7 Minutes in Heaven

Антиной откинулся на спинку низкого трона, поставленного ближе к центру пиршественного зала. Его ноги свободно раскинулись, одна ступня стучала по полу в ленивом, ритмичном движении. Правая рука обвила кубок – тяжелый, с широким горлом, блестящий от вина и влажных отпечатков пальцев. Он чуть повернул его в руке, и вино мягко плеснуло о стенки – багряное, густое, ароматное. Было очень похоже на бурлящую в жилах кровь. Вокруг стоял гул голосов. Кто-то громко спорил – кажется, Евримах снова пытался доказать, что охота в рощах за дворцом – дело более благородное, чем игра в кости. Кто-то смеялся, надрывно, на грани икоты – может, Писандр. Кто-то уже спал, привалившись к колонне, разинув рот, бессильно уронив на пол лиру. Воздух был насыщен запахами: вино, жареное мясо, дым, прелые венки лавра, и терпкий пот тел. Антиной едва слышал их, точнее – слышал, но не слушал. Он сам был голосом. Он сам был шумом. Он говорил – громко, с нажимом, с улыбкой, – и другие кивали, поддакивали, перебивали его, но не могли утянуть разговор в сторону. Он знал, когда бросить взгляд, когда усмехнуться в сторону, когда подмигнуть через стол, чтобы держать внимание. – Только посмотрите, – сказал он, наклоняясь к ближайшему из женихов, – Меланфий опять уронил свой кувшин. Ему б теперь быть пастухом коз, как и положено, а не лезть сюда с грязными руками. Женихи заржали, как стадо. Кто-то хлопнул себя по бедру. Кто-то запустил виноградной гроздью в сторону Меланфия. Тот, не оборачиваясь, вытер руки о хитон и вышел вон, не проронив ни слова. Антиной сделал глоток и с удовлетворением выдохнул. Жгло приятно – вино было резкое, неразбавленное, как он и любил. От кубка тянуло прохладой, от которого зябли пальцы, но в груди разливалось тепло. К нему снова кто-то обратился – кажется, Ктесипп, с вопросом о завтрашнем состязании. Антиной ответил не сразу – сделал вид, что задумался, отпивая ещё. Затем повернулся, лениво, как хищник, уже сытый, но всё ещё смотрящий на движение. – Завтра, – сказал он, – Я не выйду стрелять. Зачем мне лишний раз показывать, что я лучший? Пусть потренируются те, кому ещё нужно себе что-то доказать. Опять смех. Кто-то хлопнул его по плечу – по-дружески, но чуть сильнее, чем следовало. Он сдержал раздражение и усмехнулся шире, зубасто. Всё должно быть под контролем. Даже дружба. Особенно – дружба. Где-то за спиной глухо хлопнула дверь. Он чуть скосил глаза, не поворачиваясь. Кто-то вошёл. Кто – не разобрать. Но воздух чуть изменился, словно ветер прошёл по залу, сдвинув пламя факелов. Он почувствовал это, не сердцем, нет – спиной, кожей, чутьё у него было хорошее. Он всегда чувствовал, когда в комнате появляется кто-то, кого нельзя упускать из виду. Он снова отпил, теперь медленнее. Уголки губ его дрогнули. Пир продолжался. Вино текло. Смех гремел. Но где-то на краю мысли, среди гомона, он начал ждать – сам не зная чего. Антиной продолжал сидеть, слегка откинувшись назад, полурасслабленный, полувнимательный. Кубок в его пальцах давно опустел, но он не спешил наливать снова. Металл был прохладным, слегка влажным от сжимающей ладони руки. Он крутил его между пальцами, но взгляд его давно уже не задерживался на веселье. Где-то сбоку, у длинного стола, бутылка сделала ещё один круг. Сухой скрип – шершавое донышко по дереву. Возглас. Смех, свист, смешки, притворное галдение. Кто-то кричит имя, кто-то сдвигает табурет. Дальняя комната, к которой примыкает шкаф, приоткрыта – туда ведут тех, кого выбрало стекло. Игра, которую назвали «семь минут рая», уже какое-то время шла. Слишком глупая, слишком телесная, чтобы называть её игрой. По ней судят: кто с кем, кто кого целует, кто из комнаты вышел с растрёпанными волосами, кто с невозмутимым лицом, кто вообще не возвращается сразу. Одним – потеха, другим – повод к пересудам. Ему же уже не интересна. Он почти не замечает, как бутылка останавливается, как кто-то радостно вскрикивает, как другой вздыхает или краснеет. Всё это – как в воде, в вязком слое между ним и настоящим. Потому что взгляд его уже упёрся в того, кто вошёл в зал. Телемах. Медленно, без резких жестов. Как всегда. Спина прямая, подбородок чуть вздёрнут, глаза – холодны. Нет, не отстранённы. Скорее собраны. Умело выставленный щит. Он всегда держится, как воин в стане чужаков. Даже среди своего народа, даже среди стен собственного дома. Даже здесь, где все, казалось бы, смеются и теряют лицо, – он держит линию. Антиной едва заметно опустил голову, наблюдая из-под тёмных ресниц. Внутри у него будто сдвинулось что-то. Гладко, хищно, незаметно для остальных. Всё, что происходило вокруг, казалось теперь обёрткой, шелухой. Зачем ты здесь, принц? — мысленно спросил он. — Слишком поздно, слишком грязно. Разве ты не выше этого? И всё же он пришёл. Стоит у двери, в полумраке, в зоне огня факелов, но не под ним, как и всегда стараясь слиться с тенью. Глаза его немного сузились, когда он обвёл взглядом зал. Он не сел. Не пошёл ни к кому. Просто – наблюдает. Напряжение в плечах, как у пса, пришедшего в чужую стаю. Это не было похоже на страх, скорее...на готовность. Словно струна, натянутая слишком туго и готовая в любой момент оборваться. Антиной медленно перевёл язык по внутренней стороне щеки и усмехнулся краешком губ. – Гляди-ка, – наклонился к нему кто-то, – Новый участник. Принц, хочешь попробовать удачу? Антиной словно не расслышал. Всё его внимание было приковано к тому, как Телемах делает ещё один шаг в зал. Как будто с каждым этим шагом он отрезает себя от того, что должен был бы сохранить – от светлого, высокого, благородного. Входит в омут, сам того не желая. Омут сам затягивает его глубже. И что ты станешь делать, когда бутылка повернётся к тебе? – подумал Антиной. – Сколько стоит твоя гордость в комнате, где на двоих – один вдох? Он вдруг остро захотел, чтобы это случилось. Чтобы бутылка выбрала его. Чтобы выбрала его и Телемаха. Он даже не заметил, что уже снова наполняет кубок. Медленно, почти машинально. И рука с вином дрожит едва заметно. Когда Антиной перевёл взгляд к столу, первое, что он увидел – это как один из женихов выскочил из боковой двери, приглаживая волосы и натягивая пояс. За ним, приглушённо хихикая, выходила темноволосая девушка – служанка, не слишком пряча довольную