Падшая Искра

Тишина в спальне была неестественной. Ни привычного гула города за окнами, ни дыхания ветра — только тяжелое, сбивчивое присутствие двоих под толстым одеялом. Лололошка, а точнее его тело, явно не хотело просыпаться: веки не слушались, суставы ломило, а в висках пульсировало тупым, давящим ритмом, словно кто-то изнутри бил кувалдой по черепу. Каждый удар отдавался в зубах, в глазах, в самом позвоночнике. Но было тепло. Тепло, которое пахло знакомым гелем для душа и чем-то неуловимо родным, чем-то таким, от чего хотелось зажмуриться еще сильнее и никогда не просыпаться. Никогда не возвращаться в реальность. — Искорка? — Голос прозвучал слишком нежно. Слишком правильно, словно каждое слово было отточено годами репетиций. — Всё в порядке? Лололошка с трудом разлепил ресницы. Панорамные окна заливали комнату молочным предрассветным светом, и сначала он увидел только потолок – белый, гладкий, успокаивающий. Тепло шевельнулось, заслонило собой свет, сердце пропустило удар. На него смотрели янтарные глаза. В них плясала привычная, чуть наглая искра, губы изогнулись в знакомой улыбке — той самой, от которой у Искры всегда подкашивались колени. — Джон? — выдохнул он, не веря себе. Вся ненависть, вся горечь, все ночные крики в пустоту — всё исчезло в одно мгновение, смытое этим взглядом. — Ну, а кто же ещё, глупый? — нежно протянул злодей, проводя ладонью по его груди. Жест собственнический, такой настоящий, что Лололошка почувствовал, как к горлу подступает ком — колючий, готовый разорваться рыданием. — Джон, — повторил он, уже смелее. Пальцы сами потянулись к бледному лицу, коснулись скулы — кожа не рассыпалась, не исчезла, не превратилась в миллион обжигающих атомов, как это бывало во снах. Тёплая, живая, настоящая до дрожи в кончиках пальцев. — Джонни... — Да что с тобой? — Искра притянул его к себе, сжал в цепких объятиях, уткнулся носом в макушку. Сердце билось где-то рядом, сильное, ровное, живое. — Лололошкааа... — Прости, прости... Дай мне время, — прошептал герой в ответ, вдыхая аромат чистой кожи, свежего полотенца, и чего-то до одури домашнего. Запах, от которого хотелось плакать. Его рука скользнула по спине, поглаживая, не желая отпускать, не желая верить, что это реальность. Пальцы наткнулись на что-то липкое. Мокрое. Тёплое. Лололошка замер. Время остановилось — не замедлилось, не растянулось, а именно остановилось. Медленно, очень медленно, словно боясь подтверждения, он оторвался от объятий и поднял ладонь. Красные пятна расползались по подушечкам пальцев, затекали в ложбинки между ними, пачкали постель. Кровь. Настоящая, тёплая, с металлическим запахом, который вдруг ударил в ноздри. Он перевёл взгляд на спину Джона — сквозь тонкую пижаму проступали алые полосы, тонкие, как паутина, но их становилось всё больше. Они росли, ветвились, заливали ткань. — Джон... — голос дрогнул, сорвался на шепот. В горле пересохло так, что каждое слово давалось с трудом. — У тебя... кровь... Свет за окнами будто потускнел. Или это в глазах потемнело? Нежные полутона спальни вдруг стали серыми, резкими, стены словно сдвинулись ближе, воздух потяжелел, напитываясь чем-то липким, удушающим. — Ну конечно! — Голос Джона изменился. В нём появилась хрипотца, влажный, булькающий призвук, словно он говорил сквозь густую жидкость. Лололошка медленно поднял глаза. Мир разлетелся вдребезги. Изо рта Джона текла кровь. Тёмная, густая, она срывалась с подбородка крупными каплями на простыню, застывала в уголках губ, но хуже всего была улыбка. Безумная, растянутая до ушей, обнажающая дёсны. В ней не было ни капли прежней нежности. Только голод. Только ярость. Только та животная злоба, которую Искра почти не видел. — ТЫ БЛЯТЬ В ЭТОМ ВИНОВЕН! — прошипел JDH, набрасываясь и сжимая шею. Пальцы впились в горло — не просто сжали, а вцепились, будто хотели прорвать кожу, добраться до артерий. — ТЫ! Ты оставил меня там! Слышишь?! — Нет... — Лололошка пытался оторвать руки, сопротивляться собственному удушению, но силы уходили вместе с воздухом. — Джон, я, я не... Искра зажмурился. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Все внутри кричало, что это неправда, что это сон, но тепло от только что закончившихся объятий ещё не остыло на его рёбрах. Оно было слишком настоящим. Слишком. Лололошка хотел закричать, но вместо этого услышал свой же голос, спокойный и отстраненный, будто со стороны: — Прости.

