Пока не отпустишь

Обычное утро. Но не совсем. Мир не разбудил Мико ласково. Не потянул к жизни нежным шёпотом солнца, не вдохнул спокойствие в её сны. Она проснулась от чего-то другого. От того странного, тягучего ощущения, будто в груди завёлся камень, и он теперь сжимал изнутри ребра. Тело не болело, но каждая клетка была натянута, как струна, — будто предчувствовала, что что-то пошло не так. Что-то нарушено. Что-то вот-вот треснет. Её веки поднялись медленно, тяжело, как будто между ней и пробуждением стояли непрозрачные воды сна. Первым, что она увидела, был светлый потолок — он всегда казался таким чистым, как пергамент, на котором можно начертать молитву. Но сегодня — сегодня он был лишь пустотой. Без смысла. Без звука. Как лист, что забыли исписать. Мико не сразу осознала, где находится. Её мысли ещё не вышли из вязкого мрака тревожных сновидений, в которых Эи звала её… и не звала. Была рядом… и исчезала. Всё перепуталось. Всё оставило после себя осадок. — Эи… — выдохнула она в тишину, едва слышно, словно имя могло прийти на зов, как дух через трещины между мирами. Она осталась лежать в постели. Минуту. Две. Пять. И только потом — нехотя, с той усталостью, которую не снимает сон, — она села. Тонкое покрывало соскользнуло с плеч, обнажая розовую кожу и длинные волосы, запутавшиеся во сне. Она провела пальцами по щеке, по виску, по уставшему лбу — как будто пыталась стереть с лица беспокойство. Но оно въелось глубже. Все вокруг — так привычное, знакомое: свитки, артефакты, ветви сакуры в фарфоровой вазе — казались ей сегодня отдалёнными, как если бы они принадлежали чужой жизни. Жизни, где всё было размеренно, предсказуемо… безопасно. Но вчерашняя ночь всё изменила. Не словом. Не поступком. Взглядом. Прикосновением. В темноте, среди ароматов чая и тихого света фонарей, Эи смотрела на неё с той странной жаждой, что невозможно было не заметить. Не с любовью — с одержимостью. И теперь её взгляд не отпускал Мико даже здесь, в тишине собственного храма. Будто сквозь стены Тэнсюкаку он всё ещё продолжал держать её. Она медленно поднялась с постели, встала на холодный деревянный пол и чуть качнулась — не от слабости, а от тяжести мыслей. Умывание было формальностью: вода касалась лица, но не касалась сердца. Мико смотрела на своё отражение и пыталась узнать в нём себя. Она улыбнулась — натянуто. Эта маска предназначалась для жриц, для народа, для всех, кто считал её источником равновесия. Но сейчас она была лишь тонкой плёнкой на поверхности внутреннего шторма. — Может, я просто всё выдумала, — прошептала она, — может, просто устала. Но внутри что-то отозвалось дрожью. Нет, ты всё чувствовала правильно. Ты просто боишься признать. Одетая в нежно-розовое кимоно с серебристыми волнами по подолу, Мико выглядела как воплощение весны. Но эта весна не пела. Не цвела. Она лишь пыталась не исчезнуть под давлением того, что медленно надвигалось. Едва она собрала волосы, как за ширмой раздался осторожный стук. Жрица, ещё совсем юная, робко вошла и поклонилась. — Верховная жрица… Простите, но с самого рассвета пришло сообщение. Старшие служительницы настаивают: нужно срочно провести ритуал очищения в главном зале. Подготовка уже началась. Вас ждут. Мико застыла. Она стояла прямо, руки сжались в складках кимоно. Лёд в груди хрустнул. — Сегодня?.. Именно сегодня? — в голосе прозвучала странная, глухая обида, почти упрёк. — Они знали, что сегодня у