улыбку. В зале же всё гремело и звенело от смеха. – Ну? – выкрикнул Ликон, хлопнув ладонью по столу. – Как там? Уложился в срок, герой? – Даже раньше, – хмыкнул жених, поправляя тунику. – Её платье заело в щели, половину времени вытаскивали. – Вот ты неудачник, – отозвался Евримах с ехидной жалостью. – Семь минут рая, а ты потратил их на борьбу с мебелью! – Рая? – переспросил Телемах, подходя ближе. Он стоял чуть в стороне, нахмуренный, глядя на них, словно на компанию безумцев. Он выглядел так, будто впервые слышал об этой игре. Они сидели полукругом, за столом, на котором уже царил некоторый беспорядок: винные кувшины, кости, хлеб, перевёрнутые кубки. Кто-то, возможно, даже нарочно – пролил гранатовое вино на белую скатерть, и теперь оно растекалось липким пятном. – Телемах! – выкрикнул кто-то, скорее всего – Ликон. – О боги, ты пришёл как раз к самому интересному! – Игра называется «Семь минут рая», – сообщил Евримах, заговорщицки понижая голос. – Всё очень просто. Крутим бутылку. На кого она укажет – тот идёт вон в ту комнату, – он указал на боковую дверь, откуда только что вышли двое, – Вместе с тем, кто крутил. Там стоит шкаф. – Шкаф? – переспросил Телемах, приподнимая бровь. – Ну, скорее, старый чулан, – поправил Ликон. – С пыльным ковром, стенкой в бок и каким-то подозрительным запахом лаванды. Но туда забираются вдвоём и сидят. Семь минут. Только вы двое. – Делая что? – насторожился Телемах. Тут-то все и захохотали. Кто-то хлопнул по столу, кто-то откинулся на спинку стула. – Всё, что хочешь, – сказал Евримах с фальшиво невинным выражением. – Можешь сидеть молча. Можешь шептаться. Можешь признаться в любви или просто подышать в затылок. Никто же не слышит, чем вы там заняты. А потом все делают вид, что не гадают, правда? – Не-а, – хмыкнул Ликон. – Мы обязательно гадаем. Особенно, если кто-то выходит оттуда с растрёпанными волосами или без пояса. – Бессмысленно, – буркнул Телемах, словно уже жалея, что вошёл. – Бессмысленно, – передразнил Евримах, – Говорит тот, кто не умеет веселиться. – Да расслабься ты, – сказал Ликон, – Даже Антиной один раз туда забирался, и, как видишь, – не умер. – Не один раз, – лениво поправил Антиной, сидящий чуть в стороне. Он потягивал вино и не смеялся, но улыбка тенью скользнула по губам. – Просто не со всеми. И всё-таки кто-то его усадил. Телемах сначала колебался – это было видно даже в том, как он стоял: нога чуть отступила назад, плечи на мгновение дрогнули, будто он уже был готов повернуться и уйти, но кто-то дернул его за локоть – наверное, Ликон или Евримах, – и он сел. Не в центр, конечно, не туда, где гулче всего, а сбоку. Почти на краю. Антиной смотрел. Лениво повернув к Телемаху голову, он вперил на него свой взгляд. Но ни один его мускул не был расслаблен. Взгляд резался о лицо Телемаха, как будто вглядывался в нечто, с чем не знал, что делать. Принц сидел прямо, даже сейчас, как будто перед ним не кружится бутылка, не раздаётся смех, не пьяные юноши играют в свою развращённую детскую игру, а стоят старшие мужи и ждут его слова. Строгость в осанке, привычка быть тем, кто выше. Но... это лицо. Антиной не мог оторваться. Телемах удивлён – тонко, почти незаметно, но это видно: в том, как чуть приподнялись брови, в том, как сдвинулись уголки губ, в том, как он слушает. Да, именно слушает. К нему склонился Ликон – вполголоса, со смехом, торопливо, рассказывая об этом безобидном веселье. И всё равно Телемах не смеётся. Не перебивает. Не кивает с фальшивым пониманием. Он просто слушает. С серьёзностью, которую не умеют носить его ровесники. С выражением лица, как будто ему прямо сейчас зачитывают приговор. Или объявляют условия сделки, за которой стоит жизнь. Антиной провёл языком по нижней губе, задумчиво, сам не замечая. Что-то жгло внутри – не вино. Ни капли не вино. Он правда не понимает. Он сидит здесь, рядом со всеми, и всё ещё не понимает, где оказался. Рядом кто-то крикнул – бутылка снова закружилась, кто-то хлопнул в ладони. Снова гул, гам, чужие имена, фальшивый восторг. Но всё это как шум волны, что не достигает берега, на котором стояли только они двое – он, и Телемах, которого будто бы случайно усадили рядом с волчьей пастью. Как ты справишься с этим, принц? Сможешь ли остаться таким же холодным, когда игра доберётся до тебя? Он смотрел, как Телемах осторожно отодвигает от себя кувшин с вином, но не из брезгливости, нет. Просто потому, что словно не хочет быть частью этого круга. Как будто если не пить, то и не опьянеешь, не позволишь себе раствориться. А может, он просто боится потерять контроль. Антиной чуть наклонился вперёд, облокачиваясь на стол. Его локоть скользнул ближе к центру, а взгляд, хоть и сохранял ленивую полувуаль, становился всё более точным, прицельным. Он не моргал. Он изучал. Он не знает, что его уже выбрали. И далеко не игрой. Смех. Звон кубков. Один из женихов, что сидел ближе к центру, потянулся к бутылке. – Кто следующий? – Я! – вызвался какой-то юнец, ещё почти мальчишка, которому вино уже успело ударить в голову. Он раскрутил бутылку. Она завертелась на скатерти, описывая нетерпеливые круги, а потом, замедляясь, замерла, указывая горлышком прямо на Антиноя. – Не в этот раз, друг, – Антиной откинулся назад, ухмыльнувшись. – Я пас. – Ты не можешь отказаться! – запротестовал кто-то. – Правила! – Я могу всё, – сказал Антиной и повернул голову в сторону Телемаха. Тот как раз поднёс кубок к губам, и его взгляд на миг встретился со взглядом Антиноя – слишком пристальным. – Что ж, – подал голос Евримах. – Может, у нас тут есть желающие, кто ещё не испытал прелести тьмы и тесноты? – Мы всё равно втолкаем туда Телемаха, – ухмыльнулся Ликон. – Он только делает вид, что у него дела поважнее. А внутри наверняка по-своему романтик. – Вы серьёзно думаете, что я согласился бы на такую детскую игру? – отозвался Телемах, но голос его был уже не совсем ровный. Вино, жара, да и слишком много взглядов на нём. И в особенности один – тот, что не отводился уже добрую минуту. – Я не собирался участвовать, – пробормотал Телемах. – Это все говорят до тех пор, пока бутылка не показывает на кого-то особенно… интересного, – с улыбкой сказал Ликон. – Или пока не становится стыдно, – подбросил Евримах. – Быть единственным, кто не решился. – Да