***

Он проснулся в холодном поту, полулежа на старой постели. Сознание возвращалось медленно, тягуче, сопровождаясь всё той же головной болью и ломотой во всём теле. Они пробивались сквозь пелену забытья острыми, пульсирующими толчками. Потолок — серый, в трещинах, с тёмным пятном сырости в углу — смотрел на него равнодушно. Лололошка моргнул, веки прошлись наждачкой по воспаленным глазным яблокам. Каждый звук отдавался в висках, в затылке, в шее, заставляя почти не дышать, чтобы не спровоцировать следующий приступ. Сон. Всего лишь сон. Но почему тогда на языке до сих пор привкус крови? Почему горло саднит, будто его действительно сжимали? Почему сердце все еще колотится, как у загнанного зверя? Лололошка попытался сесть. Ошибка. Тело взбунтовалось мгновенно. Позвоночник прострелило острой болью, ребра отозвались глухой ноющей волной, мышцы затекли до состояния деревянных колод. Он замер на полпути, вцепившись в край дивана, и несколько минут просто дышал — часто, поверхностно, пережидая, пока спазм отпустит. Пот выступил на лбу, смешиваясь с той липкой испариной, что покрывала всё тело. Руки дрожали. Он посмотрел на них — пальцы распухли, под ногтями чернела засохшая грязь. Он уже не помнит, когда последний раз следил за состоянием своего тела. Или вообще следил хоть за чем-то, кроме собственного продолжения жизни. Еда, вода, сон — всё стало механическим, лишенным смысла. Просто действия, которые нужно выполнить, чтобы не подохнуть. Он свернулся обратно на диване, скрючившись, в той же мокрой кофте, в которой заснул. Ткань высохла, но стала жёсткой, противной, въелась в кожу, напоминая о том, как он метался во сне. Пружины дивана впивались в бок, напоминая о себе с каждым вдохом. Физическая активность мгновенно была перечеркнута в списке дел. Сейчас уже привычная утренняя зарядка могла бы спровоцировать спазм похуже. Драться, бежать, куда-то рваться — всё под запретом. Тело требовало покоя, требовало времени, чтобы зализать хотя бы самые глубокие раны. Но голос внутри звучал так, словно он уговаривал себя не делать чего-то большего. Не рваться туда, откуда его вышвырнули. Не искать встречи. Не верить. Никогда больше не верить. Лололошка с трудом перевернулся на спину. В комнате серо — шторы он не закрывал, и мутный свет пасмурного утра пробивался сквозь грязное окно, окрашивая всё в болезненно-желтые тона. Цвет увядания, цвет смерти, которая пока не решается зайти, но уже топчется на пороге. Где-то за стеной капала вода. Размеренно. Бесконечно. Как секундная стрелка часов, которые отсчитывают последние минуты. Ему нужно было отвлечься. Взгляд упал на телевизор. Он валялся на боку — Лололошка не помнит, скинул ли его вчера или так и оставил после того, как... после новостей. Он протянул руку, нащупал корпус, поставил аппарат на место. Пальцы плохо слушались, кнопка включения никак не поддавалась — слишком маленькая, слишком скользкая, слишком похожая на спусковой крючок. Телевизор зашипел. Экран замерцал, покрылся рябью, будто старый кинопроектор, потом картинка сфокусировалась. — ...экстренное заявление, — голос ведущего звучал торжественно, как на параде. — Герои выступили с официальным обращением по поводу ситуации, связанной с так называемым «Искрой». Лололошка замер. На экране сменилась картинка. Пресс-центр, знакомый по старым временам — стерильно-белые стены, логотипы спонсоров на заднем плане, ряды микрофонов, похожие на стаю металлических птиц, готовых клюнуть. За трибуной стоял тот, кого Лололошка знал слишком хорошо. Героиня в ярких одеяниях южных стран с золотыми нашивками — та, ради кого Ло всегда старался, ради чьей улыбки готов был на всё. Рядом — девушка в белом практичном комбинезоне, Искра уже смутно помнил её имя. И посередине воцарился он, крылатый герой в фиолетово-черном костюме, тот, кто оставил на лице Искры доказательство несуществующей вины. — Мы вынуждены обратиться к общественности в связи с недавними событиями, — голос Джодаха поставленный, уверенный, глубокий, каждое слово отчеканено, — Личность, известная как Искра, долгое время скрывалась под прикрытием JDH, участвуя в противозаконной деятельности. Лололошка сжал пальцами край дивана. Ткань затрещала под пальцами — ещё немного, и она порвётся. — Этот человек обладает опасными способностями, а именно создание порталов, — Он сделал паузу, обводя взглядом камеры. В этом взгляде было что-то хищное, оценивающее. — В свете последних заявлений мы хотим прояснить нашу позицию. Он наклонился вперёд, его лицо заполнило полэкрана. — Искра представляет угрозу. Его способности нестабильны, его мотивы не ясны, а его связь с JDH вызывает серьёзные вопросы. Мы не можем игнорировать тот факт, что он добровольно участвовал в операциях, которые привели к... — Добровольно?! — голос Лололошки сорвался на хрип. — Добровольно?! Он хотел закричать, но горло сжало спазмом, и вместо крика вырвался сдавленный, утробный звук — не то рык, не то всхлип, не то вой раненого зверя. — ...