Падшая Искра

Кажется, всё налаживается, не так ли? Не поймите неправильно, у Лололошки нет желания сглазить свою и без того несчастную на первый взгляд судьбу, но его начало напрягать мгновенное затишье. Оно никогда не предвещало ничего хорошего, и раз уж он пережил столько дерьма за время «службы» у Джона, то имеет право волноваться, даже если особого повода для того нет. Их отношения с собственным начальником процветают и даже начинают походить на «норму», пусть и отдаленно. Они спокойно выполняют свою работу, бизнес растёт, герои перестали тратить время на поиски Искры, занятые спасением людей от «времени», а новости постепенно забывают то, что совсем недавно бушевало в городе. И долгожданное счастье не обошло не только его и JDH: Дилан и Ричард всё больше походят на милую парочку из сопливого романа, несмотря на все отрицания, Саймон и Сайрисса кажутся спокойнее, чем были когда-либо, да и весь небоскрёб в целом будто расслабился. Теперь вы понимаете, о чём думает Лололошка? Беда идёт откуда не ждали, у него предчувствие, но саркастичный голос по ночам нежно, по-своему успокаивает, прижимаясь ближе, спасаясь от кошмаров прошлого и холода из приоткрытого окна. Неужели они наконец получат своё «долго и счастливо»? – Лололошкааа, – усталый голос позвал его, – снова спишь на рабочем месте? Ах да, Джон что-то усердно ему рассказывает. – Нет, просто задумался... – Вот так задумаешься – и подстрелят меня к чёртовой матери, – выругался злодей, усердно потирая переносицу. – Кофе, говорю, принеси, а то таким темпом вообще не поработаю. – И это ещё я сплю на рабочем месте? – хмыкнул Искра, направляясь к двери и получая хмурый взгляд янтарных глаз.

***

Столовая встретила густым, аппетитным ароматом, в котором смешались запахи наваристого супа, свежей выпечки и, что самое главное, терпкого, бодрящего кофе. Лололошка направился прямиком к кофемашине, набирая заученную позицию. Чёрная жидкость покрылась плотной пенкой идеального золотисто-коричневого крема. Дилана в толпе не наблюдалось, и Искорка уже собрался выйти из столовой, как его окликнул радостный возглас. – Ло! – к нему бежала девушка с ярко-рыжими волосами, весело размахивая руками и, кажется, совсем не волнуясь о том, что о ней могут подумать. – Ой, тебя же можно называть Ло? – Да, я не против... – Это хорошо, Лололошка – слегка длинное имя. – Так ты чего-то хотела? – На самом деле да. В прошлый раз нас прервали, так что... не хочешь посидеть со мной за завтраком?

***

– Так значит, ты вегетарианка? – аккуратно спросил Искра, наблюдая, как жадно девушка поглощает салат с рукколой и тофу. – Веганка, – поправила она с лёгкой укоризной. – Ничего, связанного с животными, не ем. Просто считаю недопустимым использовать их в таких целях. – Да уж, с Диланом тебе лучше не видеться... – вспомнил герой, как его друг с наслаждением пожирал говяжий тартар с кровью, громко причмокивая. – А я и не вижу смысла с ним общаться, – фыркнула Дженна. – Он очень грубый. Не понимаю, зачем JDH создал его таким. Вопрос о характере Дилана беспокоил Искру давно. Он ожидал, что такой хладнокровный злодей, как Джон, создаст бездушную машину, которая будет беспрекословно служить хозяину. На деле же JDH загрузил в ИИ всего пару базовых паттернов, отталкиваясь от которых тот должен был создать собственную личность полноценного живого человека. Тогда Лололошке это показалось слишком сложным, но теперь у него есть приятный в общении друг, о чём грех жаловаться. – Кстати, насчёт Джона, – моргнул Искра. – В нашу первую встречу ты так и не рассказала, почему пришла сюда на работу. – Оу, ну... Он спас меня и мою семью от времени, а после помогал нам средствами, – она на мгновение отвела взгляд. – А ему понадобилась моя способность. – Способность? – Да! Кажется, я упоминала в прошлый раз. Видишь ли, я создаю иллюзии. Легко, – девушка вскинула руки, и рядом со столиком мгновенно появилась фигура Искры, почти точная копия, – Но это всего лишь иллюзии, – она махнула рукой, развеивая копию. Лололошка замер, забыв о стакане с кофе. Дженна продолжала болтать, но сейчас это его не волновало. – Ты можешь создать... что угодно? – спросил он, чувствуя, как внутри медленно разгорается холодное пламя. – Да! Однажды Джон уже пользовался моими способностями, да и многие ребята здесь просят снять их на видео с крутыми спецэффектами... Тело покрылось липким потом. В глазах помутнело. Нет. Нет. НЕТ. Искра подскочил со стула на ватных ногах. – Мне нужно идти, – бросил он вместо прощания, даже не взглянув на удивлённую девушку.