меня… Она не договорила. Отпустила руки, кивнула. — Хорошо. Спасибо, ты можешь идти. Жрица молча поклонилась и скрылась. Мико ещё долго стояла, как вкопанная. Смотрела в окно. В небо. В то самое небо, под которым ждал её человек, ставший ей домом. В то самое небо, под которым она обещала быть рядом. Сегодня. Сейчас. Секунды капали, как капли по стеклу. Молчаливые. Неумолимые. А потом она села. Взяла кисть. Бумагу. И начала писать. --- "Любимая моя Эи, Прошу, прости меня. Я знаю, ты ждёшь. Я знаю, ты помнишь. И я… я тоже. Каждой клеткой. Каждой мыслью. Но день оказался иным. Мне велели срочно провести ритуал очищения в храме. Старшие сказали — иначе нельзя. Ты знаешь, я не из тех, кто сбегает. Не из тех, кто предаёт. Я пришла бы, несмотря ни на что, если бы могла. Но я… должна. Ты — моё утро и вечер, моя тишина и сила. Моя буря и мой покой. Я приду, как только смогу. Если не сегодня — то завтра. Если не завтра — то я всё равно найду путь. К тебе. Не теряй веру. Я вернусь. Всегда твоя, Мико." --- Письмо дрожало в её пальцах. Не от холода. От того, как больно было его писать. От ощущения, будто с каждым словом она отрывала от себя часть, которая хотела быть с Эи. Она вложила письмо в конверт, запечатала личной печатью и вручила той же жрице: — Отнеси в Тэнсюкаку. Срочно. В руки только ей. Поняла? — Да, госпожа. И снова тишина. Шорох шёлка. Скрип дерева. И стук — не дверей, не пола, — сердца. Беспокойного, заблудшего. Мико смотрела в сторону столицы, будто её взгляд мог пробиться сквозь улицы, крыши и стены, добраться до той, кто ждала. И вдруг — словно укол: а если письмо не дойдёт? А если она подумает… не то? Но времени больше не было. Обязанности поднимались, как прилив. И она — Верховная Жрица. Она не могла не быть ею. И она ещё не знала, что письмо действительно не будет доставлено. Позднее утро Тэнсюкаку наступило не с рассветом, а с тишиной, от которой звенело в ушах. Воздух в покоях был тяжёлым, густым — он казался застоявшимся, как пруд без течения, и пах чем-то сухим, почти электрическим. Все вокруг замирало в гнетущем ожидании, как будто сама обстановка пыталась подстроиться под настроение хозяйки. А Эи не двигалась. С самого рассвета она сидела в одиночестве в глубине комнаты, прямо посреди холла, окружённого упавшими занавесями и сорванными свитками, среди потрескавшихся чаш, опрокинутых столиков и искривлённого дерева. Свет из окна медленно полз по полу, почти не касаясь её, будто и он боялся потревожить. Она словно не дышала. Лицо не выражало ничего, кроме абсолютной, ледяной сосредоточенности. Взгляд был направлен в точку, невидимую для других. Только губы чуть подрагивали, и в этом дрожании был весь её внутренний шторм. Она не моргала. Не шевелилась. Она ждала. Её пальцы, долго сжатые в кулаки, всё ещё держали угол складки её кимано. Её тело сохраняло ту же позу, в какой она осталась после того, как опустела. Письма не было. Мико не пришла. Она обещала. Весь мир схлопнулся до этих трёх мыслей. Обещала. Не пришла. Не объяснила. — Ты не должна была… — прошептала Эи, и в её голосе была не угроза. Не злоба. Боль. Мягкая, изломанная, как будто рвущаяся изнутри. Её разум, расчётливый и острый, словно меч, привычно пытался найти объяснение. Но с каждым кругом логики, с каждым новым предположением сердце начинало стучать громче, жёстче, безжалостнее. А разум — сдавался. — Ты же… ты же знала, как я жду. — Её губы искривились, словно