поэтому наша позиция остается неизменной, — продолжал Джодах, — Искра должен быть задержан для дачи показаний. Мы призываем его сдаться добровольно, чтобы избежать... Лололошка уже не слушал. В ушах шумело, перед глазами плыли красные круги. Добровольно. Угроза. Задержан. Они говорили о нём, как о злодее, которого нужно поймать. Как о вещи, которая мешает. Как о мусоре, который пора выбросить. — Я хочу обратиться к тому, кто смотрит это сейчас, — мужчина положил руки на деревянную стойку, нагибаясь к камере. Глаза — холодные, безжалостные — смотрели прямо в душу. — Падший. Или какое имя ты выбрал для себя? Лололошка вцепился в диван так, что ткань затрещала еще громче. — Я видел выступление. Или то, что от него осталось, — Джодах усмехнулся, в усмешке сохранилось что-то... знакомое. Слишком знакомое, — Ты думал, что ложь освободит тебя? Он покачал головой. — Ты наивен. Всегда был наивен. — Джодах подался вперёд, глаза — спокойные, уверенные — смотрели прямо в камеру. Прямо на Лололошку. — Я не верю тебе. Ни единому слову. Ты думаешь, что можешь переписать историю? Сделать из себя жертву, а из нас — злодеев? Он рассмеялся. Коротко, сухо. — Это не сработает. Ты опасен, нестабилен. И все твои слова — просто попытка оправдаться. Будто кто-либо в этом городе поверит, что сам JDH станет защищать прислугу. — Он выдохнул, — Уж не знаю, как ты на него повлиял, но ты нарушил слишком много законов, чтобы тебя спасла подобная "правда". Лололошка сидел, не двигаясь. Внутри него что-то ломалось. С хрустом, с треском, с противным звуком рвущейся ткани. Что-то, что держало его на плаву всю эту неделю. Что-то, во что он продолжал верить, даже когда всё вокруг кричало, что вера — это глупость. Экран погас — телевизор переключился на рекламу, залив комнату жизнерадостными джинглами и улыбчивыми лицами, предлагающими купить средство для мытья посуды. Белые зубы. Идеальная кожа. Счастливые глаза. Всё то, чего у него больше никогда не будет. Лололошка смотрел на него пустыми глазами. А потом внутри него что-то лопнуло. — НЕТ! Крик вырвался из груди, раздирая горло. Он вскочил с дивана — и тут же рухнул обратно, ноги не держали, но это уже не имело значения. Он бил кулаками по дивану, по стене, по своим ногам, не чувствуя боли. Костяшки трещали, кожа на них лопалась, но он не останавливался. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Слезы хлынули из глаз — не те, тихие, которые он позволял себе ночью, а дикие, истеричные, застилающие всё вокруг. Они текли по щекам, смешиваясь с потом, заливаясь в рот — соленые, горькие, как вся его жизнь. — НЕ ВЕРЮ?! — заорал он в потолок. — ТЫ НЕ ВЕРИШЬ МНЕ?! Он схватил подушку, вцепился в неё, рвал, пытался разорвать, но пальцы не слушались, и это бессилие было хуже всего. Хуже пули. Хуже предательства. Хуже смерти. — Я ГОВОРИЛ ПРАВДУ! Я ЖЕ ПРОСИЛ ТЕБЯ ДАТЬ МНЕ ВСЁ ОБЪЯСНИТЬ! Голос сорвался на вой. Он сжался в комок, обхватив голову руками. — Почему, — шептал он сквозь рыдания, — За что ты так со мной?! В груди разрастался пожар. Жар поднимался от живота к горлу, к глазам, к вискам, давил изнутри, требовал выхода. Воздух в комнате стал тяжёлым, спертым, каждое дыхание давалось с трудом, будто он дышал не воздухом, а расплавленным свинцом. — Я не... я просто хотел... — слова путались, терялись в рыданиях, разбивались о комок в горле. — Я же хотел доказать... Он ударил себя ладонью по голове. Раз. Второй. Третий. По лицу, по вискам, по затылку — лишь бы заглушить ту боль, что разрывала изнутри. — Сука! Сука! СУКА! В ушах зашумело. Сначала тихо, потом громче, потом — оглушающий рёв, как будто рядом взлетал самолёт. Комната начала расплываться, краски смешивались, предметы теряли четкость, превращаясь в одно большое кроваво-серое пятно. Лололошка поднял голову. Воздух вокруг него искрился. Нет. Не воздух. Пространство. Тонкие, едва заметные нити тянулись от его плеч, от рук, от головы, пачкая стены, пол, потолок. Они дрожали, пульсировали в такт его дыханию, в такт его бешеному сердцу, в такт той агонии, что раздирала его на части. — Нет, — прошептал он, поняв, что происходит. — Нет, только не сейчас. Пожалуйста, только не... Он попытался вдохнуть глубже, успокоиться, взять себя в руки. Но истерика не отпускала. Она сжимала его горло, колотилась в груди, требовала выхода. А вместе с ней рвалось наружу то, что он пытался держать под контролем. Способность. Порталы. Вокруг него начали открываться маленькие разрывы — размером с кулак, с голову, с половину стены. В них виднелись чужие комнаты, чужие улицы, куски неба, куски темноты, куски чужих жизней, в которых у него не было места. Они открывались и закрывались с хлопками, как мыльные пузыри, каждый раз выбрасывая порывы холодного или горячего воздуха, запахи чужой еды, чужого счастья, чужой, нормальной жизни. — Стоп, — Лололошка сжал голову руками, пытаясь унять дрожь. — Стоп, пожалуйста, стоп. Но порталы не слушались. Один, самый большой, разверзся прямо перед ним — чёрная дыра, ведущая в никуда. Втянула в себя воздух, бумажки, пыль. Потянула его. Лололошка рванулся назад, вцепился в спинку дивана, но пространство уже поддалось. Комната дёрнулась, качнулась, и он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мир перевернулся. Вспышка. Темнота.