***

Он летел по коридорам, не разбирая дороги. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла та чёртова иллюзия – его собственная копия, растворяющаяся в воздухе. Каждый шаг давался с трудом: ноги стали ватными, а воздух в лёгких – слишком горячим. Какой в этом смысл? Зачем тогда вся эта показушная нежность? Это было ложью? Он застыл перед кабинетом, ища в себе силы открыть дверь. Пальцы не слушались. Впрочем, она отворилась сама, когда обрывки мыслей наконец собрались в готовый порыв. Гнев, жестокий и неумолимый, затопил сознание густой чёрной жижей. Джон смотрел на него более чем спокойно, откинувшись в кресле. Это спокойствие царапало нервы, как ржавое лезвие по стеклу. – Искорка? – с сомнением протянул он. У Лололошки внутри всё сжалось от теперь ненавистного прозвища. – Кажется, я просил кофе. Где он? Лололошка, не сказав ни слова, прошагал к столику напротив дивана, целенаправленно игнорируя вопрос. Каждое движение давалось с трудом – мышцы спины задеревенели, челюсть свело так, что зубы противно скрипели. Только бы не сорваться. Только бы не сейчас. – Я говорил с Дженной. Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. В комнате повисла тишина, которую Джон попытался разрезать дежурной вежливостью. – Это... хорошо? – неуверенно сказал JDH, отводя глаза к бумагам, которые вдруг стали для него единственным спасением от этого взгляда. – И что узнал? – Почему ты не взял её на роль телохранителя? – Лололошка старался говорить как можно спокойнее, но веко на левом глазу предательски задёргалось. – У неё такая полезная способность. Создавать иллюзии. Джон промолчал, медленно поднимая глаза на затылок Искры, который стал вдруг таким чужим и напряженным. – Мы уже говорили об этом… – Да, но всё же, – Лололошка сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как гнев начинает прожигать пищевод. – Ведь она может просто создать иллюзию твоего отсутствия. – Голос набирал обороты, воздух в лёгких стал горячим. – Или, например, создать твоего двойника, чтобы отвлечь врагов. – Кровь закипала. – Или создать мою иллюзию, разрывающую человека порталом. Он не выдержал. Последние слова повисли в воздухе, как приговор. Ледяная правда осела в комнате мёртвой тишиной, тяжёлой, как намогильная плита. Лололошка сжимал пальцами перчатки с такой силой, что белые костяшки угрожали прорвать ткань. В ушах шумело – то ли от бешеного пульса, то ли от звона разбитой надежды. Глаза JDH судорожно распахнулись, в них метнулся страх – не перед физической болью, а перед той пропастью, что вдруг разверзлась между ними. Он резко поднялся, отодвинув кресло, которое с глухим стуком ударилось о стеклянную стену. – Искорка, – голос подрагивал. Он вышел из-за стола, направляясь к повёрнутой фигуре. Ладони непроизвольно поднялись вверх, в жесте примирения, который выглядел жалко и неубедительно. – Слушай, я знаю, как это выглядит. Просто позволь мне... Он не договорил. Будем точнее: чужой кулак, прилетевший с ужасающей силой, не дал ему сказать. Удар пришёлся в челюсть с такой точностью, что мир перед глазами Джона разлетелся на миллион осколков. Из глаз брызнули слёзы – не от боли, от шока. Солёная влага смешалась с первой кровью, разбившей губу о внутреннюю сторону щеки. Теперь воздух в комнате стоял спёртый и тяжёлый, пропитанный потом, железом и яростью. Первый осознанный удар пришёлся в скулу – хлёсткий, с разворота, всем корпусом. Лололошка вложил в него всю накопившуюся за эти недели боль. Звук получился мокрым и слишком громким в этой тишине: глухой шлепок, треск суставов, сдавленный выдох. Джон пошатнулся, но удержался на ногах, чудом сохранив равновесие. Он выставил вперёд раскрытые ладони, пытаясь поймать и защиту, и баланс одновременно. Пальцы дрожали, в глазах – мольба. – План был идеален, – голос Лололошки прозвучал спокойно, но в этой тишине спокойствие было страшнее крика. Второй удар – ногой в живот. Глухо, под дых, так, что диафрагму свело спазмом. JDH согнулся пополам, ловя воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Он сделал инстинктивное движение – перехватил