Шёлковая повязка

Женя тихо приоткрыла дверь палаты, задерживая дыхание, будто боялась потревожить хрупкую тишину больничного покоя. На кровати, приподнявшись на подушках, лежала женщина. Услышав шаги, она отложила книгу, сняла очки и удивлённо приподняла брови. — Женя? — голос Жанны звучал слабее, чем раньше, но в нём всё ещё теплилась та самая материнская нежность. — Ты чего тут? Ждала тебя завтра… — Да я… мимо проходила, — Женя сделала шаг вперёд, её пальцы нервно теребили край кофты. — Решила заглянуть. Она опустилась на стул у кровати, ощущая, как холодный пластик проникает сквозь тонкую ткань юбки. Мамин взгляд — тёплый, всепонимающий — обжигал сильнее, чем любой допрос. — Детка, что случилось? — Жанна протянула руку, костлявыми пальцами поймала дочкину ладонь. Она знала эту ложь «мимо проходила» — больница находилась в другом конце города. Но знала и то, что Женя раскроется только тогда, когда сама будет готова. — Я соскучилась, — губы Жени дрогнули в подобии улыбки, больше похожей на гримасу боли, — Как ты? —Все хорошо. Скоро вернусь домой. На самом деле утром звонил врач. Его механический голос напомнил об оплате следующего этапа химиотерапии — очередная астрономическая сумма, очередной кусок её души, который придётся продать. Два года назад, после бесконечных операций и молитв, мама победила рак толстой кишки. Теперь болезнь вернулась, злее, беспощаднее, и Женя снова чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Я… влюбилась, — слова вырвались неожиданно даже для неё самой. Слеза, предательская и не вовремя, скатилась по щеке. Женя резко смахнула её тыльной стороной ладони, словно стыдясь этой слабости. Как я могу плакать, когда она борется за жизнь? Как смею жаловаться, когда у неё болят кости от метастаз, а я переживаю из-за несчастной любви? Но сердце не слушалось разума. Оно ныло при мысли о карих глазах, о дрожи в голосе, когда Этери шептала ей успокаивающие слова, обнимая в пустом кабинете. Оно рвалось назад, в тот проклятый клуб, в те тёплые объятия, которые теперь казались недосягаемыми, как сон. Жанна молчала, её худые пальцы продолжали гладить дочкину руку — лёгкие, как паутина, прикосновения. — Она… не такая, как все, — прошептала Женя, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — И я ненавижу себя за то, что думаю о ней, когда ты… Голос сорвался на полуслове. Жанна внезапно сжала её руку так крепко, как только позволяли ослабевшие от болезни пальцы, заставив дочь поднять глаза. — Доченька, — в её голосе звучала та самая непоколебимая сила, что годами держала их на плаву даже в самые тёмные времена. — Разве я когда-либо учила тебя отказываться от счастья? Солнечный луч, пробивавшийся сквозь больничную штору, упал на морщинистое лицо Жанны, и Женя вдруг увидела в её глазах то, чего не замечала раньше — не болезнь, а ту самую несгибаемую женщину, что однажды подняла её, трёхлетнюю, после падения с велосипеда со словами «Не плачь, солнышко, мама с тобой». — Расскажи мне о ней, — Жанна поправила подушки, и в этом простом движении было столько привычной материнской заботы, что Женя почувствовала, как по щекам снова текут предательские слёзы. — Мы познакомились… на работе, — слова давались с трудом, каждое — как нож в сердце. Она не могла сказать правду, не могла признаться, что танцует в эротическом клубе, что её «работа» — это продажа иллюзий и прикосновений. — Она… Когда она смотрит на меня, я чувствую, будто горишь изнутри. Но мы поссорились… — Женя сглотнула ком в горле, — Я не знаю, хочет ли она меня видеть. Я не могу ей признаться кое в чем… Эта правда разрушит всё. Жанна медленно провела пальцами по дочкиной ладони, как делала это, когда Женя была маленькой и боялась темноты. — Женя, — её голос звучал мягко, но в нём не было и тени сомнения, — помнишь, что я всегда тебе говорила? Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Если она действительно тебя любит… — Я не могу! — Женя вырвалась из маминых объятий, вскочила и отошла к окну. За стеклом расстилался больничный двор — ухоженный, бездушный. — Ты не понимаешь. Это не просто… — её пальцы вцепились в подоконник, — Если я скажу, она посмотрит на меня с отвращением. А я не вынесу этого взгляда. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как больничный воздух. Затем раздался слабый звук — Жанна пыталась подняться с кровати. — Мама, не надо! — Женя бросилась к ней. — Вот видишь, — Жанна ухмыльнулась, одержав маленькую победу над болезнью, и взяла дочь за лицо. Её ладони были шершавыми от лекарств, но тёплыми — по-прежнему тёплыми. — Ты борешься за меня, хотя я говорю тебе «не надо». Потому что любишь. Если она действительно… — она сделала паузу, подбирая слова, — если она того стоит, она поймёт. А если нет — значит, это не твой человек, солнышко. Женя закрыла глаза, чувствуя, как мамины слова проникают в самое сердце. Где-то там, под слоями страха и стыда, жила крошечная надежда — а что если? Что если Этери посмотрит на неё не с отвращением, а с тем же пониманием, что сейчас светится в маминых глазах? — Я боюсь, — призналась она шёпотом, снова ребёнком, который когда-то боялся темноты в своей комнате. — Знаю, доченька, знаю, — Жанна притянула её к себе, и Женя уткнулась лицом в её худое плечо, вдыхая знакомый запах детства. — Но разве мы с тобой когда-то боялись трудностей? — Я хочу обнять её прямо сейчас, но даже не знаю, где она. Не знаю её номера… — Женя провела ладонью по бинтам под рукавом кофты, чувствуя, как шрамы под тканью напоминают о себе лёгким зудом. Порезы затягивались медленно, но верно — как и раны на её израненном сердце. Впервые за эти дни в груди теплилась надежда, хрупкая, как первый весенний росток. — Я просто хочу к ней… Жанна устроилась поудобнее на подушках, и в её улыбке было столько тепла, что казалось — на мгновение боль отступила. — Так найди её и обними, — прошептала она, и в этих простых словах звучала вся материнская мудрость мира. Женя наклонилась, прижавшись губами к маминой щеке — такой тёплой, такой родной. — Я люблю тебя… — её голос дрогнул, наполняясь обещанием. Уже в дверях она обернулась. Луч закатного солнца, пробившийся сквозь больничное окно, золотил её профиль. — Я вытащу тебя отсюда и свожу в Париж, — слова прозвучали твёрдо, как клятва. — Обещаю. И тогда Жанна увидела в дочери не измученную жизнью девушку, а ту самую маленькую Женечку, что когда-то клятвенно обещала «вырасти большой-пребольшой и купить маме целый магазин кукол». Дверь мягко закрылась. Женя шла по коридору, и с каждым шагом решимость в её сердце крепла. Она найдёт Этери. Найдёт и скажет всё — о работе, о страхах, о том, как безумно боится её осуждения, но ещё больше боится никогда не узнать, что могло бы быть между ними. Больничный двор встретил её свежим ветром. Где-то там, в этом огромном городе, была женщина с карими глазами, в которых Женя однажды увидела целую вселенную. И теперь она готова была рискнуть всем — даже возможностью нового сердечного ранения — ради шанса снова заглянуть в эти глаза. Такси уже мчалось по вечернему городу, когда Женя вдруг осознала — она не просто едет к Этери. Она едет к своему возможному будущему. И пусть сердце колотится как сумасшедшее, пусть руки дрожат от волнения — она больше не будет прятаться. Где-то там ждёт женщина, ради которой стоит быть смелой. Женя закрыла глаза, представляя, как за следующем поворотом её ждут карие глаза, в которых, она надеется, ещё осталось немного тепла для неё.