***

Он приземлился на четвереньки, больно ударившись коленями о твёрдую поверхность. Боль прострелила от коленей до позвоночника, заставив закусить губу до крови. Лололошка поднял голову. Вторая комната квартиры. Маленькое, тесное помещение, без окон. Стены — голый бетон, холодный, равнодушный, как лица героев на экране. Единственный источник света — тусклая лампочка под потолком, которая мерцала, как умирающий светлячок, как его собственная жизнь. Он перевёл дыхание. Истерика отпускала, оставляя после себя пустоту и дрожь во всём теле. Пустоту такую огромную, что в ней можно было утонуть. Портал за спиной схлопнулся с тихим всхлипом — звук был похож на вздох облегчения. Или сожаления. Хорошо, теперь есть шанс успокоиться. Ему повезло. Было бы хуже, если бы портал открылся куда-нибудь ещё, например, в чёрную дыру или в сердце океана. Или прямо в полицейский участок. Лололошка вдыхал воздух так, будто у него нехватка кислорода. Прохлада остужала тело, но этого было мало — тревога перекрывала доступ, заставляя задыхаться. Ладонь упала на грудь, сжимая кофту. Грудь судорожно вздымалась, это нужно прекратить. Иначе он просто потеряет сознание, и кто знает, что откроется в его отсутствие. Он использовал это уже... Не важно, когда-то это ему помогло, значит, и сейчас есть возможность. Вдох. Выдох. Задержка. Вдох. Выдох. Задержка. Вдох. Выдох. Задержка. Бронхи понемногу расширялись, позволяя вбирать побольше воздуха. Лёгкие наполнялись, с каждым разом всё легче и свободнее. Мысли бросались в разные стороны по головному отделу, стараясь избегать триггеров. Ему они больше не нужны. Пусть сердце до сих пор болит от мыслей о ярко-синих волосах и клетчатом галстуке. Пусть. Боль — это просто химия. Просто реакция организма на раздражитель. Он справится. Лололошка закрыл глаза, прижался спиной к холодной стене и просто дышал. Бетон холодил спину даже через кофту, и это было хорошо — это отвлекало, давало хоть какую-то точку опоры. Тишина обволакивала, давила на уши, но она же и успокаивала. Здесь не было новостей и холодных голосов. Не было мерзких людей, готовых растерзать его словами. Он был один. Теперь он всегда был один. Искра сделал глубокий вдох, наконец отпуская руку от груди и открывая глаза. Искорки в материи потухли, опадая яркими блёстками на руки героя — красиво, почти волшебно, если забыть, что это признак того, что он теряет контроль. Порталы перестали поддаваться, а значит, скоро всё может стать ещё хуже. Они будут открываться сами, в любой момент, в любом месте. И однажды он может кого-то убить. Не специально. Случайно. И теперь клеймо закрепленное на нем будет правдой. Пускай его переполняет злоба на всё в округе, но он всё ещё не хочет никому вредить. — И что мне делать? — прошептал он в тишину облезлой квартиры.