от дурного вкуса. — Я ведь так старалась… быть мягкой… спокойной… не сдерживать тебя, как тогда… Стены дрогнули. Раздался резкий хруст — это треснула одна из опорных балок. От перенапряжения. Или от силы, исходящей от сидящей в центре Архонта. Казалось, даже само здание, некогда величественное и непоколебимое, начинало поддаваться натиску эмоций своей хозяйки. — Я была тенью. Лишь наблюдала. Всегда ждала, когда ты найдёшь время. А когда нашла — я была счастлива. Но ты снова ушла… — голос стал ниже, почти шёпотом, и перешёл в сухой смешок. — Даже не объяснила. Руки Эи медленно разжались. Потом снова сжались, но уже вокруг ручки чаши. Она подняла её и… Разбила о пол. — Почему ты заставляешь меня чувствовать это? — Голос хрипел. — Я… не должна… Но она чувствовала. Больше, чем позволяла себе за столетия. Слишком сильно. Слишком болезненно. Как будто каждая секунда без неё резала по живому. Всё, что она сдерживала в себе веками, теперь бурлило внутри. Пока Мико была рядом — её хаос успокаивался. Смывался её прикосновением, её голосом, её взглядом, этим тёплым смехом, лёгким, как облако. Мико была воздухом, водой, светом, звуком — всем, что держало Эи от окончательной потери себя. Но она ушла. И Эи снова осталась одна. Как тогда. После Макото. После Сайгу. После всех. Она смотрела в пустоту и шептала: — Я не позволю этому случиться снова. Я не позволю себе потерять тебя. Ты — моя. И если я должна стать для тебя всем, то так и будет. Я стану твоим воздухом, если ты решишь дышать. Я стану твоим телом, если ты устанешь быть в своём. Я заменю тебе всех. Абсолютно всех. Слова срывались с губ, как заклинания. Обещания. Клятвы. В её груди что-то горело. Эмоции, обычно сдерживаемые веками тренировок и безмолвия, теперь были как на поверхности — пульсировали в висках, отдавались в пальцах, звенели в ушах. Их было слишком много. Они выходили наружу в магическом резонансе, потрескивая в воздухе, искривляя пространство. А потом дверь с грохотом отворилась. На пороге стояла Кудзё Сара. — Сёгун-сама, вы… Эи подняла голову. Её взгляд, встретивший Кудзё, был ледяным, яростным, наполненным напряжением до предела. Тот, кто видел бы её впервые, подумал бы, что это — богиня гнева. Но тот, кто знал её, понял бы, что за этим гневом скрывается паника. Страх. Ужас одиночества. — ПОШЛА ВОН! — крик был не голосом. Он ударил, как удар молнии. Сара вздрогнула всем телом. — Пр… простите… — и закрыла за собой дверь. Быстро. Без единого слова больше. А Эи снова осталась одна. С разбитой чашей, треснутым полом, сгорающей грудью и именем, что срывалось с губ снова и снова, будто молитва. — Мико… Архонт, ещё недавно воплощавшая собой молчаливую ярость, вдруг осела на пол, как сломанная кукла. Пальцы разжались, тело обмякло, и вместе с ним рухнуло всё напряжение — не исчезло, но словно осело в костях. Она не упала красиво. Она осыпалась. Рухнула тяжело, как мёртвое дерево, скрученное внутренним штормом. Она захлебнулась в рыданиях. Не крикливых, не истеричных. Глухих, детских, беспомощных. Словно мир, который она выстраивала столетиями, — рушился, и обломки его били её по щекам, по губам, по сердцу. — За что… — шептала она в пол, задыхаясь, утыкаясь лбом в деревянные доски. — За что я всё это получаю? Почему… Почему снова одна? Слёзы были тёплыми, как кровь, и такими же безнадежными. Но глаза её — не были пустыми. В них, где ещё догорала последняя искра отчаяния, что-то