Практика подчинения

Я крадусь по коридору в одних носках — здание старое, и этот долбаный деревянный пол скрипит как проклятый. А мне совсем-совсем не нужно, чтобы кто-то выперся и поймал меня тут. На ночь почти весь свет выключен, горят только несколько тусклых лампочек, но я и в полной темноте найду дорогу — ибо меня ведет не зрение, а сердце. Ну и член немного тоже. Дверь закрыта, но не заперта — вот негодник, значит, ждёт меня. Я ухмыляюсь и тихо, без стука, проскальзываю внутрь. Рассел сидит за своим столом, склонившись над кипой папок — работает, бедняга. Время за полночь, а он ответственно черкает чужие рефераты красными чернилами. Вот блядь, я совсем забыл про свой. Получу неуд, видимо. Или не получу, если удастся договориться. — Ты не вовремя, Лукас, — говорит он устало, не поднимая глаз от работ. — Я занят. — А я думал, вы всегда мне рады, профессор, — весело отвечаю я. Подхожу ближе и нагло устраиваю задницу на краю стола, едва не касаясь его руки, болтаю ногами. Рассел бросает на меня быстрый взгляд поверх очков. — Ты хочешь, чтобы я проверял работы твоих однокурсников или снова тратил время на того, кто на лекции не слушает? — Я слушал, — тяну я, изображая оскорбленную невинность и хлопая глазами. — Просто не понял. Тема сложная. — Ты и не пытался понять, — он возвращается к своим бумагам. — Пытался, честное слово! — Я наклоняюсь вперёд, ловя его взгляд. — Просто, может, мне нужно, чтобы вы… объяснили на практике. Рассел старается сохранять суровый вид, как и положено преподавателю, но я-то вижу, как уголки его губ подрагивают, пытаясь растянуться в улыбку. Меня не проведешь, сэр профессор, ты хочешь дать мне это дополнительное занятие ничуть не меньше, чем я хочу его взять. — Ты ужасный студент, Лукас, — качает он головой, откладывая ручку. С этим сложно поспорить. Но как сохранять внимание на лекциях, когда их читает такой красавчик — ума не приложу. Меня хватает только на то, чтобы строить глазки и представлять, как он перегибает меня через учительский стол. — Зато очень мотивированный, — отвечаю я честно. Рассел снимает очки и откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня своими блядскими зелеными глазами — изучает. Я нахально пялюсь в ответ, всем видом демонстрируя свое глубочайшее желание принимать в себя… знания. — Что именно ты не понял? — спрашивает он обреченно. — Ту часть про власть и подчинение, — ухмыляюсь я. — Фуко, Ницше, вот эти вот ребята. Я что-то совсем запутался. — Что ж, — говорит он, поднимаясь с кресла. — Давай попробуем тебя распутать. Я окидываю профессора жадным взглядом. Он такой охуенный, что слюни текут. Загадка века, как такого мужика занесло в философию. Фигура как у боженьки — широкие плечи, узкая талия, крепкая задница, которую бесстыдно подчеркивают голубые джинсы. Мышцы бугрятся — явно в свободное от Платона и Гегеля время ходит в зал. У меня на него встает моментально и твердо. — Начнём с основ, — говорит он, сложив руки на груди. — Посмотрим, услышал ли ты хоть что-то. Что такое власть, Лукас? Я невинно улыбаюсь. — Когда ты можешь делать то, что хочешь? — Ты точно слушал? — недоверчиво спрашивает он. — Власть — это когда ты заставляешь другого хотеть то, что хочешь ты. — О! — радуюсь я, подаваясь вперед. — Значит, я властвую над вами, профессор? Когда заставляю вас хотеть трахнуть меня. Рассел хмыкает и подходит ближе. Смотрит пристально, на губах появляется опасная усмешка — обожаю, когда он в таком настроении. — Не обманывай себя, мальчик, — говорит