ногу нападающего, пытаясь дёрнуть её в сторону, чтобы свалить Лололошку. Мышцы напряглись, это был неплохой приём, он мог бы переломить ситуацию, но в момент рывка его мгновенно перехватили, опрокидывая на пол. Затылок с глухим стуком встретился с полом. В глазах вспыхнули белые звёзды. – Верно, герой, – Лололошка навис сверху, его голос сочился горечью и презрением. – Подставленный и раненный единственными близкими. – Он занёс кулак. – Чудесная мишень для манипуляции. Удар кулаком в нос. Хруст хряща показался оглушительным. Джон отшатнулся, инстинктивно пытаясь уползти, но ноги скользили по гладкому полу. Ещё удар. Ещё один. Из носа хлынула кровь, заливая губы, подбородок, затекая в горло, вызывая кашель. Очки разбиты, острый обломок дужки впился в висок. В глазах Лололошки не было ничего. Ни ярости, ни боли. Только пустота, сквозь которую пробивался тяжёлый, беспросветный гнев. – А какие сладкие речи, – он заехал ногой в живот, заставляя Джона скрутиться в позу эмбриона. – «Помогу найти преступника». Ты же славишься тем, что никогда не врёшь. Или это исключение? Удар, снова. Лололошка наносил удары методично, как палач, отсчитывающий удары плетью. Каждое движение было выверенным, направленным туда, где боль будет максимальной, но сознание не померкнет. – Но будь добр, просто ответь, – он на секунду замер, тяжело дыша, наблюдая за истекающим кровью Джоном. Грудь ходила ходуном, по лицу градом катился пот, смешиваясь со слезами. – Тебе понравилось? – Что?.. – голос Джона был едва слышен, разбитые губы еле шевелились. Лололошка подхватил его за грудки, резко прибил к стене. Позвоночник Джона с хрустом впечатался в гипсокартон, заставив воздух со свистом выйти из лёгких. Теперь они были на одном уровне. Лицом к лицу. – ЗАЧЕМ?! – теперь ярость полилась с новой силой, голос сорвался на хрип, слюна брызгала с губ. – ДЛЯ ЧЕГО?! Его кинули на пол, как тряпичную куклу, без заботы о том, как он приземлится. Джон ударился плечом об острый угол стола, но боли уже почти не чувствовал – организм начал отключать рецепторы, спасая сознание. – ПОЧЕМУ ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО?! ТАК ХОТЕЛ, ЧТОБЫ Я СТРАДАЛ?! Лололошка снова занёс ногу, но вместо удара замер, нависая тенью. Слёзы градом катились по его щекам, падая на окровавленное лицо Джона. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. – Тогда зачем всё остальное? – голос надорвался, превратившись в сдавленный, истеричный шёпот. – Зачем ты рассказал мне о ней? Зачем показывал себя со слабой стороны? – он снова ударил, но уже не так сильно, рука дрожала от усталости. – Зачем признавался в чувствах?! Удар. Снова. Удар. Снова. Каждый удар сопровождался вопросом, который терзал его всё это время. – Ты думал, я стану твоей марионеткой?! – удар в рёбра. Джон захрипел, чувствуя, как что-то хрустнуло внутри. – Думал, привяжешь меня жалостью, а потом всадишь нож в спину?! Пусть из глаз текли слёзы, а руки дрожали от перенапряжения, он не успокаивался. Он метал Джона по кабинету, как шторм – беспощадный и всесокрушающий. Толчок в грудь – Джон летит на журнальный столик, хватается за воздух, падает на колени, сметая бумаги и чашки. Поднимается, опираясь на дрожащие руки, и тут же следует удар ногой в бедро, от которого подкашивается нога. Он пытается прикрывать голову, локти ходят ходуном, но это уже не защита, а жалкая пародия: корпус открыт, челюсть не зажата, рёбра незащищены. Он чувствовал себя игрушкой в руках разъярённого ребёнка. Но, видя, во что он превратил Искру, видя, во что он превращается сам, пока бьёт его, Джон испытывал не злость и не страх. Вина. Непроглядная и густая, как дёготь. Та, что он чувствовал после смерти Саши. Она тяжёлым грузом лежала в желудке, парализуя волю. Каждый раз, когда кулак заносился для удара, он видел перед собой лицо того, кого предал, и покорно ждал. Он даже не уклонялся, когда его снова схватили за шкирку и с силой швырнули на пол. Падение выбило дух. Джон попытался перевернуться на четвереньки, но сверху обрушился вес тела. Лололошка сел на него верхом, прижимая бёдра