промелькнуло. Идея. Миг. Капля тьмы, впитавшаяся в трещины разума. Дверь. Тяжёлая, старая дверь в полу её же кабинета. Вела вниз — туда, где когда-то хранились архивы, забытые реликвии и те, кто не должен был быть найдены. Дверь, мимо которой она ходила годы. Которую давно не открывала. Но сейчас… она показалась ей родной. «Дом» — простая мысль, вспыхнувшая в изломанном сознании, эхом ударилась о стены разума. Бессмысленная. Безумная. Но болезненно притягательная. Она подняла голову. Уголки губ дрогнули. А потом поползли вверх, вытягиваясь в жуткую, неестественную гримасу. На лице застыла улыбка, полная чего-то нечеловеческого. Порывистый смешок сорвался с губ и быстро перерос в хохот. Сначала тихий. Потом звонкий. Потом истерический. Она начала царапать пол, как ребёнок, ищущий выход, как зверь, запертый в клетке собственного тела. — САРА! САРА-А-А! — вырывалось из её горла, между приступами безумного смеха. — САРА, МОЯ ВЕРНАЯ! ИДИ СЮДА! Гром гремел над Тэнсюкаку. Снаружи буря била в стены, а внутри — коридоры наполнялись чем-то ещё страшнее: её голосом. Этот голос, пропитанный безумием, разносился эхом, загоняя жриц в тени, заставляя охрану замирать на месте. Сара бежала. Она не шла — летела сквозь сводчатые залы, перепрыгивала ступени, запинаясь о ветер, разрезаемый тревожным хохотом. Сердце билось в груди не как у генерала, а как у человека. Впервые за долгое время — как у живого. Её Сёгун… не была собой. Она знала это. Знала с той самой ночи, когда Эи перестала выходить к ней. Когда в чашке так и остался несделанный чай, а документы остались нетронутыми. Когда Эи смотрела в стену, будто за ней была жизнь, которой ей не хватало. Когда Сара влетела в кабинет, она чуть не споткнулась о перевёрнутый стол. И увидела её. Эи сидела среди хаоса. Как будто в эпицентре шторма. Её волосы были растрёпаны, губы всё ещё дрожали от смеха, а глаза… эти глаза были пугающе открыты. Неподвижны. В них не было привычной глубины. Не было божественности. Там зияла пустота. Но не мёртвая. Голодная. Слепая и тянущая в себя всех, кто осмелится смотреть слишком долго. — Здравствуй ещё раз, Сара, — произнесла Эи. Голос был холодным, ровным, как будто она просто вернулась с прогулки. Но в нём не было человека. И не было Архонта. Только оболочка. — На сегодня ты освобождена от всех своих дел. Сара, замирая, кивнула, но внутри всё сжалось. — Единственное твоё задание, — продолжала Эи, медленно поворачивая голову и кивая в сторону старой двери в полу, — построить точную копию комнаты Яэ Мико… вот там. В подвале. Она снова улыбнулась. Спокойно. Почти мягко. И отвернулась, будто разговор был окончен. — Д-да, Сёгун-сама… — прошептала Сара, не понимая, дрожит ли её голос от страха… или от горя. И начала работу. Она спустилась в подвал, где пыль лежала десятилетиями. Где воздух был тяжёл, а свет от ламп еле пробивался сквозь вековую темноту. Сара вглядывалась в каждый угол, вспоминала, восстанавливала в памяти всё — от формы кровати до положения ширм, от шелестящих занавесей до точных изгибов мебели. Она не позволяла себе ошибиться. Словно каждое неверное движение могло разбудить что-то… настоящее. Словно, если комната будет хоть чуть-чуть «не такой», — это разозлит её. Она не знала, зачем. Она не понимала, для чего. Но в глубине себя… боялась знать. И пока над Инадзумой бушевала гроза, в сердце Тэнсюкаку начинал рождаться кошмар. Тихо. Медленно. В деревянных стенах подвала. В