Шёлковая повязка

Всю поездку домой Женя не отрывала от Этери восхищённого, полного нежности взгляда. Первоначальное возбуждение постепенно сменилось тёплой, глухой волной счастья, разливавшейся по всему телу. Одна рука Этери, уверенно лежала на руле, а другая была сплетена пальцами с её рукой, и этот постоянный, живой контакт казался Жене символом чего-то большего — прочной связи. Она не могла поверить в это… счастье? Не могла поверить, что тогда, когда казалось, будто жизнь рушится со стремительной скоростью и уже никогда не будет прежней, случилось это чудо. Она нашла человека, готового не просто поддержать, а стать опорой, тихой гаванью. И сейчас она была так безмерно благодарна судьбе, что глупая, сияющая улыбка не сходила с её лица ни на секунду. Она любила эту женщину. Сильно, до головокружения, до боли в груди. Она хотела её — не только физически. Её душа, израненная и уставшая, рвалась к ней, ища и находя покой. За это время их знакомства Женя научилась заново дышать, чувствовать, жить. Из сладкого полусна её мыслей вывела рука Этери, которая чуть сильнее, почти порывисто сжала её пальцы. Женя встретилась с её взглядом, на мгновение оторвавшимся от дороги. Во взгляде женщины читалась лёгкая тревога, вопросительная нежность. — Всё в порядке, малыш? — Я люблю тебя, — выпалила Женя, не задумываясь ни на секунду, не пытаясь подобрать красивые слова. Это была самая чистая, самая искренняя правда, вырвавшаяся из самой глубины её сердца. Этери на мгновение замерла. Её глаза, широко распахнутые, сверкнули в свете уличных фонарей, в них смешались животрепещущая радость и та самая страсть, что тлела в них с самого ресторана. Уголки её губ дрогнули, тронутые счастливой, почти неверующей улыбкой. Она не отпустила руку Жени, а, наоборот, прижала её ладонь к своей груди, позволив ей ощутить бешеный, учащённый стук своего сердца — красноречивый ответ, который не нуждался в словах. — Ох, Жень… — её голос прозвучал низко, с хрипотцой, полной неподдельных эмоций. — Я тебя тоже люблю, — и чуть тише добавила, — и докажу это тебе уже скоро. Медведева счастливо рассмеялась и, закрыв глаза, откинулась на подголовник кресла, всем существом наслаждаясь этой тишиной и близостью. Через пару минут машина плавно остановилась у дома Жени. Этери с почти рыцарской галантностью вышла, обошла автомобиль и открыла дверь своей спутнице, подавая ей руку для опоры. Едва Женя ступила на асфальт, ее нежно, но властно прижали к холодной металлической двери машины, а в следующее мгновение мир сузился до тепла чужих губ, накрывших ее с обжигающей нежностью. Этери крепко сжимала талию девушки, впиваясь в ее губы с такой страстью, что в них чувствовалась легкая, сладостная боль — она покусывала и посасывала их, словно пытаясь вобрать в себя самое ее дыхание. Женя отвечала ей с таким же пылом, с радостной покорностью умостив ладони на плечи женщины и приподнявшись на цыпочки, чтобы углубить поцелуй. Минуту спустя блондинке все же хватило воли, чтобы оторваться, но лишь на мгновение. Задыхаясь, она поймала взгляд раскрасневшейся Жени, сияющий любовью и смущением, и, крепко сжав ее руку, повела к подъезду, молча дав ей открыть дверь ключом. В лифте они столкнулись с пожилой соседкой Жени. Притворно вежливые, они забились в дальний угол, где пространство было наполнено током напряженного желания. Прижавшись спиной к стене, Женя старалась сохранять невозмутимое выражение лица, ведя светскую беседу, в то время как Этери, медленно водила ладонью по ее животу сквозь тонкую ткань рубашки. Девушка пару раз пыталась убрать эту наглую, ласкающую руку, но ее пальцы лишь слабо сомкнулись на запястье Этери, не в силах прервать этот пытливый, нежный путь. Когда лифт, наконец, достиг их этажа, Медведева едва успела смазано попрощаться и была тут же утянута за собой в полутемный коридор. Едва дверь в квартиру захлопнулась, отрезав их от всего мира, Этери снова прижала ее к стене, на этот раз