***

Работа у Лололошки появилась уже давно. Он тогда выдумал имя, не моргнув глазом, и попросился на склад — только в ночь. Хозяин, мужик с заплывшим жирком и вечно испуганными глазами, не хотел отдавать больше сотни в неделю, поэтому взял героя без документов и с большой радостью — кому нужны вопросы, когда рабочие руки такие дешевые? Ночь теперь казалась не карой, а милостью: утром слишком много глаз, слишком много чужих мыслей и переживаний, которые липнут к коже, как смола. А вот вымотать себя за смену до звона в суставах и прийти спать под утро — в этом была своя, почти сладкая логика. Истощение — лучший наркоз. В очередной раз, когда Лололошка продрал глаза после почти спокойной дремы (сны ему больше не снились, они ушли вместе с чувством защищенности, исчезли, как будто их никогда и не было), желудок взвыл. Не заскулил, а именно взвыл — низко, требовательно, с такой болью, будто кто-то скручивал внутренности в мокрую тряпку и выжимал их. Еда почти закончилась. Бутылка воды на две трети пуста, пара яиц тускло поблескивает скорлупой — они не радовали. Значит, грозило самое страшное: выйти в социум.

***

Метро в два часа ночи — это отдельный вид боли. Пахнет озоном, жареными луковыми кольцами с уличной забегаловки и чьим-то отчаянием. Искра спускается по лестнице, стараясь ступать так, чтобы подошвы кроссовок не скрипели на мокрых ступенях. Каждый шаг как по стеклу. Капюшон натянут до бровей, под ним чёрная медицинская маска, которую он купил три дня назад в круглосуточной аптеке, потратив последние монеты. Маска скрывает половину лица, но не скрывает глаз. Глаза — это проблема. Он знает. В них больше нет прежнего блеска. Только усталая красная сетка сосудов на белках да эта проклятая искра. Энергия, которая не гаснет, даже когда он хочет просто выключиться. Кажется, Джон рассказывал что-то о ней... Плевать. Он врал. Скорее всего, врал. На платформе людно. Ночное метро живет своей странной жизнью: пара подростков в худи гоняют банку из-под колы ногами, усталый рабочий в оранжевом жилете дремлет на скамейке, две женщины о чём-то шепчутся. И охранник. Молодой, с квадратной челюстью, в форме транзитной полиции. Он стоит у колонны, рассеянно листая что-то в телефоне. Искра чувствует, как напрягаются мышцы спины. Сердце начинает биться быстрее, глухо, тяжело, как кувалда по ребрам. Спокойно. Ты один из сотни. Просто парень в капюшоне. Их тысячи. Поезд приходит ровно через минуту. Двери открываются с усталым вздохом пневматики. Вагон почти полный, люди разъезжаются после вечерних смен, кто-то едет в центр за ночной дозой адреналина, кто-то просто спит, прислонившись к грязному пластику. Лололошка скользит вдоль поручней, избегая зрительного контакта. Не смотреть. Не дышать. Не существовать. Он видит свободное место. Там, у окна, на двухместной скамейке сидит женщина лет тридцати с небольшим. У неё усталое, но доброе лицо, темные круги под глазами, такие же, как у него. На коленях у неё спит мальчик лет пяти, в куртке с динозавром на молнии. Голова ребёнка безвольно свесилась набок, рот приоткрыт, маленькие пальцы сжимают край её пальто. Женщина прижимает к себе сына, как щит. Одно место рядом с ними свободно. Искра делает глубокий вдох. Вкус металла во рту это от страха, липкого, холодного, который скользит по позвоночнику, как змея. Он садится. Пластик сиденья холодный даже через джинсы. Он сжимается в комок, стараясь занимать как можно меньше места. Взгляд в пол. Не смотреть на людей. Не дышать слишком громко. Не делать резких движений. Шум поезда кажется оглушительным, стук колёс, объявление станций механическим женским голосом, чей-то кашель в конце вагона. Каждый звук как удар молотом по вискам. Минута тишины. Потом мальчик просыпается. Это происходит медленно: сначала вздрагивают ресницы, потом ребенок трет глаза кулачком, потом зевает — широко, по-детски, нисколько не стесняясь. И замирает. Его взгляд натыкается на Искру. В маленьких глазах нет страха. Нет узнавания. Нет той животной опаски, которую он привык видеть. Есть только то чистое, пугающе прямое детское любопытство, которое не знает границ и приличий. Мальчик смотрит на капюшон, на маску, на сгорбленные плечи незнакомца. Искра замечает этот взгляд краем сознания. Не здесь. Только не здесь. Он не двигается. Пальцы сжимают край кофты так, что костяшки белеют. В груди разрастается холодная пустота такая же, как в той второй комнате. Как в его душе. Мальчик вдруг улыбается. Беззубой, щербатой улыбкой, которая могла бы растопить сердце каменного великана. — Мама, смотри, — шепчет он громким шёпотом. — У него глазик сверкает. Как звёздочка. Как у супергероя. Сердце Искры пропустило удар. Супергерой. Если бы этот малыш знал. Женщина поднимает голову. Она смотрит на Лололошку. Долго. Пристально. Её глаза расширяются сначала от любопытства, потом от чего-то другого. Страх. Чистый, первобытный страх матери, которая чувствует опасность для своего детёныша. Она не знает, кто он. Но материнский инстинкт — самая древняя в мире система раннего оповещения. Что-то в его позе, в том, как он прячет лицо, в том, как его руки дрожат, в том, как он сжимается в комок, стараясь исчезнуть. Всё подаёт знаки опасности. Она резко притягивает мальчика к себе, сажает на колени, спиной к Искре. — Тихо, Дэнни. Не оборачивайся, — шепчет она так тихо, что мальчик почти не слышит, но слышит Искра. Маленькие пальцы упираются в её грудь, ребенок пытается вывернуться, что-то возмущенно лепечет: — Но мама, он крутой, у него искорка. Женщина смотрит через плечо на мужчину, сидящего через проход видимо, мужа. Короткий, резкий взгляд. Кивок в сторону Искры. Паническое движение губ. Мужчина поднимается. Крупный, с руками рабочего, натруженными, сильными, привыкшими к тяжестям. Он сжимает поручень так, будто готов ударить. Женщина уже подхватывает ребёнка, рюкзак, пакет с вещами. Все трое одно движение, одна паника, одно желание: убраться подальше от этого человека с искрящимся глазом. Лололошка видит это. Видит, как они боятся. И что-то внутри него ломается. Не первый раз. Просто очередной осколок откалывается от того, что раньше называлось душой. Скоро от неё ничего не останется. Он хочет сказать: «Я не причиню вам вреда». Он хочет сказать: «Я сам боюсь сильнее, чем вы». Он хочет сказать: «Пожалуйста, не надо, я просто хочу доехать до своей остановки». Он много чего хочет сказать. Но он не говорит ничего. Вместо этого, когда женщина уже делает шаг в сторону двери, он медленно, очень медленно, так, чтобы не напугать еще больше, поднимает руку. Ладонь открыта. Пальцы расслаблены. Жест капитуляции. Они вздрагивают. Женщина прижимает к себе ребёнка, мужчина делает шаг вперёд, заслоняя семью своим телом. — Сидите, — говорит Лололошка. Шёпот едва слышен за грохотом колёс. Усталый. Разбитый. Безжизненный, как голос с того света. — Моя остановка. Он поднимается. Капюшон глубже на лицо. Он не смотрит на них — не может смотреть на страх в глазах ребёнка, который ещё минуту назад видел в нём супергероя. Не может видеть, как рушатся детские мечты. Поезд замедляется. Объявляют станцию. Двери открываются с тем же усталым вздохом. Искра выходит на платформу. Сзади, в вагоне, слышен голос мальчика — возмущенный, громкий, детский в своей правоте: — Но мама, он ушёл! Он настоящий герой, я видел! У него глазик светился! Женщина ничего не отвечает. Двери закрываются. Поезд уезжает, унося с собой тепло, свет, чужую жизнь, в которой Искре нет места. Искра остаётся один на платформе. Холодный ветер подземки треплет край капюшона, забирается под одежду, леденит кожу. Он стоит неподвижно несколько секунд. Потом трёт глаз, там, где искорка пульсирует вместо зрачка. — Герой, — шепчет он сам себе с горькой усмешкой, от которой хочется выть. — Если бы ты знал, малыш. Если бы ты знал.