новых шторах. В каждом дыхании и каждом шаге. И копия комнаты Мико росла… точная. До последнего цветка в вазе. До изгиба подушки. Будто кто-то хотел поселить в ней призрак. Или живого человека. Тишина. Подвал молчал, как забытая гробница. Он больше не был просто помещением — нет, не теперь. Теперь в его стенах жила чья-то тень. Чьё-то дыхание. Чья-то память. То, что не должно было быть здесь, — стало. Сара закончила работу под вечер. Молча, без слов. Без вопросов. Она лишь поднялась наверх, отряхивая пыль со своих ладоней, и поклонилась. — Всё готово, Сёгун-сама. Эи не ответила. Не сразу. Только моргнула. Глухо. Словно в неё что-то вновь вставало на место. Или, наоборот, окончательно сдвигалось. Она встала. Медленно, бесшумно — как лунный луч поднимается из-за горизонта. Ни спешки, ни суеты. Только холодное, сосредоточенное движение. Каждый её шаг по коридору эхом отдавался в стенах Тэнсюкаку. К нему привыкли. Но сейчас… в нём не было власти. Не было божественной поступи. Только жуткое спокойствие. Как у хищника, идущего к клетке, в которой он сам собирается запереться. Она спустилась по ступеням подвала — деревянным, слегка поскрипывающим. Они были стары, как сама боль. Как память, которую не стереть. И воздух внизу встречал её влажным холодом, будто стены узнали хозяйку и затаили дыхание. Когда она распахнула дверь, взгляд её упал на комнату. И всё остановилось. Перед ней лежала копия. Точная. До безумия. До тошноты. Кимоно Мико — развешенное у стены. Фарфоровая ваза с ветвью сакуры. Маленькая шкатулка с заострёнными уголками, в которой Мико хранила ладан. Подушки. Ширма. Даже свитки с фразами, что Мико когда-то писала рукой. Сара вспомнила их. Сара сделала всё. Эи шагнула внутрь. Тихо. Почти с благоговением. Будто входила не в подвал. А в храм. Храм, посвящённый единственному божеству, которое ещё удерживало её на этом свете. Она прошлась по комнате медленно, с затаённым трепетом. Коснулась кончиками пальцев занавеса — точно такого, как в храме Наруками. Скользнула ладонью по краю кровати — словно проверяя, насколько он настоящ. Насколько… тёплый. Её лицо не менялось. Оно оставалось всё таким же неподвижным, как у статуи. Но в глазах что-то блестело. Что-то слишком яркое. Лишённое меры. — Идеально, — выдохнула она. Почти мечтательно. — Она могла бы быть здесь… Она медленно опустилась на колени у ложа и провела рукой по покрывалу. Закрыла глаза. Представила. Услышала. Тихий смех. Шорох шагов. Голос, тянущий её по имени. — Мико… Шёпот её был не зовом. Был заклинанием. — Это место — твоё. Здесь никто не тронет тебя. Никто не заберёт. Здесь ты будешь со мной. Всегда. Она говорила с воздухом. С тенью. С тем, чего не было — но что теперь стало реальнее всего остального. А потом она открыла глаза. И улыбнулась. Не по-человечески. — Осталось только привести тебя домой. Поздний вечер. Чаепитие. За окнами уже давно сгустилась ночь. Город дышал ровно — фонари на улицах колыхались от ветерка, жрицы разошлись по домам, и даже сверчки утомлённо замолкли в своих песнях. Но в сердце Тэнсюкаку свет ещё горел. Тихий, тёплый — из-за приоткрытой ширмы он рассыпался по полу, как разлитый мёд. Дверь скользнула в сторону почти беззвучно. — Прости, что так поздно, — голос Мико прозвучал мягко, но с усталой грустью. — Мне удалось освободиться только сейчас. Эи не двигалась. Она сидела у чайного столика, не поворачивая головы, но Мико знала — та ждала. Не