в уединении прихожей. Взгляд ее пылал безудержной страстью. Она приникла к ее губам в новом, еще более жадном поцелуе, в то время как ее руки проникли под куртку и под рубашку, касаясь обнаженной кожи на спине и животе. Ее пальцы скользили по шелковистой кожи, исследуя каждый изгиб, каждый вздох, каждую трепетную нервную прожилку, выжигая на теле девушки карту обожания и всепоглощающего желания. Это было не просто прикосновение — это было молчаливое признание, полное благоговения и нетерпения, где каждая клеточка кричала о любви. Страсть в Жени наконец прорвалась сквозь все барьеры, горячая и неудержимая. В ее движениях появилась властная уверенность, которой Этери никогда прежде не видела. Она решительно подтолкнула женщину в спальню, и та, не сопротивляясь, с легкой улыбкой покорилась ее порыву. Женя усадила Этери на край широкого дивана, и прежде чем та успела что-то сказать, наклонилась и впилась в ее губы стремительным, обжигающим поцелуем, в котором было все: и накопившаяся тоска, и прощение, и обещание. Но уже в следующую секунду она оторвалась, лишив ее своего тепла, и отошла к прикроватной тумбочке. Сердце Этери учащенно забилось, когда она увидела, как Женя достает из ящика матовые стальные наручники и тот самый шелковый платок цвета ночи — их общий немой свидетель из клуба, символ невысказанных желаний и незавершенного танца. — Боже… — выдохнула Этери, и ее глаза вспыхнули не просто возбуждением, а благоговейным предвкушением. Это был тот самый плод, запретный и сладкий, который они так и не сорвали. — Мы тогда не закончили, — голос Жени прозвучал низко и хрипло, и на мгновение в ее бездонных глазах, как осколок стекла, мелькнула тень той старой боли — отчаяние той ссоры, после которой она осталась одна, истекая кровью не только физически, но и душевно в одиночестве гримерки. Этери тут же прочла эту боль в ее взгляде, и ее собственное сердце сжалось от вины. — Прости меня за то… — начала она, порывисто, жаждая излечить старую рану. — Нет, — Женя мягко, но твердо прижала пальцы к ее губам, останавливая поток самооправданий. — Не сейчас. Не словами. В ее прикосновении была не грубость, а просьба. Просьба довериться ей сейчас полностью, без прошлого и будущего, раствориться в этом мгновении. Она приблизилась, и воздух между ними загустел от непроизнесенных слов и наэлектризованного желания. Медленно, давая ей время остановить себя, Женя застегнула прохладные наручники на ее тонких запястьях, приковывая их за спиной. Ее движения были нежными, почти ритуальными. Затем она накинула на глаза Этери шелковую повязку, и мир женщины погрузился в тревожащую темноту, где единственной реальностью стали звук их дыхания, жар кожи и обещание прикосновений. Шелк был прохладен и невесом, как прикосновение бабочки, но его символический вес заставлял сердце Этери биться в унисон с лихорадочным пульсом Жени. Она полностью отдавала себя во власть девушки, и в этом добровольном подчинении была высшая степень доверия и любви. Медленно она начала снимать одежду с женщины оставляя ее абсолютно голой и в ее власти. Каждая снятая вещь гардероба сопровождалась рядом поцелуев, которые спускались все ниже. Когда трусики были сняты, то губы слегка докоснулись до пульсирующего центра и тут же отстранились. — Женя… — выдохнула женщина, и в этом хриплом шепоте звучала вся вселенная чувств — мольба, нетерпение. — Помолчи, — ее голос прозвучал низко и бархатисто, а затем ее губы вновь накрыли губы Этери, заглушая любой возможный ответ. Этот поцелуй был глубже, властнее, в нем было обещание и владение. Он был как печать, ставящая точку на всех словах, оставляя место только для ощущений. Пальцы Жени, будто читающие её желания, медленно исследовали бархат кожи на животе, заставляя мурашки бежать вслед за каждым прикосновением. Они скользили все ниже, к тому сокровенному месту, где сквозь кожу отчаянно пульсировала кровь. Этери извивалась, ее бедра непроизвольно подавались