***

Дождь лил как из ведра. Хлестал под таким бешеным углом, словно сам город пытался смыть с себя прокаженного, названного убийцей. Кроссовки промокли насквозь ещё два квартала назад, вода хлюпала в них при каждом шаге, но он давно перестал замечать холод. Ноги просто несли его вперед на автомате, как заводные, как у механической куклы, у которой сломали пульт управления. Экран телефона мигал тревожными цифрами: 2:47 am. Тень от капюшона нависла над переносицей, превращая лицо в бледный полумесяц под мёртвым светом неоновой вывески «24/7». Остекленевшие глаза смотрели сквозь витрину на ряды чипсов и пива, на яркие упаковки, обещающие счастье за пару долларов. Он был морально не готов что-то в себя впихнуть, желудок скручивало при одной мысли о еде, и казалось, любой кусок выйдет наружу так же стремительно, как и зайдёт. Но тело требовало калорий с животной настойчивостью, а инстинкт самосохранения твердил ледяным шепотом: Ты ещё жив. Значит, ешь. Щелчок. Дверь открылась с жалобным писком датчика движения, звук, похожий на крик раненой птицы. Внутри было тепло и до тошноты светло. Лампы дневного света гудели на частоте, от которой привычно начинала болеть голова: низко, вязко, будто кто-то сверлил затылок изнутри тупой дрелью. Воздух пропах дешевым кофе, табаком и едким дезинфектором – запах всех круглосуточных магазинов мира, запах бессонницы и одиночества. В магазине не было ни души. Только кассирша — женщина лет пятидесяти с уставшими глазами и азиатскими чертами лица — лениво листала глянец за стойкой из пуленепробиваемого стекла. Искра двигался вдоль стеллажей бесшумно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Он мог бы просто взять продукты и телепортироваться с ними на выход. Но вспышка искр в трёх метрах от камеры — это смертный приговор. Привлекать внимание сейчас было смерти подобно. Он положил в корзину две банки тунца, упаковку риса быстрого приготовления, бутылку воды и пару огурцов. Руки дрожали. Не от страха — от глухого, всепоглощающего истощения, когда мышцы работают на одной силе воле, а каждая клетка кричит. — Сэр? — голос кассирши прозвучал мягко, с лёгким, певучим акцентом. Он замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, разорвать грудную клетку и убежать. — Мы закрываемся через десять минут, — добавила она равнодушно, возвращаясь к журналу. Она его не узнала. Конечно, не узнала. Пусть его лицо и непрерывно маячило в новостях первые несколько недель, но потом появлялось лишь раз в день, коротким напоминанием об опасном «убийце на свободе». Он помнил тот заголовок. Помнил фотографии и видео. Помнил, как его душили собственные слёзы, когда он впервые увидел себя на экране. О, JDH определённо улыбался своей ядовитой улыбкой, когда снимал то “доказательство”. Искра медленно выдохнул. Сквозь сжатые зубы, стараясь не шуметь. Спокойно. Ты просто безликий парень в капюшоне. Их тысячи. Он выложил товары на ленту транспортера. Касса мерно зажужжала, сканируя штрих-коды. Он протянул наличные: несколько смятых, пропитанных влагой долларов. Кассирша посмотрела на его руки. Точнее — на шрамы. Мелкие, рваные, но заметные при свете. Те, что оставили ему карьера героя и время подмастерья у злодея: перепонки между пальцами, тыльная сторона ладони, запястья. Её глаза сузились. Она медленно перевела взгляд на экран под стойкой — туда, где бегущей строкой ползли ориентировки. Искра увидел, как ее зрачки расширились. Вот оно. — Сдачи не надо, — сказал он глухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, как у любого полуночного покупателя. Но в горле пересохло, и голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Хорошего вечера. Он забрал пакет. Сделал шаг назад. — Сэр… — её голос дрогнул. Рука медленно, очень медленно поползла под прилавок. Туда, где, он точно знал, была тревожная кнопка — гладкая, холодная, спасительная для неё и смертельная для него. — Не могли бы вы… снять капюшон? Он посмотрел на неё. В его глазах не было злобы — хотя хотелось кричать. Не было ненависти — хотя горечь разъедала изнутри. Только усталость. Огромная, всепоглощающая усталость человека, который уже слишком много раз слышал этот вопрос. Который знает, что будет дальше, потому что это происходило всегда. Всегда. — Прошу вас, — прошептал он. — Не надо. Сирена ворвалась в ночь как лезвие: резко, на высокой ноте, разрезая тишину на кровавые лоскуты. Искра не побежал. Он выпал из реальности. Мешок с продуктами в одной руке, пространство в другой — он сложил расстояние в гармошку, схлопнул его, и сделал шаг в разрыв. Вспышка боли в висках ударила так, будто кто-то вогнал раскаленную спицу под череп: телепортация без подготовки всегда отдаёт мигренью. Но это было лучше, чем пуля. Он материализовался на крыше соседнего здания. Дождь тут же хлестнул по лицу, смешиваясь с выступившим потом, заливая глаза, мешая смотреть. Внизу, у входа в магазин, завизжали шины: два черных внедорожника без опознавательных знаков блокировали выезд. Из них, как муравьи из потревоженного муравейника, высыпали люди в бронежилетах — не полиция. Частники. Охотники за головами. Или агенты, присланные государством. Разницы не было. Все они хотели одного: его голову. — Визуально подтверждён! Цель на крыше! — прорвало рацию, и кто-то ткнул в его сторону ослепительным фонарём. Свет ударил в глаза, выжигая сетчатку. Искра пригнулся. Три выстрела — пули легли веером в полуметре, высекая искры из мокрого бетона, и осколки больно хлестнули по щеке, оставляя кровавые царапины. Они не хотели убивать. Пока. Но если будет сопротивляться — могут. Всегда могут. Бежать. Бежать. Бежать. Он нырнул вниз с карниза — не падая, а растворяясь в воздухе за миллисекунду до того, как снайперская винтовка на соседней крыше успела взять его на прицел. Вынырнул на уровне четвёртого этажа, в переулке, полном мусорных баков, где пахло тухлой водой и гниющими отходами. Ноги скользнули по мокрому асфальту — он едва удержался. Пакет жалобно треснул, и он прижал хлипкий пластик к груди, чувствуя, как банки врезаются в рёбра. Не останавливаться. Позади загрохотал топот. Тяжёлый, слаженный, как у стаи. У них были тактик-фонари, тепловизоры, а может, даже свой телепортатор в команде. Им было плевать на ночь. Им было плевать на дождь. Им заплатят. Искра вылетел на оживленную улицу. Фары такси, вопли клаксонов, яркие вывески — он мчался наискосок через поток машин, перепрыгивая лужи, не глядя по сторонам. Кто-то бил по тормозам, кто-то орал ему вслед матом. Он не слышал. В ушах шумела кровь, и только одна мысль пульсировала в такт сердцу: БЕГИ! Сзади снова стреляли. Пуля прошила плечо — скользящее, по касательной, но этого хватило, чтобы мир на секунду выцвел до белого. Боль пришла не сразу: сначала он почувствовал толчок, а потом горячая волна разлилась по руке, и рука стала чужой, тяжелой, налитой свинцом. Искра закусил губу до соленой крови и снова телепортировался. Но теперь пространство не подчинилось. Рывок вышел коротким, всего на два квартала, и он упал на колени прямо посреди улицы, больно ударившись коленной чашечкой об асфальт. Туристы шарахнулись от него — мокрый, в крови, с безумными глазами, с искрами, пляшущими вокруг головы. Огромные экраны светили в лицо рекламой колы и сотовых операторов: улыбающиеся люди, красивая жизнь, там, где его нет. Он поднял голову — и увидел себя на гигантском LED-экране. Свое лицо. Свои провалившиеся глаза. Свою маску, сбившуюся набок. Подпись: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ОСОБО ОПАСЕН». — Эй! Стоять! Голоса сзади. Вертолётный прожектор резанул по глазам, выжигая сетчатку. Искра медленно поднялся на ноги. Кровь текла по рукаву, смешиваясь с дождевой водой и капая с пальцев на асфальт. Капюшон сбился, лицо было открыто всем этим людям с айфонами, они уже наводили камеры, снимали, перешептывались, тыкали пальцами. Вот он, знаменитый Искра. Вот он, опасный преступник. Вот он, весь, как на ладони. Он закрыл глаза. На секунду. Там, за веками, была только тьма и стук собственного сердца. — Простите, — сказал он тихо, почти неслышно для них, для себя, для дождя. — Я просто хотел купить еды. И сделал шаг в пустоту. Он исчез за секунду до того, как чьи-то стальные пальцы сомкнулись на его шее. Город остался позади. Огни вытянулись в светящиеся линии, звуки сплющились в одну сплошную ноту, и осталась только тьма, боль и свист дождя в ушах.

***

Следующий прыжок выбросил его в квартиру, прямо к холодильнику, на линолеум, где он и решился на это безумие час назад. Руки дрожали теперь не от холода, а от запоздалого, разливающегося по телу страха: липкого, холодного, как могильная плита. В глазах всё размылось, и он не сразу понял, что это не дождь, у него текут слезы. Горячие, солёные, бессмысленные, как вся его жизнь. Желудок свело спазмом, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Капюшон упал на плечи. Плечо саднило, белая кофта пропиталась кровью и прилипла к телу. Но на лице сияла улыбка. Сначала он просто прыснул. Потом хихикнул, тихо, надрывно, как больной. А потом засмеялся. Громко, почти безумно, с мокрыми щеками и перекошенным ртом, с искрами, пляшущими вокруг головы. Но это был настоящий, искренний, счастливый смех. Он прижал к груди рваный пакет с продуктами, банки чудом не выпали, рис намок, но был цел. Он не остался голоден. И сейчас, воняя кровью и дождём, сидя на холодном полу собственной конуры, Искра чувствовал себя, наверное, самым богатым человеком в этом городе. Потому что у него была еда. И он был жив. И это уже было почти счастье.