что вы все на него набросились, – лениво отозвался кто-то сбоку. – Пусть сначала просто посмотрит. А там – затянет. – И то верно, – сказал Ликон. – И кстати, бутылка отдыхает! Кто следующий? Жених по имени Аркесий вызвался. Он уже был изрядно навеселе, и бутылка в его руках закрутилась так сильно, что сдвинула кусочек хлеба со скатерти. Все следили за её движением, как за колесом судьбы. – Ну… – протянул Евримах. – И кому с ним повезло? Бутылка замедлялась. Поворачивалась всё медленнее, выбирая. Потом остановилась. Горлышко – точно, уверенно – указало на парня, жениха, сидевшего на краю скамьи. Он вспыхнул, но встал без слов. Аркесий кивнул, и оба направились к той самой боковой двери. Кто-то отсчитывал вслух: «Раз… два… три…» – и хлопнул в ладоши, когда дверь захлопнулась. Кубок поставили перед Телемахом почти с почтением, приглашением в их круг. Ликон, подливший вина, сделал это с лёгкой улыбкой, почти подмигнув, намекая тем самым: теперь ты один из нас. Остальные, впрочем, даже не заметили: кто-то уже толкал в спину очередную пару, кого выбрала бутылка. Телемах не сразу взял кубок. Сначала просто посмотрел на него, словно решая в этот момент в голове очень сложную задачу. Долгий взгляд, в котором было не сомнение даже, а что-то иное: если я прикоснусь к этому, изменится ли что-то? Если я сделаю шаг внутрь, закроется ли за мной дверь? Антиной всё это видел. Он смотрел на пальцы Телемаха – изящные, упрямые – как они медленно, чуть неохотно сжали основание кубка. Как тот сделал осторожный глоток и тут же отвёл сосуд в сторону, будто не хотел задерживаться во вкусе. Но этого глотка было достаточно, чтобы тонко и резко выделиться на фоне. Принц всё-таки принял их приглашение. Присоединился. Пусть и сдержанно, с отстранённой осанкой, но – присоединился. И в этот самый миг дверь в дальнюю комнату снова распахнулась. Из неё вышли двое – один с растрёпанными волосами и криво застёгнутым хитоном, второй с ярко-красными щеками и наглой улыбкой. Воздух дрогнул от выкриков и свиста. Кто-то встал, чтобы посмотреть получше. Кто-то начал гадать что же там происходило. Всё как обычно. Антиной не смотрел на них. Он смотрел на Телемаха. Тот тоже повернул голову в их сторону – резко, механически, реагируя на шум скорее по привычке. Но в его взгляде мелькнуло что-то странное не похожее ни на отвращение, ни на смущение.. не сравнимое с осуждением даже. Что-то, что Антиной не сразу смог прочесть. Это было ближе к непониманию, но с примесью... тревоги? Нет, не за кого-то. За себя. Как будто на мгновение Телемах увидел в этих двоих что-то, что может случиться и с ним, если он задержится здесь слишком долго. И Антиной вдруг почувствовал, как у него в груди кольнуло. Он подался чуть ближе, облокотившись на стол: – Скажи... – голос прозвучал тихо, чуть хрипло от вина, – Это правда, что ты никогда раньше не играл в подобное? Вопрос прозвучал почти ласково, с долей ленивого интереса, без нажима, без издёвки. Но это был крючок. Осторожный, остро заточенный. Телемах резко обернулся. И фыркнул с тенью досады. Его глаза метнули в сторону Антиноя взгляд, полный презрения: – А вам не надоедает изображать из себя кучку подростков? Голос был спокойным. Слишком спокойным. Из тех, что держат в себе не одну эмоцию, а десять. Это было ударом без замаха. Антиной чуть дернулся. Он ожидал не совсем этого. Не так. В этом ответе не было смущения, не было страха, не было растерянности. Только презрение. Не к игре даже – к нему, ко всем вокруг, ко всей этой нелепой имитации близости и веселья. Ты не просто выше этого, Телемах, — подумал он. — Ты хочешь, чтобы мы это знали. И всё же, вместо ответа, Антиной только усмехнулся – медленно, с нажимом, впуская в улыбку весь жар своего взгляда. – Лучше, чем изображать мудреца, когда все знают, что тебе хочется всё того же,– отозвался Антиной. Его взгляд был цепкий. – Любопытства. Телемах поставил кубок. – Мне достаточно понаблюдать. Он знал, что задел его. Он хотел задеть. Хотел дёрнуть за шов, пусть малейший. Хотел увидеть, когда на этом лице треснет ровность. Хотел знать, что даже за этой спиной — есть живое, простое, что-то человечное. И он не собирался останавливаться. – Как скажешь, – отозвался Ликон. – Но по опыту скажу: чем дольше смотришь, тем чаще бутылка к тебе тянется. Дверь боковой комнаты снова отворилась. Из неё вышли Аркесий и второй парень – не хихикая, но вполне мирно. Слегка взъерошены, слегка смущены. И снова – общий свист, шутки, аплодисменты. – Кто теперь? – спросил Евримах. И вдруг, пока Телемах ещё не успел сообразить, как отреагировать – бутылка оказалась в его руках. Он оказался прямо на крючке, брошенном Антиноем. – Ну давай, сын Одиссея, – сказал Ликон. – Покажи нам, что суждено. Крути. Телемах сжал пальцы на горлышке. Все взгляды устремились на него. – Не думай. Просто крути, – тихо сказал Евримах. Раздался одобрительный гул. Бутылка, как будто ожив, снова заскользила по скатерти. Телемах наклонился, щёлкнул пальцами по бутылке – она закружилась, замелькала отражениями свечей, бликами глаз, звуками смеха. Антиной затаил дыхание. Смешно – он не верил в случайность. Но сейчас... Остановись. И бутылка замедлилась. Дли-и-инно, с едва слышным скрежетом, она провернулась последний раз… и остановилась. Горлышком – на него. Тишина была секундной. Её тут же смели гогот и восторженные выкрики. Ликон присвистнул. – Значит, в прошлый раз, когда бутылка указала на тебя – ты отказался, а на этот раз сам подскочил? – Ликон рассмеялся глядя сперва на Антиноя, а после тут же пихнув Телемаха плечом. – Ты у нас, выходит, везунчик. – Справедливость, – радостно выкрикнул кто-то другой. – Наконец-то судьба делает нам подарок! – Отлично! – выдохнул Ликон, вскакивая. – Я провожу! Не доверяю никому это священное действо. Дверь должна быть закрыта настоящим другом. Или настоящим подлецом – тут уж как повезёт! Он пошёл первым, приглашающе жестом махнув за собой. Кто-то хлопнул по столу, кто-то пустил в воздух кусочек хлеба, кто-то уже встал, указывая в сторону дальней комнаты, где ждала дверь, а за ней тот самый шкаф. Но Антиной не двигался. Он смотрел только на Телемаха. А тот... сидел неподвижно. Лицо – застывшее. Словно внутри – буря. Она не вырывалась наружу. Она сдерживалась. И от этого становилась