к полу, лишая всякой возможности встать или вывернуться. Колени жёстко зафиксировали корпус, сдавив рёбра так, что каждый вдох давался с мучением. – За что?! – голос Лололошки сорвался на визг. Первый удар кулаком в лицо – костяшки пальцев впечатались в переносицу. Голова Джона с силой ударилась затылком об пол, перед глазами поплыли круги. – Почему?! Второй – в скулу, заставляя кожу гореть, а из рассечённой брови хлынула кровь, заливая глаз. – Ты ёбаный ублюдок! Третий – в губу, рассекая её о зубы. Это уже была не драка. Это была экзекуция. Кулаки взлетали и падали методично, тяжело, с глухим чавкающим звуком, напоминающим удары мясника по туше. Кровь разлеталась во все стороны, заляпывая лицо Лололошки, его униформу, пол. JDH уже не пытался защищаться. Его руки просто раскинуты в стороны, ладони раскрыты, пальцы скребут по линолеуму в поисках точки опоры, которой нет. Ногти ломаются, оставляя на полу тонкие кровавые полосы. Он смотрит в потолок мутнеющими глазами, позволяя этому происходить, принимая удары как расплату. – Ты обещал! – кричал Лололошка, нанося удар за ударом. – Ты обещал, что я смогу тебе верить! Что ты не такой, как все! А ты просто использовал меня! Использовал мою боль! Моё тело! Мою любовь! С каждым словом кулак врезался в плоть. Удар в челюсть, удар в нос, удар в глаз, который уже заплыл и превратился в синюю щель. – Ты кормил меня надеждой, – голос Лололошки надломился, превратившись в сплошной плач. – Думал, я буду послушной собачкой, пока ты не воткнёшь мне нож в спину? Думал, я прощу, когда узнаю?! Искра не останавливался, его дыхание сбилось, переходя в хриплые всхлипы. По лицу текли слёзы, падая на окровавленное лицо Джона – ну, или то, что от него осталось. Но удары продолжали сыпаться градом, не давая опомниться, пригвождая к полу снова и снова. – Я хотел быть с тобой! – кулак врезается в плечо. – Я поверил! – ещё удар. – А ты просто ждал момента, чтобы раздавить меня! Последний удар пришёлся рядом с виском. Руки Лололошки упали на плечи Джона, и он склонился над ним, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Всё его тело колотила крупная дрожь, пальцы вцепились в чужую одежду так, что побелели суставы. – Я думал... – начал Искра, едва ворочая языком от усталости и истерики. – Я думал, ты не такой, каким я видел тебя в начале. Думал, что ты изменился. – Он закусил губу до крови, чувствуя солёный привкус. – Я думал, что всё, что между нами было, значит что-то для тебя. Джон, превозмогая жгучую боль во всём теле, напряг руку. Пальцы, сломанные или просто разбитые, дрожа, потянулись к чужому лицу. Извиниться. Взмолиться. Успокоить. Сделать хоть что-то, чтобы погасить этот огонь в глазах того, кого он... любил? – Но я ошибался. Кулак чётко прилетел в висок. Удар был точным, выверенным, поставленным. Мгновенно дезориентируя Джона. Мир рухнул, погрузившись в мутную, вязкую тьму. Лололошка встал, пошатываясь. Ноги не слушались, руки тряслись, а в ушах стоял звон – то ли от напряжения, то ли от криков, что всё ещё звучали в голове. Он стащил с дивана белую кофту с капюшоном, надевая её, словно пытаясь смыть с себя эту грязь, эту кровь на руках. Рядом с противным шипением открылся портал – края его мерцали, словно и он не мог определиться, хочет ли пропустить хозяина в новую реальность. – Ис... Искор... – голос Джона был едва слышен, хрипел, как у умирающего. Сил не осталось совсем, только рука, разбитая в кровь, пыталась потянуться вслед уходящей фигуре. Пальцы бессильно царапали воздух. Лололошка глянул последний раз. Взгляд его скользнул по распластанному на полу телу – того, кого он, казалось, простил. В кого поверил. Кого полюбил. На секунду в пустых глазах мелькнуло что-то – жалость? Сожаление? Но тут же исчезло, поглощённое чёрной дырой, разверзшейся в груди. Он шагнул в портал. Тишина, оставшаяся после его ухода, была тяжёлой, звенящей. Она давила на стены, на разбитую мебель, на неподвижное тело посреди комнаты. В воздухе еще витал запах пота, крови и железа, смешанный с чем-то сладковатым – от разбитых духов, что стояли на столике.