***

Диван просел под ним. Пружины, вылезшие наружу, впивались в бедро, но Искра уже не чувствовал разницы между этой тупой болью и той, острой, что пульсировала в плече. Комната тонула в полумраке — единственный источник света, тусклая лампа под потолком, мигала через каждые несколько секунд, будто тоже умирала. Лололошка сидел, согнувшись, и смотрел на свою руку. Кровь уже не текла так сильно — запеклась, стянула кожу коричневой коркой, но края раны зияли влажным, живым мясом. Пахло железом и чем-то кислым, запах смешивался с застарелым запахом дивана — потом, временем и чем-то сладковато-гнилостным, от чего тошнило. Старая игла из какого-то набора, что он нашёл в ящике кухонного стола, поблескивала на свету. Ржавая? Нет, вроде чистая, но этого он не знал точно. Рядом на подлокотнике стояла бутылка водки, найденная под кухонной гарнитурой, пахнущая ацетоном. Искра налил водку на рану. Плечо дернулось само, он замер, кусая губу, чтобы не закричать. Жидкость шипела в ране, или это только казалось? Боль была такой чистой, такой понятной, такой настоящей, что на секунду перед глазами поплыли круги. Он вдел нитку. Руки дрожали. Первый прокол. Не думай. Просто делай. Кожа проткнулась с тошнотворным, влажным хрустом — он уже забыл, каково это. Нить тянулась за иглой, оставляя за собой кровавый след. Второй прокол. Третий. Лололошка работал медленно, шов получался кривым, слишком редким, слишком страшным, но какая разница? Это не косметология. Просто чтобы не истечь кровью и не подохнуть в затхлой однушке, где даже стены, кажется, его ненавидят. Водка на открытой ране жгла так, что слёзы наворачивались сами. Он не плакал. Нет. Просто глаза слезились. От боли. От усталости. От того, что нечем было обработать иглу, и где-то глубоко в голове голос, который он мог бы узнать из тысячи, шептал про заражение и последующую ампутацию. Искра тряхнул головой, отгоняя назойливые мысли. Тишина давила. Только гудение лампы, редкие капли дождя за окном и его собственное дыхание — хриплое, с присвистом. Странный звук. Будто в груди кто-то выл, но не он. Лололошка потянул нить, стягивая края раны. Кожа не подчинялась: скользкая, живая, она норовила разойтись снова. Искра потянул сильнее, и на секунду комната поплыла, завертелась как карусель. Не падать. Не падать. Он прислонился спиной к дивану, выпрямил плечо и замер, глядя в потолок. Лампочка мигнула еще раз, на секунду стало совсем темно. В этой темноте он услышал, как тикают часы на кухне. Каждый удар отдавался в виске. Игла замерла в пальцах. — Сиди смирно! — голос прозвучал тепло, слегка злостно, — Хочешь кровью истечь? Тёплый свет наполнял комнату, исходя от настольной аккуратной лампы. Комната пропахла коньяком и чем-то сладким, может, цитрусовыми духами, а может, это его собственный запах. Мягкий ковёр под ногами согревал ступни. Искра сидел на краю кровати, раздетый по пояс, а рядом он. Тот, чьё имя сейчас хотелось забыть, но оно въелось под кожу, въелось в кости, въелось в саму душу. Тот, чьи пальцы были такими нежными, когда они касались воспаленной раны. Эти руки знали, как сделать больно и как сделать легче. Они умели убивать и умели спасать. И Искра никогда не знал, каких рук коснётся в следующий миг. — Ну и кто теперь герой, а? — усмехнулся он, смачивая ватку чем-то спиртовым. — Полез на рожон, хотя я предупреждал. — Я не полез, — огрызнулся Искра без злости, без яда, просто по привычке. — Это случайно вышло... — У тебя всегда всё случайно, — мягкий укор, без тени осуждения. Пальцы легко, почти невесомо провели по краю раны, и Искра выдохнул — не от боли, от этого прикосновения. От того, как чужие пальцы могут быть такими родными. — Ладно. Не буду читать нотации. Терпи. Игла вошла в кожу без хруста, почти легко. Тёплое дыхание на шее заставляя кожу покрыться мурашками, волоски на затылке встали дыбом. — Какие у тебя красивые шрамы, — протянул он, проводя пальцем по старому рубцу на ключице. — Как карта. Я могу читать тебя как карту. — Не говори глупости. — А я серьёзно. Вот здесь — тот раз, когда ты упал с крыши. А здесь — наша первая… ну, назовём это стычкой. Искра засмеялся. Тихим, горловым смехом, от которого теплело в груди, от которого хотелось жить. — Ты называешь драку в центре Хемфорта стычкой? — А что это было? Свидание? Игла скользнула в следующий раз. Нить легла ровно, аккуратно, как будто тот всю жизнь только и делал, что зашивал людей. Он напевал что-то под нос, что-то, что посоветовал ему Лололошка. — Готово, — он завязал узел и поцеловал край повязки. Прямо губами, едва касаясь. — Будешь жить, герой. — Да вы мой спаситель! — сказал Лололошка театрально складывая руки. — Не стоит благодарности, – надменно пролепетал он. Лампочка мигнула в последний раз и погасла окончательно. Комната утонула в черноте. Только тусклый свет из окна — далекий фонарь, пробивающийся сквозь мокрое стекло, рисовал на стене неровный, дрожащий прямоугольник. Искра сидел на старом диване, сжимая в пальцах окровавленную иглу. Шов был готов. Кривой, страшный, но готовый. Он даже не помнит, как закончил. Память выбросила эти минуты, оставив только боль и пустоту. Тишина вернулась. Только теперь в ней что-то изменилось будто в комнате кто-то был. Будто чьё-то дыхание смешивалось с его собственным. Он сглотнул. Горло саднило. Слёзы пришли не сразу. Сначала ком в горле, тугой, как натянутая тетива, готовая лопнуть. Потом судорожный вздох, слишком глубокий, от которого заныло плечо, и новая волна боли накрыла с головой. А потом они просто потекли. Тихо, без всхлипов, без жалоб. Потекли по щекам, забираясь в уголки губ. Искра не вытирал их. Сидел, сжимая иглу в кулаке так, что острие впилось в ладонь, и смотрел в тёмный потолок. Губы