ещё острее. Антиной видел, как он напрягся, будто до последнего надеялся, что кто-то пошутил, что кто-то скажет: ладно, забудьте, крутим снова. Но этого не последовало. Их ждала эта тесная, тёмная комната, эта игра и вызов, от которого теперь нельзя отмахнуться. Антиной чуть повернул голову, позволяя себе полуулыбку. Не издевательскую. Почти... тёплую. Но в глазах – блеск. – Ну что ж, – произнёс он негромко, со своей хищной ленцой. – Похоже, судьба жаждет шоу. Он поднялся. Медленно, лениво, как будто эта игра ему не важна. Хотя внутри всё было натянуто до скрипа. Но всё его внимание – в спине. Он чувствовал, как Телемах встал. Не слышал, а именно чувствовал. Тонкое, тяжёлое дыхание за его левым плечом. Шаг. Ещё шаг. Он не сопротивлялся. Он шёл. Это было не подчинение – нет. Это было что-то другое. Телемах шёл, как человек, входящий в лабиринт, зная, что выхода нет, но не собираясь сбиваться с пути. Ты выбрал это сам, – подумал Антиной. – И я – тоже. Ликон вёл их по коридору, короткому, тёмному. Свет факелов на стенах дергался, как будто чувствовал надвигающуюся перемену. С каждой их тенью они приближались к двери – тугой, резной, ведущей в боковую комнату, которую все знали. Именно там стоял тот самый шкаф. Узкий, громоздкий, с запахом старого дерева, тесный до невозможности. Ликон распахнул дверь и заглянул внутрь, словно проверяя – всё ли на месте. Потом обернулся к ним, обнажив зубы в весёлом оскале. – Семь минут – не вечность, – сказал он. – Только не начинайте драться, ладно? А то мы вас потом по кускам не соберём. Антиной усмехнулся, не отвечая. Его взгляд скользнул по комнате – ничего, кроме низкого стола, нескольких разбросанных подушек и шкафа. Сам шкаф стоял в углу, сдвинутый ближе к стене. Он был чуть приоткрыт, лишь небольшая чёрная щель между дверцами. Изнутри пахло полом, смолой, прелыми травами. Ликон хлопнул в ладони. – Ну что, в шкаф! – кивнул с ухмылкой. – Не заставляйте меня вас туда запихивать. Антиной посмотрел на дверцы. Потом на Телемаха. И шагнул внутрь. Антиною пришлось наклониться, когда Ликон, прищурившись, указал им на открывшийся створ шкафа. Шкаф был старый, высокий, но вовсе не такой просторный, как хотелось бы. Половину деревянных полок внутри давно выломали – возможно, как раз в одной из таких игр – и всё же теснота ощущалась с первых мгновений. Он подался внутрь, пригнувшись. Спина тут же упёрлась в фанерную стенку, а руками пришлось опереться вверх, в грубо сколоченный потолок, потому что вдоль тела их просто было некуда деть. Шаг влево, шаг вправо – некуда. В шкафу было темно. Совсем. Свет из зала, шум голосов и смех за дверью исчезли в одно мгновение, стоило Ликону толкнуть створку чуть ближе. В темноте пахло древесиной и пылью, был слышен едва уловимый скрип. Он ещё не успел сориентироваться в положении тела, как почувствовал движение: в шкаф проскользнул кто-то ещё. Телемах. Лёгкий толчок по ноге, короткое шуршание ткани, и вот – он стоял прямо перед ним. Настолько близко, что Антиной ощутил дыхание юноши где-то на уровне своей груди. Тёплое, беспокойное. Телемах чуть поёжился, словно подбирал себе более удобное положение: плечи у него были опущены, ногами он то задевал колени Антиноя, то отстранялся, щекой – почти касался груди. Он не наклонялся. Ему не приходилось. В отличие от Антиноя, благодаря своему росту, Телемах мог стоять прямо – и всё же им было тесно. Очень. И голова Антиноя – согнутая, склонённая, зависла над макушкой Телемаха. Он чувствовал своё дыхание, скользящее по его волосам, и чужое – короткое, сбивчивое, – обжигавшее грудь сквозь ткань. Телемах всё ещё ёрзал, как будто не знал, куда деть руки, как стать, чтобы не касаться ненароком, но при этом не упереться спиной в дверцу. Антиной не шевелился. Только глухо сглотнул и чуть сильнее упёрся ладонями в деревянный потолок шкафа. – Дверь закрою, – сообщил Ликон откуда-то сбоку. – Семь минут – по моей внутренней песочной системе счисления. Не шумите. Хотя, если зашумите – мы вас точно запомним. И дверь начала закрываться. – Ликон… – начал Телемах, чуть обернув голову. – А? – тот выглянул с хитрой улыбкой. – Ничего. Дверь захлопнулась. Остался только шкаф. И внутри него дыхание. Пахнет вином. Пыльной тканью. Человеком рядом. Они стояли вплотную, лицом друг к другу, в темноте, скрытой за закрытыми дверцами шкафа. Телемах спиной упирался в тонкую деревянную стенку, всё ещё пытаясь устроиться хоть как-то удобнее. Плечи его ёрзали, ноги сдвигались, то отступая, то вновь касаясь ступнями ног Антиноя. В один из таких неосторожных движений он задел бедром бедро Антиноя – тот тихо, но ощутимо выдохнул сквозь нос: – Прекрати дёргаться, – процедил он не громко, но с нажимом. Телемах ощутимо вздрогнул от этого звука или тона – или, возможно, от того, как близко он был. Голова его дёрнулась вверх, он резко поднял подбородок, словно собираясь что-то сказать или, наоборот, просто вырваться из сдавленного пространства. Но места движения было слишком мало. Макушка Телемаха с глухим стуком ударилась в подбородок Антиноя. Тот резко клацнул зубами, не успев среагировать, и коротко выругался сквозь стиснутые губы, отпрянув ровно настолько, насколько это позволяли стены шкафа. – Успокойся уже, – повторил он уже громче, с хрипотцой и раздражением в голосе, и попытался чуть отстраниться, но двигаться было попросту некуда. Телемах, замерев, на секунду вообще перестал дышать. Его лицо всё ещё было запрокинуто вверх, подбородок Антиноя почти касался его лба. Грудь Антиноя поднималась прямо перед ним, близко, ощутимо, горячо. – Ты сам стоишь, как шкаф, – буркнул Телемах, отводя глаза, но не двигаясь. Его голос звучал глухо. – Я не привык стоять в тёмных тесных ящиках с полуголыми... Он не договорил. Антиной хмыкнул. – Полуголыми? – переспросил он, и в этой усмешке проскользнул оттенок чего-то едва насмешливого, но почти задумчивого. Молчание повисло между ними, тяжёлое, натянутое, как струна. Антиной по-прежнему держался руками за верх шкафа, чтобы хоть как-то избежать полного соприкосновения, но этого всё равно не получалось – их колени почти касались друг друга, дыхания смешивались. – И ты правда никогда раньше не играл в подобные игры? – внезапно спросил Антиной, тише, чем прежде, словно всё это было не более чем