Сломленные

      Дождь назойливо стучал по крыше, в воздухе витал призрачный аромат кофе, которого вытеснял привычный коктейль из запаха оружейной смазки и вечной сырости. Я уставился на её запястье, где когда-то пульсировали чёрные корни погибели, а сейчас нет ничего, кроме тонкой, бледной кожи. Будто ночью в том разрушенном баре мне померещилось. Но это не так. Эта штука была настоящей, опасной, и сейчас живёт в девчонке. Прячется.       — Ладно, кошка. Моя очередь хозяйничать, – мой голос прозвучал жёстче, чем нужно, нарушая тем самым хрупкое перемирие, установившееся после завтрака. — Отвечай на вопросы. Это — единственный ключ к тому, как мне вытащить из тебя эту демоническую заразу, – я старался подбирать слова, когда увидел её, сидящую на краю дивана, укутанную в мою старую футболку. Хрупкая фарфоровая кукла, брошенная в помойку.       Её глаза, обычно пустые, метнулись в мою сторону. Она смотрела на меня пристально, не отрывая взгляда, пока руки были аккуратно сложены на коленях.       — Зачем? – ровный, монотонный голос без страха или злости. Пустой, как взгляд. — Я ведь даже не знаю, кто вы, и что сделаете, узнав обо всём.       Хороший вопрос. Чертовски хороший. Ставит условия, будто она — клиент, оценивающий риски перед подписанием контракта с демоном. Стоит дать должное её стойкости. Многие в её положении просто бы сдались.       — Я охотник, который прикончил твоего поклонника и в берлоге которого ты сейчас сидишь, а также тот, кому придётся выжечь из тебя демоническую мерзость, не превратив заодно в пепел. Без инфы мы оба в дерьме по уши, так что выкладывай.       В воздухе висело молчание, что было тяжелее свинцовых туч за окном. Она даже не моргнула, просто начала говорить монотонно плоско, будто читала инструкцию к микроволновке, а не рассказывала о том, как её мать, святая женщина, водила ребёнка на служение культу и Леонхарту, его божьему посланнику.       — Моя мать была его последовательницей. Она стала брать меня с собой на службу с тех пор, как мне исполнилось пять. Отцу говорила, что мы идём в женскую церковь. Печать… – она коснулась запястья, чуть опустив глаза. — …появилась в ночь ритуала. Мне было двенадцать. Он провёл ритуал, использовав мою кровь, а на утро мать забрала меня домой, чуть ли не неся на себе, потому что я не могла ходить из-за боли в животе, – она говорила так, словно пересказывает сюжет плохого сна. Эта отстранённость была хуже слёз. В моей голове щёлкнули обрывки из памяти о кровавых печатях, ритуалах привязки душ, жертвоприношениях невинности для усиления демонических пактов. Использование ребёнка было за гранью даже для самых подлых демонов.       Я вздохнул в попытке держать лицо каменной маской, но челюсть свело так, что заныли зубы.       — Отец? – я спросил резче, чем планировал. Сорвалось. — Он в курсе был?              Она смотрела на меня своим безжизненным, мёртвенно-спокойным взглядом, словно видела мою бурю внутри. Спустя минуту покачала головой в знак отрицания.       — Нет, – ответила коротко, словно заканчивая разговор. — Отец узнал, когда застал меня с ним. Леонхарт пришёл через несколько дней, после мучительной смерти матери, – ни капли жалости, сострадания или горя. Ни в лице, ни в голосе. Только констатация факта, как прогноз погоды.              Я встал, потому что не мог больше сидеть. Не выдержал. Мне нужно было двигаться, дышать, рубить что-нибудь. «Застал». Не защитил, не вгрызся в глотку ублюдку. Увидел жертву и обвинил её в его собственном бессилии. Потому что так проще, потому что он — жалкая, слабая сволочь, как и все, кто бьёт тех, кто слабее. Просто чертовски удобно.       В горле встал ком из ярости и чего горького, как пепел. Я прошёлся по комнате, стараясь не смотреть на неё. Её спокойствие было невыносимым. Оно кричало громче любого вопля, говорило больше любых слов. Прошёл к окну, где в отражении видел её глаза с пустотой, как после взрыва. Мёртвая зона.       — Данте… – её голос остановил меня у окна, по стеклу которого дождь хлестал холодными каплями, похожими на слёзы. Она встала и прошла к моему столу. Плавно, беззвучно, как двигалась всегда. Взяла чашку со следами кофе на дне и заговорила, по-детски капризничая. — Если вы закончили, можно мы выпьем чай, пожалуйста? Я люблю сладкий. Вам добавить сахара?       