независимых частей. Только вот принадлежат ли эти части единому механизму? Слишком неопределённо. Да и привычка ужасна, в своей основе. Чересчур живое лицо следует за мыслями — и пассажиры автобуса уже посматривают на тебя с подозрением. Изоляция в детстве плохо на ней сказалась; не то чтобы у Адама ситуация была лучше, впрочем: одни сплошные тусовки — да вот только о своих «друганах» ты ничего не знаешь. Густые брови в ответ на мысль изогнулись медленно, почти даже жалостливо; только вот ехидная усмешка, искривившая половину лица, несколько смазывала впечатление. Парадокс экстраверта, а? Она раскачалась, готовясь встать — сама себе напоминает старушку, бо— кхим. Следует ли— ... ..? Послышался странный звук — телефон? Это было... О. Её нимб? Он гудел. Ха. Прямо как телефон в беззвучном режиме; это какой-то сигнал тела или её реально вызывают по «ангельской линии»?.. Шум резко прекратился. ... Она несколько тягучих секунд смотрела вперёд — сколько же здесь золота, блять; ногти с силой шкрябали белую ткань — неприятный звук — простыни сильно смялись: надо будет потом заправить. Но это ерунда. Информации было мало. Воспоминания — обрывочны, да и всплывают невпопад. Временами она не могла понять, что было вчера, а что — столетие назад. Были, конечно, косвенные признаки; понятное дело, что спор о том, крутится ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли не мог проходить в современности: хотя бы потому, что в результате церковь заставила его отречься от своих взглядов и посадила под домашний арест; в итоге Земля — центр Вселенной, хм? Это, простите, какой век? 16? Или вообще 17? Она смутно помнила портрет этого человека из учебника по истории. Эпоха Просвещения? Какой, однако, разброс. Спасибо, что до пещерных людей с дубинками не дошли; хотя всё ещё впереди, ведь она сама сейчас — пещерный человек. В самом что ни на есть прямом смысле: что грубость, что древность были на месте, а что же до дубинки... Ну, а в роли дубинки выступала она сама, видимо; по крайней мере, его подход к решению проблем был столь же прямолинеен. В последние века, по крайней мере. На лицо сам собой вырвался оскал — просто обхохочешься. Она вновь начала раскачиваться; пружины кровати раздражающе скрипели в такт. Она напоминала себе неудачливого матроса, что зачем-то пытался раскачать и без того дырявую шлюпку — чтобы потонуть быстрее, не иначе. Р-р-р-раз, два... Финальное раскачивание — и-и-и-и... Три. Массивное тело смазанным движением рвануло вперёд, едва не завалившись обратно, но всё же сумев удержать равновесие: руки поспешно вскинулись, крылья во всю ширь расправились; последние, правда, действовали без её ведома, но она готова им это простить — изображать беспомощно перевёрнутую черепаху ей не хотелось ещё больше, чем думать о непослушном теле. Определённо. Она замерла в нелепой позе; пригнувшиеся ноги дрожали от усилия, разведённые в сторону руки неровно балансировали, словно подражая весам; крылья же она могла ощущать за спиной, и — в этом она была уверена — они оставались неподвижными. Наконец, она решилась выпрямить спину. Движение было медлительным, почти даже опасающимся; в комнате было оглушительно тихо. Её повело в сторону. Рука инстинктивно схватилась за резную колонну помпезной кровати. Она поморщилась; дерево промораживало до костей — и холодный мрамор под ногами ничуть не улучшал ситуацию. Почему, из всех вещей, он решил сэкономить именно на ковре?! Она обвела покои новым взглядом, не ограниченным кроватью. Да, просто замечательно. Не комната, а магазин бижутерии, право слово. Какой там у неё теперь рост? 3 метра? ...Ну, если она захочет закосплеить Хагрида — конкурентов можно не бояться. Осталось только заменить рясу на вонючую шубу, а козлиную бородку на знаменитую бороду лесника, что на пол-лица — и образ будет готов. Резко она расслабила всё тело: напряжённые плечи безвольно опустились. Нет. Хватит. Слишком уж долго она ныла. Finita la commedia, шоу окончено. Но деньги за билет она не вернёт. Взгляд упал на дверь; краем сознания она отметила стилизованные под рёбра узоры, но ей было всё равно. Сейчас не до эстетики. Она двинулась вперёд — рука неохотно отцепилась от опоры. Походка её была шаткой, ослабленное тело неохотно отзывалось на команды, готовое упасть в любой момент. Крылья тяжело волочились по полу — за спиной раздался тупой, короткий грохот — ох, у каждой миссии есть издержки, не так ли? — но она не обернулась. Наконец она добралась до двери; ладони плотно упёрлись в тёмное дерево. Быстро она потянула за ручку — но ничего. Она была... заперта? Вот засада. ... Ладно, какие у неё есть варианты? В первую очередь взгляд упал на окно; оно было неплотно зашторено колеблющейся тканью — не мудрено, что та постоянно двигалась: на такой-то высоте! — и она знала, что далее должен быть балкон. Но... Выпрыгнуть наружу? Спасибо, нет. Несмотря на наличие крыльев, птицей она не была — потому в лучшем случае ей суждено стать удобрением этого диснеевского замка. Он ведёт себя как дракон, а живёт — как Принцесса в башне; вот умора! Хотя, в теории, если бы она выпрыгнула... Падение, с таким-то телом, вполне можно пережить. Грунт его сада, разве что, повредится, но... Нет. Слишком много вопросов. Да