праздным любопытством. Телемах фыркнул и, хоть и не мог шагнуть назад, отпрянул плечами, насколько позволяла стенка за его спиной. В темноте Телемах немного опустил голову. И, кажется, сам не осознал, как тихо, почти про себя, бросил: – Зачем ты вообще согласился на эту дурацкую игру? Ты же в прошлый раз отказался, когда бутылка указала на тебя. Голос его был сдержанным, но в нём сквозило нечто странное – то ли удивление, то ли раздражение, то ли лёгкая, почти детская обида, которую он сам ещё не осознавал. Несколько секунд он молчал, потом вдруг весело усмехнулся, негромко, приподнимая бровь, хотя Телемах этого и не видел: – А ты тогда зачем согласился? Никакого яда, никаких шипов. Только лёгкая насмешка – и под ней что-то, что невозможно было точно разобрать. Но Телемах не ответил. От выпитого вина кружилась голова, да и кислорода, казалось, становилось всё меньше – тёплый воздух от тел не проветривался, только сгущался между ними, лип, густел. Наверняка вечно выпрямленный позвоночник Телемаха ноет от неудобной позы. Где-то затекло – может, ступня, может, бок, а может и всё тело сразу. Телемах резко дёрнулся и тут же шикнул сквозь зубы, коротко, будто выругался. Антиной тоже начал чувствовать усталость. Пальцы на одной руке слегка подрагивали от напряжения, и он наконец опустил эту руку, уперевшись ею в стенку шкафа – ту самую, к которой прислонён Телемах. Ладонь скользнула рядом с его плечом, слегка касаясь чужой кожи. Молчание снова натянулось, как струна. И вдруг Антиной почувствовал – едва заметно – дрожь. Словно что-то колыхнулось у него около груди. Он нахмурился, не сразу поняв, что именно ощущает. Его взгляд – не видящий, но ищущий – задержался на лице Телемаха, в надежде разглядеть выражение. – Ты что, смеёшься?.. – хрипловато, тихо спросил он. Вопрос прозвучал с искренним удивлением. Антиной усмехнулся, но тут же снова нахмурился, пытаясь удержать серьёзность, не позволить себе расслабиться. Всё же странное поведение царевича начало его слегка настораживать. – Царевич, тебе что, вино в голову ударило? – произнёс он с лёгкой насмешкой, опуская взгляд вниз, на угадываемый в темноте силуэт. Но Телемах, не переставая смеяться, лишь мотнул головой в сторону, отрицая. Локоны задели нос Антиноя – едва заметное прикосновение, лёгкое, как ветер, отчего у того по спине пробежал мурашками короткий ток. – Нет, – выдохнул Телемах, всё ещё не сдерживая весёлого хрипа, – Просто... я сейчас понял, почему ты обычно отказываешься от этой игры. Ты же едва сюда помещаешься, один! А тут ещё и с кем-то... Эта фраза неожиданно сбила и Антиноя. На миг в его лице что-то дрогнуло, но потом он тихо рассмеялся – коротко, хрипло, почти беззвучно, будто выдох. В его смехе не было прежнего язвительного холодка – только усталое, но искреннее веселье. Кажется, впервые за этот вечер он позволил себе быть просто... неосторожным. Постепенно это позволял себе и Телемах. – Да, – протянул он, сдерживая смешок. – Это действительно идиотская идея. Он чуть сильнее упёрся ладонью в стенку, позволяя своему телу расслабиться настолько, насколько это возможно в тесной коробке, куда они оба с трудом втиснулись. Кислорода и правда становилось меньше, воздух был тёплым и тяжёлым, и каждый вдох приходилось делить на двоих. Смешки Телемаха постепенно угасали, и с ними – напряжение, повисшее между ними вначале. Словно трещина, расползавшаяся по стеклу, дала слабину, позволив чему-то другому – не менее хрупкому, но совсем иному – просочиться сквозь неё. Антиной чуть сдвинулся в тесноте шкафа, осторожно коснувшись талии Телемаха. Его рука скользнула по тканям хитона и коснулась тёплой кожи, чувствуя твёрдость и холод деревянной стены, к которой прилегала спина юноши. Он ясно ощущал, как мышцы напряглись, то ли от касания руки, то ли от долгого соприкосновения с этой жёсткой поверхностью. Но вместо сопротивления Телемах вдруг вздохнул – глубокий, тихий вдох, словно сдавшись какому-то порыву. Тело его слегка расслабилось в тепле чужих рук. Спине действительно стало легче без соприкосновения со стеной – напряжение медленно отпускало, и плечи чуть опустились, позволяя ему ненадолго забыть о тесноте и неудобстве. Антиной не отпускал талии, мягко придерживая, ощущая, как под его пальцами расслабление пробивается сквозь неподвижность. В этот момент голос Телемаха прозвучал ровно, тихо, но уверенно: – Ты можешь тоже расслабить руку, – сказал он, – Ту, что подпирает верхнюю стенку… она у тебя явно затекла. Антиной ненадолго замер, почувствовав неожиданную заботу в этих словах. Он не спешил с ответом, медленно осознавая, насколько усталость уже сковывала его тело. Затем, словно отдаваясь безмолвному приказу, опустил вторую руку. Теперь он опирался ею о стенку за спиной Телемаха, как и до этого, и это движение словно закрепило между ними тонкую нить взаимной поддержки. В темноте тесного шкафа два тела нашли свою опору – немного свободы в ограниченном пространстве, немного облегчения в неподвижности. – Запертый в таком маленьком пространстве, – негромко сказал Телемах, не поднимая глаз, – Ты становишься удивительно внимателен… и даже нежен. Он почти не вкладывал иронии в эти слова – скорее, это было растерянное наблюдение, сорвавшееся само собой. Он чувствовал каждое движение руки на своей талии, слышал, как близко дышит Антиной, ощущал, как по чуть-чуть сдают напряжённые мышцы спины. Антиной, будто бы сдерживая смешок, хмыкнул. А потом, без лишней поспешности, чуть склонился ближе, до полувздоха от лица Телемаха. – А ты, – сказал он, с той же ленивой игривостью, – В таком маленьком пространстве становишься куда податливее… и интереснее. Голос его звучал глубже, чем обычно – тише, глуше, с напряжением, которое таилось в каждом слове. Будто он не только дразнил, но и пробовал что-то на вкус – не слова, а само..