глубоким низким голосом, от которого у меня внутри все скручивается в тугой узел. — Ты ещё даже не научился подчиняться. А тот, кто не умеет повиноваться, не умеет и командовать. — Хотите, чтобы я вам подчинялся? — спрашиваю дерзко. Он делает еще шаг, встает вплотную, прижав мои коленки бедрами. Нависает надо мной своим массивным телом, заставляя сжаться. Я буквально шкурой чувствую, как сгущается напряжение в воздухе. Пальцы мягко, но настойчиво берут за подбородок, поднимают голову вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. Дыхание перехватывает, сердце колотится в груди как сумасшедшее. Его губы так близко, что я чувствую горячее дыхание, тянусь — но не получаю поцелуя. — Ты сам хочешь подчиниться мне, Лукас, — говорит Рассел хрипло. — А если нет? Если я вообще не хочу подчиняться? — я натягиваю ухмылку, пытаюсь говорить с вызовом, но голос уже срывается от его близости. — Не нужно бояться подчинения, — отвечает он ласково, отпуская мою голову и отступая на шаг. — Это не слабость, а способ обрести смысл. Подчинение не уничтожает, а формирует. Я бессознательно тянусь за ним следом и едва не падаю со стола. Совсем теряю голову рядом с этим мерзавцем. — Я понял, профессор, — выдыхаю я возбужденно. — Научите меня подчиняться. — Раздевайся, — командует Рассел. Я спрыгиваю со стола почти мгновенно, и сразу стягиваю футболку. Спортивные штаны летят следом — и вот я уже совершенно голый под его оценивающим взглядом. Рассел разглядывает меня, как экспонат в музее, — медленно и тщательно. Я знаю, что ему нравится то, что он видит, — его глаза темнеют, а сладкие губы чуть приоткрываются. Кладет ладонь мне на бедро, скользит выше, сжимает ягодицу, и меня уже потрясывает. Он прекрасно знает, насколько я чувствительный, особенно под его руками. — Фуко утверждает, что власть пронизывает все уровни общества, — произносит он, проводя кончиками пальцев вдоль моего живота, — включая тело. Что это значит, Лукас? — Что вы собираетесь наказать меня, профессор? — ухмыляюсь я. — Я был плохим студентом. — Это следовало бы сделать, — хмыкает он с очевидным согласием. В качестве подтверждения, он обводит пальцами по кругу мой сосок и чуть прихватывает его, заставляя меня содрогнуться и охнуть. Член дергается и легко шлепает по животу. Как бы я хотел, чтобы ты наказал меня! Ради этого я готов быть самым-самым грязным мальчиком в этом долбаном колледже. Рассел продолжает свою лекцию. — Но я собираюсь не наказывать, а подчинять. Твоё тело непослушно, ему не хватает дисциплины. Подчинение формирует послушное тело. Послушное тело легче обучить. И с этого момента ты станешь послушным. Да! Да! Мне уже хочется упасть на колени перед ним и скулить как послушный пёсик, лишь бы хозяин позволил полизать его. Профессор разворачивает меня лицом к столу, заставляет положить руки на тёплую полированную поверхность. — Раздвинь ноги. Я хмыкаю и расставляю ноги пошире, так что булки раздвигаются, предоставляя доступ к VIP-входу. Мне не видно, но уверен, что Рассел с удовольствием разглядывает эту картину. — Ты не будешь двигаться, отрывать рук и не будешь трогать себя, — говорит он. А вот это жестоко, профессор! — А если буду? — тяну я, сознательно нарываясь. — Испортишь себе оценку, — сухо отвечает он. Я слышу тихий щелчок крышки, и между ягодиц вторгаются пальцы с холодной густой смазкой. Преодолевая первое рефлекторное сопротивление они неторопливо, с нажимом, проникают внутрь. Я прикусываю губу и чуть постанываю от растяжения. Рассел