просто её приход. Ждала — как человек ждёт воздух, когда тонет. Она не сердилась. И всё же — в тишине ощущалось натяжение. Мико осторожно сняла сандалии, прошла внутрь, осознавая каждый шаг, будто входила в запретное место. В этом зале, казалось, дышала не тишина — а ожидание. Как будто стены были свидетелями чего-то недосказанного. Непрощённого. Эи подняла взгляд. Лицо её было безмятежным, но слишком безмятежным. В нём не было ни одного излома, ни одной эмоции — лишь ровная маска, пугающая своей тишиной. — Ты пришла, — сказала она спокойно. — Я думала, ты не придёшь. — Я обещала, — слабо улыбнулась Мико и села напротив, положив руки на колени. — Просто день оказался тяжелее, чем я ожидала. — Конечно, — Эи разливала чай с почти ритуальной аккуратностью. — Всё в твоей жизни, Мико, всегда важнее. Мико чуть приподняла брови, но не ответила. Только приняла чашку. Пальцы у неё были чуть дрожащими, но она старалась не показывать. — Эи, — начала она осторожно. — Я знаю, что ты ждала. И мне правда очень жаль, что… — Не нужно, — перебила её Эи, глядя прямо в глаза. — Ты ведь всё равно не поняла бы, насколько. Молчание. Горячий чай в чашке дышал паром, поднимавшимся к потолку. Мико отвела взгляд. — Я не понимаю? — повторила она тихо. — Но я ведь здесь. Я пришла. Я рядом. — Сейчас, — Эи кивнула. — А утром? Когда я сидела в тишине, в ожидании? Когда в каждом щелчке часов была только ты? Когда всё вокруг теряло форму, кроме твоего образа? Где ты была тогда? Голос её не звучал как упрёк. Он звучал… как осколок. Тихий, хрупкий. Мико почувствовала, как внутри всё сжалось. — Эи, — она потянулась через стол и накрыла её руку своей. — Ты знаешь, я не играю в эти игры. Ты мне дорога. Ты… очень дорога. Но я — Верховная Жрица. Иногда мне приходится… — Я не хочу делить тебя с храмом, — голос Эи стал чуть резче. — Я не хочу делить тебя с долгом, с народом, с долгожданными утрами. Я хочу… чтобы ты была только моей. Мико застыла. — Эи… — прошептала она. — Это не ты говоришь сейчас. — А кто? — Эи резко отдёрнула руку. — Я? Или та, что столько лет жила в эвтюмии, растворяясь в пустоте, в которой не было ни боли, ни любви, ни твоего смеха? Она встала. Медленно, грациозно. Обошла стол и остановилась позади Мико. — Я думала, что могу сдерживать это. Быть правильной. Быть сильной. Быть богиней. — Её голос стал почти шепотом. — Но чем ближе ты становишься… тем безумнее мысль, что я могу тебя потерять. Мико не двигалась. Она слышала, как Эи дышит — слишком глубоко, слишком напряжённо. Словно за каждым вдохом стоял страх. Боль. — Я стала бояться тебя любить, — сказала она, почти касаясь её плеча. — Потому что любовь — это слабость. А ты… ты единственное, чему я позволяю быть моей слабостью. Мико закрыла глаза. — Я не уйду, — сказала она. — Но я и не принадлежу тебе. Я не вещь, Эи. Я не отражение в твоём подвале. Я — живая. Я — реальная. И если ты хочешь меня удержать, ты должна принять, что у меня есть жизнь вне тебя. Тишина. Такая, что слышно было, как за окном прошелестела ветка сакуры. — Но я… я не хочу твоей жизни, — выдохнула Эи. — Я хочу быть твоей жизнью. — Тогда ты потеряешь меня. Эти слова упали, как камень в воду. В лицо Эи ничего не изменилось. Но в глубине её глаз что-то потускнело. Что-то обрушилось. И в ту же секунду… она села обратно. Мико обернулась к ней, мягко. Почти по-матерински. — Я не враг тебе, Эи. Не пытайся забрать меня силой. Просто позволь мне