***

Даня вновь притащил её сюда. Она боялась — сердце бешено колотилось, ладони стали влажными, — но с другой стороны, жаждала этой встречи. Жаждала так, что каждый нерв в её теле звенел от напряжения. Она хотела извиниться. Хотела, чтобы та услышала. Но больше всего — просто увидела её снова. Боже, какая же я дура… Этери сидела в полумраке клуба, пальцы судорожно сжимали край стола. Взгляд метался по залу, выхватывая из толпы силуэты, тени, блики света на чужих лицах. Но её там не было. Снова не было. Даня наблюдал за ней исподлобья, нахмурив брови. Он давно заметил её странное поведение — слишком тихая, слишком отстранённая, будто вся сжалась в ожидании чего-то. Или кого-то. — Что с тобой? — наконец не выдержал он, нарушая тягостное молчание. Голос его прозвучал резко, но Этери даже не вздрогнула. Она лишь медленно перевела на него взгляд, и в её глазах — обычно таких твёрдых, уверенных — Даня увидел что-то неуловимо хрупкое. — Помнишь, я звонила тебе и спрашивала про клуб? И про ту девушку?.. Он нахмурился ещё сильнее, затем кивнул. — Да. Я же сказал — заглядывал сюда, и она спрашивала о тебе. Твоё имя… — Он замялся, виновато потупившись, — Прости, сглупил тогда и не рассказал тебе. Не подумал, что это важно. Этери закрыла глаза, словно эти слова причиняли ей физическую боль. — Эта девушка… — Голос её дрогнул, — Между нами что-то… не простое. Это не просто клиент и танцовщица. Я не могу объяснить, но… — Она резко вдохнула, сжимая кулаки, — Я хочу, чтобы она стала моей. Я что—то чувствую к ней. Даня остолбенел. — Ты видела её один раз! — вырвалось у него, — О чём ты вообще? Она даже лица тебе не показала! — Три… — прошептала Этери, и в этом одном слове была такая тоска, что Даня на мгновение замер, — Три раза я сюда приезжала. И каждый раз… Она замолчала, будто подбирая слова, которые могли бы передать это безумие. Это чувство, которое не укладывалось в логику. — Я не знаю, как объяснить. Но когда она танцевала… когда говорила со мной… Целовала, — Губы её дрогнули, — Я чувствовала её. Будто мы знали друг друга всегда. А потом… Она резко оборвала себя, сжав веки так сильно, что в уголках глаз выступили слёзы. — Я наговорила ей гадостей. Оттолкнула. А теперь… теперь её нет. И я не знаю, как найти. Тишина повисла между ними, густая и давящая. Даня смотрел на неё, всё ещё не понимая. Как можно так сходить с ума по человеку, которого почти не знаешь? Но когда он увидел, как Этери бессильно опускает голову, как её пальцы дрожат, сжимая стакан, — что-то в нём дрогнуло. — Ладно… — он тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала не просто покорность, а что-то более тёплое, почти отеческое. — Я рад за тебя. И я надеюсь, ты её найдёшь. Не могу видеть тебя такой… Его слова повисли в воздухе, недоговорённые, но Этери поняла. Она подняла на него глаза — и в них, среди боли, мелькнула искра надежды. — Спасибо… Её пальцы обхватили бокал, холодное стекло прижалось к губам, но сделать глоток она не успела. Тени вокруг сместились. Перед ней остановилась девушка. Длинные ноги, волнистые волосы, спадающие по обнажённой спине, как тёмный водопад. Она была одета, как все танцовщицы здесь — в блестящий