Чай. После всего, она просит у меня выпить чай. Этот сюрреалистичный абсурд пугал. В горле встал ком. Не от жалости. От того, как она нашла единственный способ остановить меня — этот жалкий, детский трюк в попытке ухватиться за что-то нормальное, бытовое, пробил мою броню цинизма, который выдерживал удар любого клинка.       — Чай, – я фыркнул, проводя рукой по лицу. — Чёрт возьми, – усталость накрыла внезапно. Ощутимая, тяжёлая, как мокрый плащ. Я не мог оставаться здесь. Не с ней. Мне нужно было остыть, выпустить эту ярость. — Ладно, сиди тут, вари свой чай, если тебе вообще удастся его найти среди старого пива, тёплого джина и ржавого гвоздя на дне стакана. Хотя, кофе с омлетом вырыла, значит и это сможешь, а я… я вернусь. Позже.       Не ожидая ответа, я накинул плащ, привычным движением проверил кобуры. Привычный металл Эбони и Айвори, которого я до боли сильно сжимал в руке, успокаивал. Это был язык, который я понимал.       — Куда вы? – её голос остановил меня у порога.       — На рыбалку, – буркнул, не оборачивая. — Не открывай никому, не трогай последний кусок пиццы и… пей свою травяную бурду.       Дверь захлопнулась за спиной с громким глухим звуком, оставляя позади тёплый, пахнущий женской слабостью воздух. Впереди — запах мокрого асфальта, гари и городской гнили. Знакомый. Предсказуемый. Простой.       Вырываясь на пустынную мокрую трассу, я с помощью скорости, ветра, грохота мотора пытался заглушить тихий, мёртвый голос в голове, рассказывающий о двенадцатилетней девочке. Бесполезно. «Выпить чаю, твою мать. Чай». ***       Я смотрела ему вслед, стоя у разбитого окна. Мне безумно хотелось выйти на улицу, чтобы с помощью дождя смыть с себя всё, что было в моей голове. Кожа горела из-за воспоминаний и обрывок из прошлого, где руки прижимали меня к холодной поверхности, не давая и шанса на побег. Слёзы выступили у глаз, но лицо оставалось всё таким же безмятежным.       Я давно этому научилась. Отец злился сильнее, когда видел мои слёзы и искажённое от боли лицо. Удары матери были ничем по сравнению с теми, что обрушал на меня он. Возненавидеть бога было не так сложно, как возненавидеть собственных отца и мать. Следы с моего тела не уходили неделями, но почему-то я никогда не могу избавиться от надежды, что мы станем близки.       Все мы во что-то верим. Жаль, что почти всегда в ложь.       Я никогда не могла изложить словами всего, что испытываю в подобные минуты, в итоге лишь наносила вред как телу, так и уму. Попытки избавить себя от подобного состояния, заткнуть нескончаемые размышления приводили лишь к большей тряске и жалкой слабости. Боль крепла. То, что её не убивало, делало только сильнее. После стольких лет постоянного напряжения эта слабость сейчас кажется чем-то достаточно успокаивающим. В таком состоянии будто даже нет потребности в том, чтобы жить. Ты не выходишь из шкафа. Ты в безопасности. Пьяное тело ходит, ест, спит, пока разум захватили всепожирающие эмоции и всевозможные противоречивые чувства, что жаждут насытиться вдоволь. Чем сильнее я пыталась их утопить, тем слабее становилась сама. Похоже, они умеют плавать. А потому сейчас у меня нет выбора.       Теперь всё словно даже бессмысленнее обычного. Каждый день я умоляла о том, чтобы не открыть глаза следующим утром. Не вышло — завтра прими тот же план действий.       Этот океан слёз от боли по сравнению с ярко выраженными проявлениями равнодушия видится предсмертным ухудшением состояния. С погружением в безумие конец кажется ближе, чем любая надежда. Я не противлюсь. Давно перестала.       Холодный, словно лёд, пол под ногами проникал сквозь кожу, заполнял кости и, поднимаясь вверх, вытеснял даже то слабое тепло, что дарила футболка. Этот холод был будто единственным маяком, не позволявшим мне утонуть в собственных мыслях. Я чувствовала тёплое, липкое пятно, отличное от ледяной поверхности пола. Это пятно поползло вниз по ноге. Я не могла рассмотреть его. Лишь чувствовала шероховатость кожи под подушечками пальцев, грязь, накопившуюся под ногтями, и холод, что вырывал меня из кокона небытия. ***       Я возвращался с пустыми руками и полной головой дерьмовых новостей. «Рыбалка» оказалась пустой тратой времени. Только пара демонов, которых я разнёс в клочья, не успев даже разомнуться. Ветер выл, как голодный пёс, вытряхивая последние остатки тепла из промокшего до нитки плаща. Я стоял на пороге, не решаясь войти внутрь. Впервые. Это липкое чувство, что я сбежал… сбежал от хрупкой фигуры в моей засаленной футболке.       