быть. И я выберу быть рядом. Эи кивнула. Едва заметно. Слишком медленно. — Я постараюсь, — прошептала она. — Но если я сорвусь… ты ведь поймёшь? — Я почувствую, — сказала Мико. — Раньше, чем ты сама. Они молча допили чай. И за этим молчанием, за сдержанными взглядами, таилось нечто большее. Не угроза. Не спасение. Просто два существа, идущие по слишком тонкой грани. Мико смотрела в чашку, словно надеялась найти в ней ответ. Но чай остыл. Как и тишина между ними. — Ты ведь понимаешь, — вновь заговорила Эи, — я могла бы отпустить. Просто сказать «иди», и ты ушла бы, не оглядываясь. У тебя храм. У тебя долги. У тебя целый мир, в котором нет места для безумной архонта. В голосе не было ни упрёка, ни иронии. Только что-то тихое, разъедающее. Как кислота. Как правда. Мико прикусила губу. — Не говори так… — А как мне говорить, Мико? — Эи снова подняла глаза. — Мне изображать спокойствие, когда я чувствую, как ты ускользаешь каждый день? Улыбаться, когда знаю, что ты думаешь, стоит ли вообще приходить? Мне снова быть тенью, смиренной и терпеливой, потому что ты боишься того, что я могу чувствовать? Слова были мягкими. Почти ласковыми. Но в них таилась тоска, растущая в груди, как ядовитый цветок. — Я… не ускальзываю, — прошептала Мико, но даже сама услышала, насколько неубедительно это звучало. Эи медленно наклонилась вперёд. — Тогда почему каждый раз ты выбираешь всё, кроме меня? Мико вздрогнула. — Это не так… — Это именно так, — её голос стал ниже. — Я наблюдала. Я молчала. Я верила. Когда ты опаздывала — я думала: «Ну, ничего, она придёт». Когда ты не приходила — я убеждала себя, что была уважительная причина. Когда ты отдалялась — я говорила себе: «Это пройдёт». Но оно не прошло. Мико отвернулась, пряча глаза. Веки дрожали. Взгляд в сторону. Она не могла смотреть в лицо этой правде. Не потому, что не хотела, а потому что не знала, как. — Мне больно, — продолжала Эи. — Но не потому, что ты занята. Не потому, что ты нужна всем остальным. А потому что я для тебя всегда последняя. Запасная. Та, до кого доходят, когда день уже закончился. Когда всё отдано другим. Губы Мико дрогнули. Она сжала подол кимоно, будто искала опору. — Я… я стараюсь… — Не надо стараться. — Эи встала. Обошла стол. Встала за спиной Мико, словно тень. Тепло её присутствия пульсировало в воздухе. — Мне не нужны жалкие остатки. Я не хочу быть пунктом в конце списка. Я хочу быть в начале. Я хочу быть той, ради кого ты способна всё бросить. Ради кого ты нарушишь правила. Ради кого ты… будешь плакать. Эти слова ударили слишком точно. Мико вскинула глаза — в них дрожали слёзы, сдерживаемые изо всех сил. — Ты не имеешь права… — выдохнула она. — Я всегда… всегда приходила, даже если поздно. Я держала слово. Я выбирала тебя… когда могла… — Когда могла? — Эи склонилась ближе, её голос обволакивал, почти касался уха. — А я выбираю тебя всегда. Даже тогда, когда не должна. Даже тогда, когда ты разбиваешь меня каждым промедлением. Даже сейчас… я выбираю тебя. Мико опустила голову. Её плечи дрогнули. Первая слеза скользнула по щеке. — Я не знала… — прошептала она. — Я правда не знала, что ты чувствуешь всё это… — Потому что я прятала это. Потому что я боялась напугать тебя. Потому что… слишком люблю, чтобы разрушить. Но разве это не и есть разрушение? Молчать, когда внутри всё горит? Эи аккуратно обошла её и встала на колени перед ней. — Посмотри на меня, Мико. Посмотри и скажи, что я