бюстгалтер и трусики, но… На ней не было маски. — Вы Этери? Голос звучал резко, почти как удар. Этери кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Девушка скривила губы. — Я подруга вашей… знакомой. — В этом слове прозвучала язвительность. — Мне нужно с вами поговорить. Этери не понимала. Но она уже встала, уже шла за ней, сердце колотилось где-то в горле. Они прошли через шумный зал, мимо смеющихся людей, мимо бликов света, режущих глаза. Дверь захлопнулась за ними — и вдруг стало тихо. Склад. Полумрак. Стройные ряды бутылок, уходящие в темноту. Девушка резко развернулась. — Я Лиза. Её голос был ровным, почти ледяным. Но за этим спокойствием бушевало цунами — ярость, крушившая всё внутри. Она ненавидела эту женщину. Ненавидела за то, как та смотрела сейчас — с этой жалкой надеждой в глазах. Ненавидела за то, что из-за неё она не спала ночами, не могла есть, не могла дышать. Но внешне — ничего. Только чуть сжатые челюсти. Только слишком прямой взгляд. — Вы мне не нравитесь. Просто констатация факта. Без злости в голосе. Без дрожи. Но если бы Этери могла заглянуть ей в голову — она бы увидела бурю. Как ты смеешь? Как ты смеешь приходить сюда, после всего? После того, как раздавила её? Ты даже не понимаешь, что сделала. — Но вы нравитесь ей. Губы Лизы чуть дрогнули. Внутри всё кричало. Она до сих пор ждёт тебя. До сих пор. — И я не могу смотреть, как она страдает. Спокойно. Холодно. Но внутри — рёв. Я бы разорвала тебя на части, если бы могла. Но она запретила. Она всё ещё… Она резко перевела дыхание. — Поэтому скажите прямо: хотите что-то исправить? Пауза. — Или вам плевать? Последние слова упали, как приговор. Внешне — абсолютное равнодушие. Внутри — ад. Скажи «нет». Скажи «нет», и я разнесу этот клуб к чертям. Скажи «нет», и я наконец смогу ненавидеть тебя по-настоящему. Но Этери ответила тихое «да». И Лизе пришлось сдержаться. Ради неё. — Вот. Лиза протянула бумажку. Адрес. Простое движение, но пальцы её чуть дрожали — не от страха, нет. От ярости, которая клокотала внутри, как буря, готовая сорваться с цепи. Если ты снова её ранишь… — Скажите ей. Голос ровный, но в нём — сталь. — Скажите, что чувствуете. Этери взяла бумажку. Лиза не отпускала сразу — их пальцы почти соприкоснулись, и в этом мгновении было что-то угрожающее. Ты понимаешь, что у тебя в руках? Ты понимаешь, что это не просто бумажка, а её сердце? — Если вы её любите — скажите. Пауза. — Но если разобьёте её снова… Глаза Лизы вспыхнули. В них не было страха, только обещание. — Я уничтожу вас. Тихо. Почти шёпотом. Но каждое слово — как нож. — Клянусь. И прежде чем Этери успела что-то ответить, Лиза резко развернулась и исчезла за дверью, оставив после себя лишь запах духов и гулкую тишину. А Этери… Этери двинулась. Она сорвалась с места так резко, что чуть не снесла дверь с петель. — Потом! Это было всё, что она крикнула Дане, даже не оборачиваясь. Дверь клуба распахнулась перед ней, ночной воздух ударил в лицо. Пальцы уже набирали номер такси, сердце — бешено, бешено стучало. Я иду. Я иду к тебе. И где-то в темноте, за её спиной, Лиза стояла у окна и смотрела ей вслед. —Сделай это правильно… или мне придётся сдержать слово.