Дверь агентства скрипнула с привычным протестом против вторжения сырости и моего настроения. В нос ударил знакомый коктейль ароматов с примесью сладковато-металлического вкуса крови, страха и боли.       Я замер на пороге, рука инстинктивно легла на рукоять револьвера. Взгляд метнулся по агентству, погружённому в полумрак, остановившись на фигуре у окна в луже серебристого лунного света. Колени прижаты к груди, голова опущена так, что тёмные волосы прятали лицо. Её руки рисовали кровавые дорожки на оголённых ногах, покрытых шрамами.       — Мария… – мой голос прозвучал непривычно тихо, чтобы не напугать её. — Заканчивай это, слышишь? Прекрати это дерьмо, – моя тень накрыла её, заставляя, наконец, поднять голову. Глаза, налитые слезами, метнулись ко мне, полные паники загнанного зверя. Она издала хриплый, бессмысленный звук и рванулась в мою сторону. Её рука взметнулась, когти впились в моё предплечье, оставляя царапины. Я схватил её за запястье, заставляя её голос сорваться на визг.       — Нет! Отпусти! – дёргаясь в попытке вырваться из моей хватки, она больно вцепилась в мою руку зубами, как разъярённая кошка. Я поймал вторую руку, что целилась в моё лицо. Отрывая её зубы от своей кожи, я рванул руку на себя, заставив её потерять равновесие и рухнуть на пол. Немедля, я прижал её спиной к полу своим весом, чтобы обездвижить.       — Успокойся! – рыкнул я, пока она выла, пытаясь выбраться с отчаянной силой. — Заканчивай этот пиздец, слышишь? – но она не слышала. «Дерьмо», подумал я, понимая, что она не оставляет мне выбора. Аккуратно, стараясь не причинить ещё больше боли, я, фиксируя её запястья одной рукой, другой нащупал на основании черепа точку. Быстрым точным движением заставил её тело расслабиться. Она обмякла, дрожь мгновенно стихла, а дыхание стало глубоким, ровным, спокойным…       Я откинулся на диван, тяжело дыша. Руки горели от царапин, пачкаясь кровью. Я смотрел на неё, улавливая каждый вдох, каждое подёргивание во сне от недавних рыданий. Опустил взгляд на её ноги. Не ноги, а кровавая карта войн и страданий. Нужно перевязать, но сперва… сперва бутылка виски.       Закончив с перевязкой, я прислонился к стене и съехал на пол. На дне бутылки ещё оставалось дешёвое пойло. Отхлебнул из горлышка, распространяя огонь по горлу. Даже он не в силах прогнать образовавшийся ком. В голове прокручивались мысли о добытой информации за время отсутствия.       Как оказалось, культ не рассыпался после смерти ублюдка. Как гидра — отрубил одну голову, выросли три. Но на этот раз — три фракции.       Первые будут «Плакальщики». Это слепые фанатики: сидят в своих затхлых норах, воют на луну, славят Леонхарта, ожидая его возрождения. Старухи, зарубившие свои молитвы и ритуалы, как попугаи. Безвредны, как тараканы. Разве что пытаются проводить мелкие ритуалы с помощью кошачьей крови, петушиных перьев и другой подобной ерунды. Их ловить — только время терять на шваль, пропахшую запахом безумия, что веет от них на версту.       Вторые — «Искатели»: молодёжь, ищут халявной силы. Насмотревшись дешёвых фильмов про демонов и начитавшись кривых переводов анналов, рвутся в бой, вербуют на улицах лохов, обещая власть и бессмертие. Устраивают поножовщину в подворотнях, жертвуют бомжами в попытке призвать какую-нибудь мелкую тварь из низших слоёв демонов. Амбиций выше крыши, ума — на грош.       Третьи — «Тени» — самые приближённые к Леонхарту когда-то, когда тот ещё дышал. Тихие, опасные жрецы, хранители знаний, они действуют без имён, лиц и логова. Словно витают в воздухе, неуловимые, невидимые, они — ключ ко всей этой загадке и настоящая угроза, потому что тишина перед выстрелом всегда опаснее и страшнее самого выстрела. Печать спряталась не просто так. Она ждёт. Или ждут её…       Я отхлебнул горький виски, пытаясь прогнать застрявший в горле вкус крови и грядущих проблем. «Старый идиот», пнул себя мысленно. «Какого чёрта я вообще полез в эту историю?»       Закрыл глаза, прислонив голову к стене. Дождь за окном заканчивался, а слабо горящая жёлтым светом лампа окрашивала кровь на полу в багрянец. Три фракции, кошка и посередине я, старый грешник, с вечно пустым кошельком и без единого чёртового ответа за душой.       Ночь только начиналась.