***

Портал захлопнулся за спиной с противным влажным хлюпаньем, оставив в ушах звонкую пустоту. Лололошка стоял посреди узкого переулка между двумя высотками. Место было паршивым – затхлым, пропахшим гнилью из переполненных баков. Стены домов смыкались так тесно, что, если вытянуть руки, можно было коснуться обеих сразу. Где-то наверху, в этой щели между небом и землёй, завывал ветер, разнося по округе холод и сырость. Он усмехнулся. Звук вышел хриплым, рваным – совсем не похожим на усмешку. Скорее на кашель утопающего, который вдруг понял, что тонет не в воде, а в собственной глупости. Именно здесь. Точно здесь. Память услужливо подкинула картинку: он сидит, поджав ноги, у стены, пряча лицо в коленях, а Джо... JDH стоит напротив, протягивает руку, и в глазах у него – чёрт возьми, как натурально было написано на его лице это грёбаное участие! – такая тёплая, такая искренняя улыбка. Лололошка вдавил спину в шершавую стену, чувствуя, как бетон впивается в лопатки через тонкую ткань кофты. Голова закружилась. Или это мир накренился? Он прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, но грудь сдавило так, что каждый вдох давался через силу. Джон. Нет. JDH. Ублюдка нельзя называть по имени. Имена – для людей. Для тех, кто умеет чувствовать. Для тех, кто не втирается в доверие, чтобы потом разорвать душу в клочья и смотреть, как она корчится в агонии, с этим его дурацким спокойствием. – А-ха-ха... Смех вырвался наружу помимо воли. Тихий, надтреснутый, какой-то больной. Лололошка сжал виски ладонями, пытаясь унять противную дрожь, которая уже не была просто дрожью – она шла изнутри, из самого нутра, сотрясая позвоночник, заставляя зубы клацать. «Я думал, что всё, что между нами было, значит что-то для тебя». Его же собственные слова ударили под дых с такой силой, что он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Перед глазами всё поплыло. Вот же ирония – он сам это сказал. Сказал тому, кто лежал под ним, размазывая кровь по линолеуму, а потом... Потом потянулся. Рука, разбитая, дрожащая, потянулась к его лицу. – Зачем?! – крикнул Лололошка в пустоту проулка. Голос эхом ударился о стены, разбился где-то в мусорных баках и затих. – Зачем ты это сделал?! Он ударил кулаком по стене. Раз, второй. Костяшки мгновенно расцвели синяками, по штукатурке разлетелась мелкая крошка. Боль пришла не сразу – сначала онемение, потом жжение, потом острая, отрезвляющая вспышка. Но она не помогла. Ничего не помогало. В голове была каша. Мысли рвались, путались, наезжали друг на друга, как машины в аварии. Гнев, боль, предательство, надежда – чёрт, почему там всё ещё теплилась эта грёбаная надежда?! – всё смешалось в один вязкий, тошнотворный ком. Он же знал. Знал с самого начала. Все эти разговоры, все эти взгляды, все эти «Искорка, ты мне нужен» – это был план. Просто план. Просто способ сделать из него марионетку. Но тогда почему он плакал? Почему он не защищался? – ЗАТКНИСЬ! – заорал Лололошка, вцепившись пальцами в волосы. – ЗАТКНИСЬ, Я СКАЗАЛ! Волосы больно натянулись, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Лёгкие горели. Глаза жгло от слёз, которые он не давал вылиться наружу, заставляя себя дышать глубже, ровнее, как учили... кто учил? Он сам себя учил. Всегда сам. А потом пришёл он. И сказал, что поможет. Что он рядом. Идиот. Какой же ты был идиот, Лололошка. Он сполз по стене вниз, сел на корточки, обхватив голову руками. Поза, в которой JDH нашёл его тогда. Только теперь никого не было. И не будет. – Я думал, ты изменился, – прошептал он в колени. Голос звучал глухо, безжизненно. – Я правда думал... Тишина не ответила. Только где-то далеко, на проспекте, завыла сирена, да ветер трепал обрывок газеты, застрявший между баками. Дождь начался внезапно – как будто небо решило, что земля недостаточно мокрая от крови и слёз. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по асфальту, по крышам машин, по листьям чахлых деревьев, растущих вдоль тротуара. Лололошка вышел из проулка, натянув капюшон на голову. Белая ткань скрыла лицо, оставив лишь узкую щель для глаз. Капюшон давил на виски, создавая ощущение кокона – иллюзорной безопасности, но сейчас он готов был цепляться за любую. Он шёл не разбирая дороги. Ноги несли его вперёд, а сознание, казалось, отключилось, оставив тело наедине с холодом и сыростью. Мимо проносились машины, разбрызгивая жижу из-под колёс. Люди с зонтами спешили куда-то по своим делам, не замечая фигуру в белом капюшоне, которая брела по тротуару, не пытаясь укрыться. Он хотел чувствовать холод. Хотел, чтобы дождь смыл с него эту липкую, чужую кровь. С лица, с рук, с одежды. С той части сознания, где всё ещё пульсировало тёплое, глупое, ненужное «а вдруг я ошибся». Но дождь не смывал. Кровь на перчатках темнела, смешиваясь с водой, но не исчезала, а расползалась грязными разводами. Он свернул в ближайший двор, присел на мокрую скамейку. Капюшон намок, прилип к голове, по лицу стекала вода, но он не шевелился. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Или это просто холод? Он просидел так, наверное, с час. А может, два. А может, всего десять минут – когда внутри всё разрывается на части, время перестаёт иметь значение. «Если я не помогу себе, никто не поможет». Мысль пришла откуда-то из глубины, из того места, где ещё теплился инстинкт самосохранения. Слабая, почти неслышная, но она была. И Лололошка ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Он медленно поднялся со скамейки. Ноги затекли, в коленях стрельнуло болью, и он пошатнулся, едва удержав равновесие. В ушах зашумело, перед глазами поплыли круги. Пришлось постоять минуту, пережидая приступ головокружения. Потом он начал обшаривать карманы. Дрожащие пальцы плохо слушались, молния на куртке никак не поддавалась, и от этого хотелось закричать от бессилия. Но он сцепил зубы, заставил себя успокоиться, дышать ровнее. Нашёл кошелёк в боковом кармане кофты. Кожаный, потрёпанный. Кофта от JDH, видно, и кошелёк его. Пальцы дрожали, когда он раскрыл его, ожидая увидеть пустоту, горстку мелочи, забытые чеки. Внутри оказались деньги. Несколько сотен баксов – мятых, потёртых, но настоящих. Лололошка уставился на них, не веря своим глазам. А потом – впервые за этот бесконечный день – улыбнулся. Криво, болезненно, но искренне. – Хватит, – прошептал он осипшим голосом. – Хватит на первое время.

***

Прошло, кажется, всего пара дней. Три, если быть точным. Три дня поисков, звонков по объявлениям, изматывающих поездок через весь город, чтобы посмотреть одну квартиру за другой. Три дня, проведённых в дешёвых хостелах с клопами и пьяными соседями. Три дня, за которые Лололошка почти не спал, почти не ел и старался вообще не думать. Квартира нашлась на окраине, в районе, где старые хрущёвки соседствовали с заброшенными стройками. Вечером здесь было страшно выходить на улицу, но Лололошке было плевать. Ему нужно было место, где можно спрятаться. Где никто не задаёт вопросов. Хозяин оказался мужчиной лет шестидесяти, с помятым лицом и вечно красным носом, пропахшим табаком и дешёвым самогоном. Он окинул Лололошку быстрым взглядом – белая кофта с капюшоном, за которым почти не видно лица, дрожащие руки, синяки, выглядывающие из-под рукавов – и ничего не сказал. Не спросил, почему он выглядит так, словно его только что вытащили из мясорубки. Не спросил, откуда деньги. Не спросил что на его пороге делает ранее великий герой, ныне находящийся в розыске. Просто взял оплату из дрожащих рук, отсчитал купюры, кивнул и протянул ключи. – Вода горячая есть, но греется долго. Соседи тихие, если сам шуметь не будешь. Запах выветрится, если проветривать каждый день, – сказал он скороговоркой, словно заученный текст. И добавил, уже в дверях: – Сдачу не жди. Дверь захлопнулась. Лололошка остался один. Квартира была... никакой. Однушка, каких тысячи в этом городе. Полы – старый, кое-где вздувшийся линолеум с вытертым рисунком, который когда-то изображал паркет. Стены когда-то были белыми, но теперь пожелтели от времени и сигаретного дыма, кое-где покрылись тёмными разводами сырости. Обои в некоторых местах отходили от стен пузырями, и Лололошка машинально провёл по ним пальцем, чувствуя, как бумага проминается под нажатием. В углу комнаты стоял старый двуспальный диван. Когда-то он был, наверное, зелёным, но теперь его обивка выцвела до грязно-болотного оттенка, на подлокотниках протёрлись дыры, из которых лезла жёлтая поролоновая крошка. Лололошка подошёл, надавил ладонью на сиденье – пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Запах в квартире стоял соответствующий – затхлый, сырой, с кисловатой ноткой чего-то давно испортившегося. Лололошка