приближение. Он не касался лица Телемаха, но обдавал его теплом, дыханием, взглядом. И это было куда чувственнее. Телемах почти незаметно дёрнулся, поведя плечом, которое всё ещё едва касалось вытянутой руки Антиноя. Он перевёл взгляд вниз, очертив его непослушные, волнистые волосы, которые при каждом вздохе Телемаха щекотали Антиною нос. В последнее время Телемах, от чего-то, чаще стал принимать приглашения провести вечер за столом с компанией женихов, взять участие в какой-то бессмысленной, но уж очень шумной игре, но почти никогда не оставался надолго. Он приходил, сдержанно общался с ними, оказывал напускное уважение, а после так же внезапно уходил. Интересно, что было скрыто под этой сдержанностью? Антиной, преследуя какой-то собственный порыв, ещё немного склонился вперёд, вместе с тем сделав пол шага навстречу к Телемаху – ближе теперь было попроств некуда. Ногой он упирался в бедро Телемаха, который, почувствовав движение рядом, тут же напрягся всем телом. – Что ты?... – чуть осипшим голосом отозвался Телемах, поднимая подбородок выше, – наверное, чтоб рассмотреть лицо Антиноя. – Нога затекла, – коротко ответил Антиной. – Сильно мешаю? Телемах точно думал над ответом – даже сквозь темноту Антиной разглядел, как у того залегла морщинка меж тонких, острых бровей. Но в конце концов он лишь мотнул головой. – Нет. Антиной никогда бы не подумал, что глаза волчонка могут быть настолько яркими. В темноте они были похожи на светящиеся на берегу моря водоросли, отливающие неестественно синим цветом. В обычное, дневное время, глаза Телемаха казались темнее и более тусклыми. Наверняка из-за его извечной привычки смотреть на всех сквозь полуприкрытые веки. Интересно, каким бы стал его взгляд, если бы... Антиной склонил голову ещё ниже. Теперь их с Телемахом носы почти соприкасались, а чужое дыхание ощущалось на собственной коже. Его дыхание было ровным, размеренным, в то время как Телемах напоминал загнанного в угол зверя. Таким он выглядел просто превосходно. Антиной, желая пробудить в груди Телемаха что-то никогда невиданное ему ранее, приблизился ближе. Не думая больше ни секунды он накрыл губы Телемаха своими. Тот тут же выставил перед собой руку, упираясь ладонью в грудь Антиноя. Сперва он попытался просто его отодвинуть, а после, – видимо вспомнив, что тут не так много места для этого, – вцепился в кожу ногтями с какой-то неистовой силой. Это определенно стоило того, что Антиной увидел после. Отстранившись всего на расстояние короткого дыхания, он замер, слишком удовлетворённо рассматривая лицо перед собой. Телемах, с тяжело поднимающейся от каждого вздоха грудью, всё ещё упирал собственную ладонь в грудь Антиноя, продолжая с каждой секундой сильнее сжимать кожу ногтями. Наверняка потом останутся следы. Но это было неважно. Взгляд, который тот источал, было не сравнить ни с чем. И он был куда важнее. В зрачках металось в одно время слишком много разных эмоций. Страх, непонимание, ненависть и что-то, что сам Антиной так и не смог разобрать. – Ты умом тронулся? – наконец, выйдя из оцепенения, стальным голосом он разрезал воздух между ними. – Что это было, Антиной? Антиною понравилась эта интонация. Она граничила с искренним желанием совершить убийство прямо в этом шкафу. И он был уверен: Телемах действительно попробует, если он хотя бы двинется в его сторону ещё раз. Интересно, как он повёл бы себя, будь сейчас у него с собой хоть какое-то оружие? Без лишних размышлений всадил бы остриё прямо в грудь Антиною? – Захотелось посмотреть, как ты отреагируешь, – негромко протянул Антиной, показательно облизнув губы. – Ты ведь знал, на что шёл, когда тебе рассказали правила – разве нет? – Я не ожидал, что в этом зале найдётся хоть один безумец, решивший, что может распускать со мной руки, – всё так же резко ответил он, на секунду едва не перейдя на крик. – Тем более, что это будет кто-то вроде тебя. Антиной не знал, что этим хотел сказать Телемах, однако слова хлеснули по груди с разрезающим воздух звуком, подобно хлысту. Кто-то вроде него – это кто? – Что ты имеешь ввиду? – Я имею ввиду, что ты и все способные тебе способны лишь на треплю языком, – с каждым мгновением он всё сильнее хмурился, и глаза его приобретали тот привычный, тёмный оттенок. – И не знают что им делать, когда приходится отвечать за сказанное. Антиноя действительно начинали выводить эти слова. Руку, что до этого лежала на талии принца, не давая тому соприкасаться с твёрдой стеной, Антиной резко сжал, почувствовав, как напрягается прохладная кожа под его руками. – То есть, ты считаешь.. Но договорить он так и не смог. Антиной так и замер на полуслове, не смея пошевелиться. Телемах, неожиданно оттолкнувшись ногой от стены за спиной, подался вперёд, всем телом врезаясь в торс Антиноя. Одной рукой он всё ещё упирался в его грудь, в то время как другую протянул выше, до боли сжав длинные волосы Антиноя. Он одним шустрым движением, словно делал бы так каждый день, намотал их на кулак, притянув его ближе к себе. И вместе с тем прикрыл глаза, впиваясь в губы Антиноя резвым поцелуем. Он не был похож на тот, который оставил на его губах сам Антиной – плавный и едва ощутимый. Этот поцелуй граничил с ненавистью, жестокостью и азартом. Антиной, инстинктивно, уже выдохнул в чужие губы, готовый углубить поцелуй, однако, словно почувствовав, в это же мгновение Телемах провёл горячим языком по его губе, отстраняясь и оставляя вместе с этим прикосновением странное чувство.. неудовлетворённости. На миг повисло молчание, и теперь уже сам Антиной, бегая взглядом по лицу перед ним, пытался понять, что это вообще было. – Видишь – я же говорил, – с ноткой неясного привосходства начал Телемах. – Ты не знаешь, что делать, когда за свои слова приходится отвечать. Антиной нахмурился, так и не двинувшись. – Захотелось посмотреть, как ты отреагируешь, – повторил его же слова принц, самодовольно улыбаясь. – Ты ведь знал, на что шёл, когда делал это – разве нет? Он...