сжались в тонкую линию — белую, почти прозрачную. Мысли поглощала ярость. Невыносимая, не сдерживаемая, горячая как расплавленный металл. Зубы заскрипели, челюсть свело судорогой. Но желание кричать или выть пропало — он слишком устал, слишком заебался думать о нём. – Блять.. – прошипел Искра, накрывая лицо ладонями. Ладони пахли кровью и водкой. Пальцы дрожали так, что игла выскользнула и упала на пол, тонкий звон металла показался оглушительным в этой давящей пустоте. Нога случайно наступила на пульт: старый, замусоленный, с потертыми кнопками. Телевизор взвизгнул динамиками, экран моргнул, заискрил по краям, изрядно настрадавшийся от всплесков способностей, и вдруг ожил. На экране высветилось лицо. Джона Дейви, сука, Харриса. Янтарные глаза смотрели прямо с экрана. Смотрели оттуда — спокойные, холодные, почти насмешливые. Искра почувствовал, как воздух выбило из легких. Как сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках дрожащих пальцев. – Да ты блять издеваешься надо мной.. – прошептал он во тьму, – Почему? Просто почему я не могу перестать о тебе думать? Он поднялся. Ноги не слушались, ватные, чужие, будто налитые свинцом. Подошёл к окну, уперся ладонью в холодное стекло. За окном — ночь, пустая, беззвездная. Отражение в стекле — чужое, разбитое, с опухшими глазами и трясущимися губами. – Ты предатель, – голос окреп, но в нём не осталось силы, – Ты врал мне. Использовал меня. Заставлял участвовать в своих делах. Тогда каким хуем я чувствую перед тобой вину?! Изображения сменяли друг друга. Крупный план. Профиль. Улыбка — та самая, кривая, полунасмешливая-полуискренняя, от которой у Искры всегда срывало крышу. – Почему я не могу послать тебя и вычеркнуть из своей гребанной жизни? – слова сочились ненавистью смешанной с отчаянием, – Но вместо этого я страдаю. Ведь думаю, что хочу тебя простить.. Чем ты мне мозги промыл, уёбок? Он медленно подошёл к телевизору. Ближе. Ещё ближе. Наклонился, уперся ладонями в тумбу, смотря в эти янтарные глаза. Изнутри поднималась тошнота — от ярости, от страха, от желания разбить экран и одновременно вжаться в него лицом, почувствовать хоть что-то настоящее. – Знаешь, что я сделаю? – прошептал он, почти касаясь губами экрана. – Я блять найду тебя. Найду, чтобы просто ещё раз посмотреть в твои сраные глаза. И с полностью чистой совестью высказать всё. Чтобы ты знал, что ты со мной сделал. И чтобы ты понёс карму за всё, что натворил. Динамики наконец заработали — резкий, неприятный треск, а потом голос. Чёткий, деловой, чужой. На экране появилось изображение небоскреба. Его небоскреба. Стекло и сталь. Очертания, которые Искра узнал бы из тысячи. Крыша, где он стоял плечом к плечу с тем, кого сейчас ненавидел. – Срочное включение, – четко проговаривала журналистка, держа в руках несколько бумаг. Лицо сосредоточенное, почти торжественное. – По нашим данным, компания "SJS Corporation" на самом деле всё это время была убежищем разыскиваемого преступника JDH. Лололошка замер. Колени подогнулись сами. Он опустился на пол, не чувствуя удара, подполз ближе к экрану. – Наши верные герои уже нагрянули с проверкой и встретили сопротивление, – продолжала журналистка. На экране мелькали кадры. Здание. Взрывы в округе — оранжевые вспышки, чёрный дым, визг сирен. Люди в форме бегут, кричат, падают. А на крыше — черная тень. Высокая, сутулая, с развевающимися волосами. Дилан. – Неужели это конец эпохи страха? – журналистка звучала почти радостно. Руки Искры дрожали. Дышать стало невозможно — грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Вся злость, вся ненависть, все крики в пустоту улетучились за одно мгновение. Он хотел злиться. Хотел злорадствовать. Хотел мстить — прийти, помочь бывшим друзьям, доказать, что он герой, что он не сломался, что они не правы. Но мысли гласили лишь одно. Он нуждался в помощи. Не Дилан. Не герои. Не жители. Джон. Джон там, наверху. Джон, который никогда не просил помощи. Джон, который улыбался, даже когда пули свистели над ухом. Джон, который предал, обманул, размазал его по стенке и которого Искра всё равно не мог бросить. – Нет.. – выдохнул он. Губы шевелились сами, без звука. – Нет. Нет. Нет! Он подорвался. Тело двигалось раньше, чем мозг успевал подумать. Подошёл к тумбочке, схватил бутылку водки — холодное стекло обожгло ладони. Игла, пальцы нашарили её вслепую. – Ты не пойдешь туда, Лололошка, – заговорил он вслух, будто уговаривая кого-то другого. Будто перед ним стоял прежний он — наивный, верящий, готовый умирать за тех, кто этого не заслуживал. – Он предал тебя и сейчас получает по заслугам! Искра прошёл на кухню. Поставил бутылку на стол. Иглу — рядом. Водка плеснулась в стакан, пролилась на столешницу. Руки дрожали так, что половина ушла мимо. – Ты же не мелкая сучка, чтобы бегать за ним! – голос сорвался на фальцет. – Ты взрослый мужчина! Ты найдёшь в себе силы справится с этим! Он поднял стакан, залпом выпил, не чувствуя вкуса. Только жжение в горле, только слёзы, которые снова желали потечь — от горечи, от спирта, от бессилия. Глаза упали на кухонную гарнитуру. На угол, где висела изрядно выцветшая бандана в клетку. Искра смотрел на неё. На выцветшую ткань. На пятна, которые уже не отстирать. Он не справится. Вероятно, он умрёт. Он умрёт. Он.. Умрёт? Тишина взорвалась внутри. Мысли — роем, осами, раскаленными углями. Если Искра останется здесь, то Джон умрёт, а он сам сгниет на этом диване, допьёт водку, зашьет новые раны и никогда, никогда больше не увидит эти янтарные глаза. А если пойдёт — хотя бы увидит. Хотя бы в последний раз. Хотя бы чтобы плюнуть в лицо. Хотя бы чтобы сказать: "Я здесь. Я всё ещё здесь, ублюдок" … – Блять.. – прошептал Искра, хватая ткань.