поморщился, но сил проветривать не было. Он стянул капюшон и рухнул на диван, не снимая мокрую кофту. Он хотел просто отключиться. Раствориться в чужом шуме. Пальцы нащупали кнопку на телевизоре – маленьком, лет пятнадцати, с толстым экраном и пультом, который держался на честном слове и изоленте. Экран замигал, зашипел, покрываясь рябью, потом картинка сфокусировалась. Лололошка принялся листать каналы, надеясь найти что-то, что заглушит мысли. Развлекательная передача, музыкальный клип, ток-шоу. Новости. Ведущий с серьёзным лицом читал текст с телесуфлёра. Где-то что-то взорвалось. Где-то кто-то что-то обещал. Курс валют, прогноз погоды, очередное происшествие на дороге. Обычные новости. Привычные. Лололошка смотрел на экран, но не видел. Там, за стеклянной коробкой телевизора, текла какая-то другая жизнь, где люди спорили о пустяках, улыбались, строили планы. Где можно было просто включить новости и успокоиться, потому что где-то там, далеко, случилось что-то, что не имеет к тебе никакого отношения. Он пытался поймать этот ритм. Впитать в себя это спокойствие. Закрыться от всего, что случилось, щитом из чужих проблем, чужих забот, чужой жизни. Палец надавил на кнопку в очередной раз. Экран моргнул, и картинка сменилась. – ...сделал сенсационное заявление, – голос ведущей звучал взволнованно, почти с придыханием. Лололошка замер. – Настоящее имя Джон Дейви Харрис, решил сделать официальное заявление. Запись была передана нам час назад. Экран моргнул, и картинка сменилась. Лололошка увидел его. Джон. Тот, кого он меньше всего хотел сейчас видеть. Тот, чьё лицо стояло перед глазами последние три дня, не давая спать, есть, дышать. Лололошка вцепился в пульт мёртвой хваткой. Костяшки побелели, пальцы онемели, но он не мог отпустить – словно если он разожмёт ладонь, то упадёт в пропасть. Джон сидел в каком-то помещении. Не в кабинете – там было светлее, казённее, может быть, студия. На заднем плане – серая стена, никаких опознавательных знаков. Но не это приковало взгляд Лололошки. Внешность Джона заставила его забыть, как дышать. Он выглядел... разбитым. На левой скуле расползался огромный синяк – фиолетовый, с багровыми краями, переходящий в желтизну у виска. Второй глаз заплыл так, что почти не открывался, вокруг него темнела гематома, спускающаяся на щёку. Губа была рассечена – чёткий, глубокий разрез, который ещё не зажил, покрытый тёмной корочкой. Переносица припухла, под глазами залегли такие тени, будто он не спал неделю. Ну конечно, кошмары всё ещё терзают его. На лбу, у самой линии волос, виднелась ссадина – длинная, красная, ещё не затянувшаяся. А на шее, там, где ворот рубашки не мог скрыть, проступали тёмные пятна – следы пальцев. Он сидел прямо, но в каждом его движении чувствовалось усилие. Когда он поворачивал голову к камере, Лололошка заметил, как дёрнулась его рука – инстинктивно прикрыть рёбра, которые, видимо, болели при каждом вдохе. Очки были новыми – не те, разбитые, а другие, чужие, слегка великоватые, сползающие на разбитую переносицу. Но он не поправлял их, словно не хотел лишний раз прикасаться к лицу. Лололошка смотрел на это лицо, и внутри него боролись два чувства. Первое – глухое, удовлетворённое: «я это сделал. Это я его таким сделал». Второе – острое, режущее: «что я наделал». – Думаю, мне нет смысла представляться, вы и так меня прекрасно знаете, – голос Джона был ровным, но Лололошка услышал в нём то, что не услышал бы никто другой. Лёгкую хрипоту. Напряжение в гортани. То, как он делает паузу между словами, чтобы голос не сорвался. – Я хочу сделать заявление. Он посмотрел прямо в камеру. – В последнее время в СМИ появилось много слухов о моей деятельности и о людях, которые работали со мной. Я хочу расставить всё по местам. Лололошка замер, чувствуя, как в груди разливается что-то тяжёлое и горячее. Он узнал эту манеру. Спокойную. Уверенную. Ту, которая когда-то заставила его поверить. «Не смей. Не смей верить снова», – закричало что-то внутри. Но он не мог оторвать взгляд. – Человек, которого называли Искрой, – Джон сделал паузу, и Лололошка увидел, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе, – работал на меня не по своей воле. Я использовал его способности. Я манипулировал им. Я... подставил его. Слова падали медленно, тяжело, как камни. – Я тот, кого называют JDH. И я злодей. Лололошка выдохнул. Нет, не выдохнул – воздух вырвался из лёгких рывком, как будто его ударили под дых. Пульт хрустнул в его руке. Он не чувствовал боли. Не чувствовал, как острый край пластика впивается в ладонь. Он смотрел на экран, на разбитое лицо, на эти тёмные, запавшие глаза, и внутри него что-то... сдвинулось. Он говорит это. Публично. Перед всеми. Он признаёт. Глаза Лололошки расширились. В груди зародилось что-то, что он не позволял себе последние три дня. Слабая, тоненькая ниточка, которая тянулась откуда-то из глубины, из того места, которое он считал мёртвым. Надежда. Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Не выкручиваться. Он просто... сказал правду. Почему? Зачем ему это? Что изменилось? Лололошка смотрел на экран, губы дрогнули. Медленно, неуверенно, уголки рта поползли вверх. Улыбка получилась слабой, почти незаметной, но она была. Первая улыбка за три дня. – Джон... – прошептал он одними губами, не замечая, что назвал его по имени. Не JDH. Джон. Его сердце билось так сильно, что, казалось, рёбра не выдержат. В голове крутилось одно: «он признал это. Он сказал правду. Может быть... может быть, я ошибся? Может быть, это не было... – Это сообщение мы получили с анонимного адреса сегодня утром. Голос журналистки ворвался в этот хрупкий момент, разбивая его на осколки. Лололошка вздрогнул, будто его окатили ледяной водой. На экране появилась женщина – ухоженная, с идеальной укладкой и острым взглядом. Она сидела прямо, держа в руках планшет, и улыбалась той профессиональной улыбкой, за которой скрывалась сталь. – Герой Искра. Оправдан ли он? Сможем ли мы простить и поверить герою, который работал на самого опасного человека в стране? Лололошка замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые плиты. Что? – Наши герои пока не давали ответа, но я очень сомневаюсь, что они простят того, кто предал их доверие. – Ты, блять, смеёшься надо мной? – Его голос утонул в шипении телевизора. – ...человек, который столько месяцев водил всех за нос, – журналистка развела руками, изображая искреннее недоумение. – Мы же понимаем, в чём проблема? Пусть он не убийца, но разве он не злодей наравне с JDH? – Сука! Лололошка вскочил с дивана. Телевизор зашатался, пульт упал на пол, разлетевшись на куски. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, глядя на экран, где женщина с идеальной укладкой продолжала свою охоту. – Я не виновен! – закричал Лололошка пустоте комнаты. – Ты ничего не знаешь! Ты... Он осёкся. Потому что понял: её слова не имели значения. Её слова были просто словами. Она не знала правды. Она не знала ничего о том, что было между ними. Но они работали. Эти слова работали – въедались под кожу, отравляли ту самую хрупкую надежду, которая только начала пробиваться. А что, если она права? Мысль пришла откуда-то из тёмного угла сознания, где прятались все его страхи. Что, если это ещё одна игра? Что, если он специально делает это заявление, чтобы... – НЕТ! – Лололошка ударил кулаком по стене, не чувствуя боли. – НЕТ, ЗАТКНИСЬ! Он схватил телевизор, готовый швырнуть его на пол, разбить вдребезги, чтобы не видеть, не слышать, не думать. Но замер. По щекам вновь катились слёзы. Лололошка стоял посреди комнаты, глядя на экран. В груди клокотала такая смесь чувств, что он не мог их различить. Надежда. Злость. Боль. Страх. Любовь. Ненависть. Всё смешалось в один вязкий, горячий ком, который душил его, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть. – Ты... – прошептал он, глядя на экран, где лицо Джона сменилось заставкой новостей. – Ты... зачем? Зачем ты это сделал? Что мне теперь... что мне с этим делать? Он рухнул обратно на диван, закрыв лицо руками. Внутри всё кипело. Злость на эту журналистку, на JDH, на всю эту систему, которая не может просто поверить, которая всегда ищет подвох, которая... Злость на себя. Потому что он усомнился. Потому что он позволил этим словам посеять сомнение. Потому что он не знал, что делать дальше. – Почему всё так сложно? – спросил он пустоту, но пустота не ответила. Только телевизор продолжал вещать, и ведущие обсуждали сенсационное заявление, и эксперты спорили, можно ли верить человеку, который работал на JDH. А Лололошка сидел на старом диване, в затхлой квартире на окраине города, и не знал, верить ли ему. Снова. И это было хуже всего.