передразнивал его? Антиной расплылся в опасной, не предвещающей ничего хорошего ухмылке. Рукой, всё ещё сжимающей талию Телемаха, он притянул его ближе, почти вжимая в себя. – Решил поиграться со мной, волчонок? – он вновь прильнул к лицу напротив, хищно облизнувшись. – Не боишься, что и костей от тебя не оставлю? Телемах сильнее накрутил волосы Аноиноя на свой кулак, заставляя того нахмуриться от неприятного ощущения. А после, тяжело выдохнув, подал голос: – На твоём месте я бы боялся этого больше. И эта фраза словно сорвала последнюю натянутую между ними струну. Антиной подался вперёд, впившись губами в чужие. Он не давал Телемаху ни секунды на передышку. В тесноте шкафа, где от каждого их движения скрипели тонкие стенки, поцелуй становился настоящей битвой. Губы Телемаха и Антиноя сцепились жадно, яростно, так, что казалось – ещё немного, и один из них сорвёт дыхание у другого. Это было острыми касаниями, где каждый рвался доказать своё первенство. Тепло и вино смешались в голове Антиноя, пальцы сами скользнули по спине Телемаха вниз, к талии, вжались в неё так, будто пытались вплавить его в стену шкафа. Он чувствовал, как под его ладонью мышцы царевича то напрягаются, то чуть сдаются, выдавая скрытую дрожь. Другая рука, опустившись ниже, прошла вдоль линии бока Телемаха, запоминая изгиб его тела в этом тесном, горячем плену. Телемах отвечал не мягкостью, а скорее вызовом – его пальцы сильнее вплелись в волосы Антиноя, сжали их до боли, потянули назад, вынуждая его чуть закинуть голову. Это движение было и дерзким, и странно притягательным, как будто он сам решал, сколько свободы дать. Второй рукой Телемах упирался в его грудь, пальцы то толкали, то сжимали ткань хитона, будто борясь с собой – оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Их губы скользили и сталкивались вновь и вновь – то жёстко, с приглушённым стуком зубов, то глубже, жарче, когда языки переплетались в борьбе, от которой горело горло. Они дышали друг в друга, жадно, вырывая короткие глотки воздуха между рывками, и каждый новый каскад движений будто сжимал вокруг них шкаф ещё сильнее. Бёдра Антиноя упёрлись в бёдра Телемаха, плечи почти врезались в плечи, и не осталось ни одного миллиметра, где бы их тела не соприкасались. В темноте всё ощущалось резче: тепло кожи, стук сердец, тихий скрип дерева под их весом. Внутри шкафа воздух стал густым, как вино, и каждый их вдох, каждое движение напоминало опасную игру – игру, где правила менялись на лету, подчиняясь только жадному «а если я сделаю так – ты выдержишь?» Антиной намеренно тянул поцелуй, прерывая его лишь на миг, чтобы ухмыльнуться в лицо Телемаха, почти касаясь губами его губ. – Боишься? – тихо, с хриплым нажимом, будто проверяя, сорвётся ли тот в ответ. – Ты переоцениваешь себя, – отозвался Телемах с какой-то странной, жаркой дрожью в голосе. Следующее столкновение губ было резким, как удар. Телемах, всё так же удерживая его волосы, рванул голову Антиноя ближе, вжимая их губы друг в друга с упрямой силой. Антиной в ответ провёл ладонью по линии его бедра, задержался, чуть вдавил пальцы – и ощутил, как в ответ у Телемаха дёрнулась нога. – Чувствительный, – усмехнулся он в поцелуй, и тут же был пойман за подбородок, так, будто царевич хотел удержать его взгляд даже в темноте. – Смотри, как бы самому не стать таким, – парировал Телемах, и в следующую секунду его губы вновь оказались на чужих. В этой тесноте каждый их шаг был вызовом. Плечо к плечу, бёдро к бедру, дыхание к дыханию. Антиной провёл руками вниз, чувствуя, как под его ладонями напрягаются мышцы. И тогда, словно решившись на новый ход в их странной схватке, он скользнул ладонями к бёдрам Телемаха, крепко подхватил его и одним движением приподнял, вжимая спиной в деревянную стену шкафа. Доски тихо застонали от нагрузки, а он, не отпуская, продолжил целовать его – глубже, настойчивее, почти грубо. Телемах не остался пассивным – его ноги инстинктивно сомкнулись вокруг Антиноя, удерживая равновесие, руки сильнее вплелись в его волосы. Их дыхания смешались в жарком, обжигающем ритме. Антиной ощущал, как каждый изгиб его тела отвечает на давление рук, как каждый их рывок в тесноте отдаётся в стук сердец. – Тебе нравится командовать? – выдохнул Телемах, едва отрываясь на миг. – Только когда есть достойный противник, – вкрадчиво ответил Антиной, снова врываясь в поцелуй, словно боясь, что у них вот-вот отнимут время. Антиной держал Телемаха крепко, точно боялся, что тот выскользнет, если отпустит хоть на мгновение. Его пальцы впивались в бёдра, чувствуя тепло сквозь ткань, а губы безжалостно настигали чужие, жадно требуя ответа. Телемах отвечал так же остро – с силой, каждым своим движением бросая вызов не только его настойчивости, но и самой идее, что кто-то здесь сможет «победить». Волосы Антиноя были зажаты в пальцах Телемаха, и каждый рывок головы назад, чтобы вдохнуть, сопровождался тем, что царевич тянул его за эти пряди, снова вгоняя в новый поцелуй. Другой рукой Телемах упирался в его грудь, но не отталкивал. Скорее ему нравилось чувствовать, как она ходит в такт их сбившемуся дыханию. – Упрямый, – выдохнул Антиной, скользнув губами к его скуле, оставив там горячее прикосновение и снова вернувшись к губам. – Скажи это себе, – Телемах едва успел произнести, прежде чем снова утонул в этом жарком, почти агрессивном поцелуе. Касания Антиноя становились всё настойчивее. Его ладони скользнули выше, по линии талии, сжимая, притягивая ближе, будто в этой темноте ему было мало даже этого расстояния. Доски шкафа тихо скрипели, когда он чуть сильнее вжал Телемаха в стену, чувствуя, как тот выгибается в ответ. Их дыхание уже сбилось до рваных, коротких вдохов. Казалось, само пространство шкафа сужается вокруг них, подталкивая к ещё большему напору, к ещё более отчаянным касаниям. – Думаешь, выиграешь? – тихо, с хрипотцой, спросил Телемах прямо в его губы. – Я уже выигрываю, – ответил Антиной и, не дав тому возразить, снова прижал его к стене, целуя так, словно собирался забрать весь воздух между ними. Антиной нарочно замедлил темп, будто испытывая терпение обоих. Его губы оторвались от губ Телемаха, и тот успел сделать лишь один быстрый, сбившийся вдох, прежде чем почувствовал, как чужое тепло опускается ниже – к линии челюсти, затем к шее. Теснота шкафа только усиливала каждое ощущение: горячее дыхание, лёгкий, но настойчивый нажим губ, короткие касания, будто оставляющие невидимые метки. Антиной двигался медленно, но целенаправленно, и на тихий, почти нечаянный вздох Телемаха лишь усмехнулся краем губ, не прекращая. – Осторожнее, царевич, – почти шёпотом сказал он, едва коснувшись губами кожи под ухом. – Нас могут услышать. А губы продолжали своё движение по шее, чередуя лёгкие, тянущие поцелуи с чуть более настойчивыми, будто Антиной сам проверял, как далеко можно зайти, прежде чем Телемах его остановит. Однако тот не торопился его тормозить. Антиной будто почувствовал, что границы между игрой и чем-то более опасным уже почти стерлись, и пошёл дальше, ещё