и может она полностью быть уверенной в своей неуязвимости? Тело ощущается, как после болезни; да и даже если переживёт — её могут упечь в психушку; или, если точнее, создадут такую специально для неё: как для единственного постояльца. Первый ангел с суицидальными наклонностями, хорошо звучит, а? Хотя нет. Вот ещё заголовок: Первый ангел, разучившийся летать. Вот уж будет хохма. Нет-нет-нет. Надо думать дальше. Сама дверь? Выбить? В таком состоянии? Попытаться, конечно можно, но... что дальше? Может даже, по ту сторону кто-то находится: и она такая, вся красивая, разносит дверь в щепки. Извини, голубушка, не вовремя ты зашла: ремонт у меня здесь. Радикальный. Ага, а потом она начнёт гоняться за гостем по всему замку: чтобы убрать свидетеля. Да-да, всё так и будет. Она помотала головой. Не отвлекайся. Ладно, выбивать — не её вариант. Что у нас далее?.. ... Ах. Точно. Магия. Он мог... ну, по сути, много чего мог. Перечислять долго — но ей это и не нужно; единственный минус — воздействия его были, в основе своей, грубыми. Стереть дверь? Запросто. Отпереть её? Не повредив? Она со скепсисом обвела взглядом резные узоры. Не, попробовать, конечно, никто не мешает, но экспериментировать в её ситуации... Глаза задумчиво уставились вверх; зубы прикусили губу. Она в сомнении повела головой. Право-лево. Право-лево. Право... Чё-то не хочется испытывать судьбу. Она вернула взгляд на дверную ручку. Золотую, как ни странно. Ну, предположим, создаст она сейчас луч. Предположим. Себя она не подожжёт — это она знает. А если кто-то реально так невовремя появится по ту сторону? Она представила. Идёт, значит, рандомная коллега-геноцидница по коридору. Зачем идёт? А хрен его знает. Может, сериал какой-нибудь предложит посмотреть. Или свой рисунок из макарон показать. Или признаться, что вазу хрустальную в прошлую попойку разбила. Неважно. Ну, идёт она, идёт. Почему-то на цыпочках идёт. И доходит, наконец, до двери. До тёмной такой двери, с узорами красивыми доходит. Останавливается. Мнётся, кряхтит. В случае с вазой — театрально, в поражении, качает головой над одиноким осколком. Или всё-таки лучше макаронный рисунок? Его она определённо будет любовно прижимать к груди. И мечтательно смотреть вдаль, да. Стоит она, значит, стоит. И тут — шорох. Она настораживается, переводит взгляд на дверь. И тут — ВШУХ! — и луч. Была ангелица — и нет ангелицы. И сей сказочке конец, а кто слушал — молодец, ага. Она почесала затылок. Нет, что-то её не туда занесло. Не отвлекаемся! Кхм. Короче, луч — и другие опасные аналоги — не подходят. Значит, пробуем всё-таки скастовать Алохомору. А потом, если не сработает — будем думать дальше. Эх. Она в отчаянии посмотрела на замочную скважину. И чего же дверь именно сегодня оказалась заперта? У него ведь даже ключей нет — так заче— О. А ключей-то у него нет. Она в удивлении вытаращила глаза. А как он мог себя запереть, если ключей у него нет?.. Магия его тоже на это не способна — он не стал бы её использовать для чего-то столь «скучного». Скорее сделал бы себе дверь из салями — пока бы не наскучил вид. Но ЭТО?.. Не его почерк. Но... Дверь ведь его бы всё равно не остановила. Он же не человек со смертным телом. Так смысл?.. И почему у неё нет доступа к новейшим воспоминаниям?.. Всё только о древности, да самые нелепые ситуации из современности — но это не то. Где 21 век? Или хотя бы 20?.. ... ...Ладно, пока она сделать ничего не может. Предположения бесполезны — пока нет информации. Потом. Сейчас ей нужно выбраться. Она направила указательный палец на дверь; в его воспоминаниях для магии было достаточно желания. Другое дело, что эти желания у него обычно были предсказуемы — либо понты, либо разрушение. Ситуация со Стариком была скорее исключением — для наказания «еретиков» он был готов применить воображение. Да и было это до нашей Эры — с тех пор он немного... скажем так, себя запустил. Мягко говоря. Потому о тонких манипуляциях, к сожалению, речи не шло. Хотя, будь он карманником, отпирающим замки... ... Хорошо, ей ещё относительно повезло. Уж лучше павлин, чем вор. Она пожелала: ну, открывайся, деревянная моя. Иначе на щепки разберу. Пибидипобидибу, бля. Яркая вспышка — и замок щёлкнул; дверь со скрипом открылась. Она с сомнением посмотрела на свои руки. Как-то слишком легко, не? Не то чтобы она жаловалась, впрочем... Принять сии дары да ловкость нечеловеческую можно лишь тогда, когда тропа намерения виновника известна станет. Коль придёт коллектор нерадивый под стены золотые — познает тот секиры вес на шее своей; и окропится белый мрамор кровью; алой ли, золотой ли — неважно, наказанье зачинщику одно: казнь, позором окроплённая, да муки нестерпимые от гнева их сознанья искалеченного. ... ...Ладно, у тех воспоминаний всё же был эффект. Главное — не начать говорить вслух с тем же чувством; это же не литературный кружок, право слово! Рука встряхнула волос гриву спутанную; на голове теперь — ни аккуратности клочка, ни царствия порядка. Ряса, что невесомой мягкостью до того на плечах висела, ныне же напомнила о существовании своём; на мраморном полу ткань собралась в холмики многообразные, что любой попытке шага препятствовали. Как раньше то они не замечали? ... Она шагнула вперёд.