двигается нарочно медленно, затягивает удовольствие, как будто смакует моё нетерпение. Пальцы скользят внутрь едва-едва, он лишь задевает самые чувствительные участки, и то не полностью — так, чтобы не дать мне утонуть в ощущении, а только намекнуть на него. Я хочу больше. Гораздо глубже. Жестче. Так, чтобы свело мышцы, чтобы дыхание сорвалось и из груди вырвался крик. Но он продолжает это нарочито мучительное поглаживание, будто смазывает невидимую пружину внутри меня, готовую лопнуть. Внутри всё горит и дрожит от напряжения. Я чувствую, как каждая клеточка там тянется навстречу, жадно обхватывает его пальцы, но он двигается так медленно, что это превращается в пытку. — Профессор… — ною я, выгибаясь. — Еще… Пожалуйста… — Дисциплина, Лукас, — сухо отвечает он, и его пальцы, словно назло, становятся ещё более неторопливыми. — Ты должен научиться подчиняться. Гребаная дисциплина! Это совершенно невыносимо, настоящая пытка. Я готов рычать, кусать, вырываться — лишь бы он перестал играть и дал мне то, чего я жажду. Сам не замечаю, как подаюсь навстречу, пытаясь сильнее насадиться на его пальцы. Рассел резко останавливается и вынимает их. Внезапное ощущение пустоты в заднице повергает меня в отчаяние, я утыкаюсь лбом в столешницу и издаю протестующий стон. В это же мгновение ладонь обрушивается на мою ягодицу с громким шлепком, обжигая резкой болью. — Вы уверены, что это именно подчинение, профессор? — шиплю я, вскидываясь. — Больше похоже на заурядное пошлое наказание. Очень жестокое наказание для очень плохого студента. — От наказания получает удовольствие только наказывающий, — спокойно отвечает Рассел. — Если ты не подчинишься — станешь просто телом для практики власти. Подчинись — и будешь достоин наслаждения, которое я дам тебе. Я глубоко вздыхаю, протяжно и жалобно, и снова принимаю подчиненную позу. — Вот так, — одобрительно говорит он и вновь вводит пальцы в мою дырку. Снова дразнит меня медленными тягучими движениями, а я изнываю от желания хотя бы схватить свой член, чтобы компенсировать это мучение, но стиснув зубы, терплю. — Вот видишь, — хвалит Рассел. — Я тебя не держу, а ты всё равно не двигаешься. Это твой выбор. Это и есть дисциплина. Кажется, ты начинаешь усваивать материал. — Переходим к наслаждению, профессор? — спрашиваю я с надеждой. Он насмешливо хмыкает и вынимает пальцы. Слышу, как расстегивает ремень, молнию, спускает джинсы. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть хоть краем глаза на его хрен. Вот он, красавчик. Толстый, тяжёлый, с ровной линией вены вдоль всей длины — беспроигрышный аргумент в любом философском споре. Головка тёмно-розовая, гладкая, крупная… …и прямо сейчас она упирается в мою задницу. Да здравствует подчинение, если оно такое! Рассел вставляет без лишних слов — я вскрикиваю, хватаясь за стол и выгибаясь под ним. Тело жадно принимает его, внутреннее тепло расползается кольцами от копчика до груди. — Ты не кончишь, пока я тебе не разрешу, — командует он ровным голосом. — Вряд ли я смогу… — стону я, уже теряясь в ощущениях. — Сможешь. Ты же послушный ученик. Его теплая ладонь ложится мне на поясницу, поглаживая, и я почти пищу от восторга. Нетерпение скручивает меня в узел — хочу глубже, быстрее, сильнее, так, чтобы вынесло мозг. Подаюсь назад, жадно натягиваясь на член, и он начинает двигаться. Долбит Рассел как настоящая порно-звезда — ритмично, амплитудно, охеренно эффектно. Я бы хоум-видео снимал, если бы не стрёмно было своими руками улики