настойчивее. Его ладони скользнули по бокам Телемаха, крепче прижимая к себе, губы оставляли жаркие следы всё ниже, а дыхание становилось всё тяжелее. В тесном, душном пространстве шкафа каждый их вдох становился чужим, смешанным, каждая секунда была пропитана едким чувством и мыслями, кто кого перехитрит, кто заставит другого уступить. Антиной действовал как хищник, уверенный, что загнал добычу в угол. Его губы сдвигались всё ниже, скользя по горячей коже Телемаха, оставляя влажные и жгучие следы, а руки будто сами знали, куда лечь – одна плотно держала его за талию, другая, чуть ниже, медленно, но настойчиво прижимала ближе, поддерживая на весу. Когда Телемах, выгнувшись, ударился спиной о стену шкафа, звук был глухой и острый, заставив его выдохнуть сквозь зубы. Но Антиной даже не замедлился – напротив, словно счёл это приглашением двигаться дальше. Его плечо ощутило резкий, сильный захват – пальцы Телемаха вцепились с такой силой, что ткань натянулась, а ногти прочертили кожу, оставив полосы, которые Антиной точно будет чувствовать и через час. – Осторожнее, – прохрипел Телемах, но голос его дрогнул, выдавая, что он не столько против, сколько… в замешательстве от того, что с ним делают. Антиной, не поднимая головы, едва усмехнулся: – Ты просишь осторожности? Сейчас? Он специально замедлил движения губ, дразня, задерживаясь там, где кожа особенно чувствительная, а потом резко усиливал нажим, будто проверяя, где Телемах сломается. В ответ тот только сильнее вжался в стенку, но не оттолкнул – наоборот, его бёдра обхватили Антиноя чуть крепче. Антиной прижимал Телемаха так, что тот буквально врезался спиной в стенку, а в ответ сам получал толчки и упоры – словно царевич тоже хотел доказать, что не позволит задавить себя. Глухие удары о деревянные стенки отдавались в их телах, каждый из которых сопровождался приглушённым стоном или резким всхлипом воздуха. Шкаф, казалось, жаловался на них – поскрипывал, дрожал. – Чёрт, – прошипел Антиной, когда особенно резкий толчок бедром Телемаха больно ударил его о ребро полки. – Ты специально? – А ты перестань так наваливаться, – так же зло, сквозь сбившееся дыхание, ответил Телемах, упираясь ладонями в грудь Антиноя, но не отталкивая по-настоящему, а скорее демонстрируя, что он тоже не даст себя принизить. – Тебе не нравится? – хмыкнул Антиной, снова наклоняясь, захватывая губы царевича, не дождавшись ответа. – Я сказал – тесно, – глухо отозвался Телемах, но губы его уже вновь тонули в чужих. Движения становились резче, нетерпеливее, и от каждого их рывка полки позади звенели, будто шкаф готов был вот-вот сдаться. Их плечи, локти, бёдра то и дело задевали дерево, отзываясь глухим, раздражающим звуком, и между поцелуями прорывались обрывки злых, едких реплик: – Не можешь держаться за меня спокойно? – А ты попробуй не нависать. – Может, тебе место у полок уступить? В какой-то момент всё сорвалось окончательно. Антиной перестал сдерживать напор, а движения стали почти хищными. Руки скользнули по Телемаху без всякой осторожности, будто стремясь забрать себе каждую крупицу этого тесного пространства. Шкаф глухо гремел под их рывками, дыхание смешивалось в одном жарком, сбивчивом ритме. И вдруг – холод. Такой резкий, что он прорезал собой весь этот раскалённый, пропитанный вином и телесным жаром воздух. Острая кромка коснулась его шеи, едва надавив, но достаточно, чтобы мышцы Антиноя мгновенно напряглись. Он замер, чувствуя, как в шею уверенно упёрся кинжал – небольшой, но острый, словно специально выточенный для того, чтобы давать понять: с ним не шутят. Лёд металла обжигал кожу. Антиной медленно поднял взгляд, не до конца веря в то, что видит. Телемах – чуть приподнятый подбородок, губы всё ещё влажные после поцелуев, глаза блестят опасным, хищным блеском. И этот блеск ничуть не гасит тот едва заметный след улыбки, что уже тянет его губы. – Семь минут рая, – тихо, но с очевидным торжеством произнёс он, хищно облизнувшись, точно сейчас пробуя вкус собственной победы, – Закончились. Антиной хотел что-то сказать, но в этот момент до них донёсся звук приглушённых, но стремительно приближающихся шагов. Кто-то уже подходил к шкафу. Доски под ногами заскрипели, и стало ясно: вот-вот дверца откроется. Телемах убрал кинжал плавным, неторопливым движением, без лишних эмоций. Лёд металла исчез с кожи Антиноя, оставив после себя лишь тонкую полоску холода и острую память о прикосновении. Не дав ему ни мгновения, чтобы вернуть контроль, Телемах легко выскользнул из его рук, перенося вес на собственные ноги. Антиной проводил его взглядом – сначала настороженным, потом каким-то странно ошеломлённым. Телемах стоял спиной, но каждое его движение было выверенным, отточенным. Пальцы быстро скользнули в волосы, и лёгкий, взъерошенный беспорядок, оставшийся от их объятий, исчез за пару секунд. Он провёл ладонями по бокам, приглаживая ткань, затем чуть встряхнул плечами, заставив складки на тунике лечь ровно. Даже ремень он поправил, как будто бы между делом, ловко подогнав его пряжку по центру. Антиной отметил, как аккуратно тот смахнул с себя едва заметную пылинку на плече, и как уверенно Телемах поставил подбородок чуть выше, будто ни одного неловкого или двусмысленного момента и не было. Лишь лёгкое тепло на губах Антиноя и дрожащая память кожи выдавали правду. Телемах повернулся, и их взгляды встретились: у Антиноя – всё ещё полное вопросов, недоумённое лицо; у Телемаха — безмятежное спокойствие и холодная уверенность, будто он полностью контролировал каждую секунду, что происходила в шкафу. Дверца распахнулась и Ликон, чуть приподняв бровь, кивнул им. Телемах шагнул вперёд, не меняя выражения лица, но в самый последний момент, проходя мимо Антиноя, бросил на него короткий, хитрый взгляд. Взгляд, в котором не было ничего, кроме удовольствия собственной победой. – Вы что, всё-таки подрались? – вскинув бровь, закатил глаза Ликон, осматривая их двоих по очереди. – Не могли придумать что-то интереснее? – Подрались, – кивнул Телемах, не сводя с ошеломленного Антиноя взгляда. – Я победил. Вот, как отреагировал бы Телемах, будь у него с собой оружие. У выточенного из стали, вечно изящного и осторожного принца всегда было при себе оружие. Безоружным против него оказался лишь Антиной.