не важна. Что ты уйдёшь снова. Скажи — и я отступлю. Я клянусь. Мико смотрела на неё сквозь слёзы. Лицо было искажено болью, губы дрожали. Она открыла рот… и не смогла произнести ни слова. Эи улыбнулась. Тихо. Усталой, надломленной улыбкой. — Мико, прости… — голос Эи прозвучал тише, чем шёпот, но от этого не менее жёстко. — В этот раз ты всё равно не уйдёшь. В этих словах не было ни ярости, ни гнева. Только боль. Опустошённая, холодная, усталая боль, какая бывает у тех, кто слишком долго терпел и теперь боится потерять даже иллюзию тепла. Она подошла ближе и медленно взяла Мико за запястье, пальцами почти ласково, почти нежно — но с такой твёрдостью, что у лисицы пропало всякое сомнение: отпустить она её не собиралась. Мико, вся дрожащая, всхлипывала, словно её тело само пыталось оттолкнуть страх, который накатывал с новой волной. Но она не боролась. Ни шагом назад, ни словом против. Только тихие, надломленные звуки боли, как у ребёнка, у которого отнимают дом. — Эи… — прохрипела она, срываясь. — Прошу… Я… я верю тебе. Я никуда не уйду… Я буду твоей. Всегда. Но слова звучали беспомощно. Как будто из уст пленницы, а не жрицы. Как будто сама любовь теперь стала оправданием для цепей. Медленно, шаг за шагом, Эи вела её вдоль комнаты. Мимо стола с недопитым чаем. Мимо разбитых чаш. Мимо исковерканных теней на полу, которые двигались от вспышек молний за окном. Каждый их шаг звучал слишком гулко, словно всё помещение замерло, вслушиваясь, вдыхая вместе с ними. Мико всё труднее было идти. Ноги словно наливались свинцом. В груди росла тяжесть, дыхание сбивалось, а внутри нарастало что-то страшное — как предчувствие непоправимого. Она уже не рыдала — она тонула в слезах, которые не останавливались. Всё её лицо было мокрым, горячим, дыхание срывалось и дробилось на короткие, судорожные вдохи. — П-прошу… — захлебнулась она. — Я люблю тебя… Пожалуйста… Но Эи молчала. Её лицо оставалось безмолвной маской, и только одинокая слеза, скатившаяся по щеке, выдала, что она всё ещё была человеком. Они остановились у окна. Инадзума сияла в темноте — весь город был погружён в ливень, ветер рвал ветви с деревьев, а вспышки молний рассекали горизонт, озаряя храм Наруками на вершине горы. И вот тогда, глядя в ту сторону, где когда-то был её дом, Мико в последний раз вздохнула по-настоящему свободно. — Прости меня… — выдохнула Эи, почти беззвучно. — Я больше не могу жить без тебя. — Я… прощаю… — едва слышно прошептала Мико. И, словно отдавая последний вздох, она обняла Эи. Крепко. Со всей болью, любовью и доверием, которое у неё ещё оставалось. Её руки дрожали, а из глаз капали последние слёзы — не горькие, а какие-то светлые. Как роса на лепестках сакуры, как дождь над родным домом, как чистая, обнажённая любовь. Без защиты. Без условий. Это был не крик и не слом. Это была сдача. Безмолвная капитуляция. И в этот момент Эи медленно положила ладонь ей на затылок. — Спасибо… — прошептала она. А потом — резко, как удар молнии, пальцы сомкнулись. Удар был точным. Без эмоций. Почти мягким. Но достаточно сильным, чтобы всё оборвалось. Мико даже не вскрикнула. Только выдохнула — коротко, резко, как свеча, которую задуло ветром. Её тело ослабло в руках Эи, словно кукла из шёлка и воздуха. Последняя капля слезы скатилась по её щеке, словно прощание. И потом — тишина. Только дождь. А потом — ничего. И следующее, что она увидела — было утро. Обычное утро. Или, может, нет.