создавать. Я тянусь к своему члену, но видимо мне по-прежнему нельзя — он перехватывает руку и возвращает на стол. — Ты всё ещё слишком сильно контролируешь себя, Лукас, — бросает недовольно. — Подлинный экстаз возможен только через утрату контроля. И чтобы добить меня окончательно, кладёт одну руку мне на горло и слегка сжимает, а другой цепляет сосок и выкручивает так, что я издаю нечто среднее между стоном и скулежом. От нехватки кислорода и без того острые ощущения становятся просто бомбическими, и я вою в голос, не в состоянии сдерживаться. Рассел быстро зажимает мне рот ладонью: — Тише-тише, — наклоняется и шепчет прямо в ухо. — Мы всё-таки в общежитии, Лукас. Я затыкаюсь, а он продолжает с сочными шлепками врезаться в мой зад. — Батай считает, что секс, боль, подчинение — это путь к выходу за пределы собственного я. Лишь перейдя эту границу, разрушив себя как субъект, ты познаёшь истину. Я, честно говоря, уже одной ногой в этой истине. Едва держусь, все тело дрожит от напряжения, не думаю, что смогу выдержать еще хоть секундочку — и наконец его благословенная рука опускается на мой член и крепко обхватывает его. — Ты можешь кончить, Лукас, — великодушно разрешает профессор, проходя своим кулаком по всей моей длине. Всё — я взрываюсь так, что в глазах темнеет, сперма выплескивается на пол и — упс, немного попадает на рефераты, лежащие на столе. Рассел, к счастью, не видит, он занят собственным подлинным экстазом — натягивает меня до упора и наполняет изнутри. Какое-то время мы так и стоим — его хрен во мне — ловим остатки дрожи в теле. Потом Рассел выходит, натягивает штаны и садится в кресло, хлопая себя по бедру. Я довольно бегу к нему и устраиваюсь на коленях, утыкаясь лбом в его шею. — Охуенно, профессор… — выдыхаю. — Это было охуенно. Лучшая лекция, что я слышал. — Желание всегда связано с нарушением запрета, Лукас, — произносит он спокойно, как будто урок еще продолжается. — И чем строже запрет — тем сильнее возбуждение. Я поднимаю на него взгляд. — Ты о том, что аморально, когда профессор трахает своего студента? — Верно, — кивает он. — Мораль, этика — всё это инструменты слабых, созданные, чтобы удерживать сильных. — Кажется, они не работают, — ухмыляюсь я. — И каждый твой стон сегодня подтверждает это. Я тянусь к нему и целую, затягиваю в рот его охуенно мягкие теплые губы. Он отвечает спокойно и уверенно — так, что я готов одновременно и раствориться в нем, и сгореть нахрен от нахлынувшего чувства. — Ну, — спрашивает Рассел, когда я наконец отрываюсь от него. — Надеюсь, тема власти и подчинения в философии стала тебе понятнее, Лукас? — Думаю… да, — ухмыляюсь я, гладя его бедро. — Но я бы не отказался от дополнительного занятия. Для закрепления материала. — В таком случае, — он коварно улыбается, — напишешь реферат на эту тему к следующему семинару. А сейчас нужно вернуться в общежитие, пока никто не заметил, что тебя нет. — Вы выгоняете меня, профессор? — Я заканчиваю урок, — он чуть наклоняется вперёд и прижимается губами к моему лбу. — И запомни, Лукас, — ты по-прежнему мой худший студент. — Но любимый? — дерзко уточняю я. — Любовь — самая удобная форма власти, — хмыкает Рассел. — Она добровольная. Я смеюсь, натягиваю штаны и футболку. Иду к двери, но на полпути останавливаюсь, поворачиваясь к нему. — Интересно, профессор… а вы сами когда-нибудь подчинялись? Он задерживает на мне взгляд чуть дольше обычного. — Если сдашь экзамен на отлично, я расскажу тебе. Я ухмыляюсь и тихо выскальзываю за дверь.