***

Женя ворвалась в квартиру, словно ураган, сбивая на ходу сумку с дивана. Воздух был наполнен ароматом её духов — лёгких, с оттенком жасмина, но сейчас она даже не замечала этого. Время сжималось, как песок в кулаке. Она должна увидеть её. Она чувствовала, что Этери придет в клуб сегодня. Она распахнула шкаф, и среди чёрных, нарядов мелькнул тот самый комплект — тот, в котором она танцевала для неё. Пальцы дрожали, когда она натягивала бельё, и каждый прикосновение ткани к телу казался её прикосновением. Поверх — плотная кофта, но даже она не могла заглушить жар, разливающийся под кожей. Она не думала о бинтах, покрывающих ее руки. Она ни о чем не думала. — Удачи мне… Она бросила взгляд в зеркало. Отражение ответило ей бледным лицом, тронутым румянцем волнения, и глазами — такими темными, такими живыми, но сейчас наполненными страхом. Скажи ей. Скажи, что ты та самая девушка из клуба. Скажи, что ты влюблена. И если повезёт… она обнимет тебя в ответ. Но судьба распорядилась иначе. Звонок. Резкий, пронзительный, как удар ножа. Женя замерла. Кто?.. Лиза? Она рванула дверь — и мир остановился. Этери. Вся в чёрном, с распущенными волосами, пахнущими дорогими духами и осенним ветром. Её глаза — глубокие, как ночь, — расширились от потрясения. — Этери Георгиевна… вы чего тут? Голос Жени дрогнул, как лист на ветру. А Этери стояла на пороге, и в её взгляде смешались боль, изумление и что-то ещё… что-то тёплое, почти нежное. — Это ты… — прошептала она, и её голос звучал так, будто она нашла потерянную часть себя. Женю затрясло. — Я… что? — Ты. Этери сделала шаг вперёд, и свет из коридора осветил её лицо — такое прекрасное, такое родное. — Я подумала, что адрес знакомый… но отмела эту мысль. Совпадение, решила… Её губы дрогнули. — Но это ты. Она знает. Мысли Жени понеслись в вихре паники. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Она ненавидит меня. Она должна ненавидеть меня. Я обманула её. Я пряталась. Я испугалась. — Я… Женя попятилась назад, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я недостойна. Я не заслуживаю её взгляда. Не заслуживаю, чтобы она стояла здесь, в моей жалкой квартире, с этим… этим выражением на лице. — Простите… Голос Жени оборвался, словно тонкая нить. Она стояла, опустив глаза, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Этери молчала. Тишина между ними была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Женя осмелилась поднять взгляд — и увидела её. Этери смотрела на неё так, будто пыталась запомнить каждую черточку, каждый изгиб бровей, каждую ресницу. Её глаза — тёмные, глубокие — светились чем-то неуловимым. — Я знаю, что вы ненавидите меня, и мне очень ж… — Я люблю тебя. Слова прозвучали тихо, но с такой силой, что Женя ахнула. Она не ослышалась? Этери сделала шаг вперёд. Её рука дрогнула, будто она боялась прикоснуться, но так хотела. — Я люблю тебя, — повторила она, и теперь в её голосе не было ни капли сомнения, — Не ту девушку из клуба. Не маску. Тебя. Вот эту. Всю. Женя замерла. В груди что-то разорвалось — боль, страх, неверие… и вдруг — надежда. — Но… я… — Ты боялась. Я тоже. Этери улыбнулась — впервые за всё время. Это была та самая улыбка, которую Женя никогда не видела. — Я пришла, потому что не могу без тебя. Даже если ты спряталась. Даже если солгала… Она не договорила. Вместо этого протянула руку и коснулась щеки девушки. Пальцы были тёплыми. Женя закрыла глаза. Это сон? — Скажи что-нибудь, — прошептала Этери. Но слов не было. Были только слёзы — горячие, неудержимые, — которые катились по щекам и падали на ладонь Этери. И тогда Женя кинулась к ней. Обняла так крепко, будто боялась, что её отнимут. Спрятала лицо в её шее, вдохнула знакомый запах. — Я тоже люблю тебя, — выдохнула она. Так сильно, что это больно. Этери засмеялась — тихо, счастливо — и прижала её ещё крепче.