вперед в немой мольбе, пытаясь приблизиться к источнику надвигающейся бури. Словно уловив этот беззвучный крик, Женя оторвалась от ее губ, оставив их влажными и разгоряченными. Ее путь лежал ниже. Дыхание горячим веером коснулось самой сокровенной части Этери, заставив ее вздрогнуть и застыть в ожидании. И затем… затем последовало прикосновение. Не пальцев — губ. Мягких, влажных, неумолимых. Они прикоснулись к ее гиперчувствительному клитору с почти божественным благоговением, а в следующее мгновение язык начал свой точный, безжалостный танец — лаская, кружась, посасывая. В то же время ее пальцы, скользкие и уверенные, мягко, но неотвратимо проникли внутрь, заполняя ее, находя тот глубокий, первобытный ритм, что сводил с ума. Игра набирала обороты, превращаясь в настоящую симфонию страсти. Движения внутри нее были мастерски выверенной пыткой: то до безумия медленные, растягивающие каждую секунду наслаждения до тончайшей нити, заставляющие ее стонать от нетерпения; то вдруг — стремительные и глубокие, выбивающие из груди сдавленные, хриплые крики. Она дергала руками, закованными за спиной, и холод металла больно впивался в запястья. Но сейчас эта боль была лишь еще одной краской на палитре ощущений, острым контрастом, который лишь подчеркивал, обострял сладостную муку, исходящую от каждое движение её возлюбленной. Она тонула в этом вихре, где боль и удовольствие сплелись в нерасторжимый узел, унося ее к пику, который она уже почти не могла сдерживать. Казалось, сама вечность сжалась в эти несколько минут сладостной пытки. Каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение языка Жени доводило Этери до самого края, чтобы вновь отбросить назад, растягивая наслаждение до немыслимого предела. И когда терпение ее было уже исчерпано, а тело сжалось в тугой, дрожащий лук, наступила развязка. Волна накрыла ее внезапно и всемогуще, вырывая из груди громкий, срывающийся крик. Она откинулась на сведенные за спиной руки, и пронзительная боль в запястьях, смешавшись с сокрушительным удовольствием, вырвала у нее новый, прерывистый стон. Мир распался на миллиарды сверкающих частиц, каждая из которых была чистым экстазом. Она лежала, тяжело и прерывисто дыша, все еще ощущая на себе жаркие волны отступающего оргазма. Сквозь туман в сознании она почувствовала, как Женя последний раз, нежно и ласково, целует ее во внутреннюю поверхность бедра, словно ставя точку в их страстном ритуале. Затем осторожные руки помогли ее дрожащему телу приподняться и сесть. Холод металла отступил — наручники расстегнулись. И наконец, с глаз спала шелковая повязка, но свет она не сразу смогла увидеть — его застилали слезы блаженства и переизбытка чувств. Женя отбросила все в сторону и прильнула к ней, став единственной опорой в этом размягченном, бесконечно уязвимом мире. Ее ладонь нежно погладила онемевшую руку Этери, а губы коснулись щеки в самом нежном, воздушном поцелуе. — Всё хорошо? — ее голос прозвучал тихо, заботливо, словно она боялась спугнуть хрупкое спокойствие, воцарившееся после бури. Этери медленно повернула к ней голову. Глаза ее были влажными и сияющими, а язык еле повиновался. — Это… лучший оргазм в моей жизни, — прошептала она, и каждое слово было наполнено искренним, потрясенным благоговением. Она парила где-то между блаженной истомой и глубоким, желанным сном, чувствуя себя одновременно и абсолютно разбитой, и невероятно цельной. — Я рада, дорогая. Люблю тебя, — сказала Женя, и в этих простых словах заключалась вся вселенная. — И я тебя, — выдохнула Этери, уже почти сползая в объятия Морфея. С бесконечной нежностью Женя помогла ей удобно улечься, устроив среди мягких подушек. Она взяла крем и осторожно, заботливыми круговыми движениями смазала ее покрасневшие, стертые металлом запястья, как бы залечивая не только физические, но и старые душевные ссадины. Затем она легла рядом, натянув на них обеих тяжелое, уютное одеяло, создав маленький, безопасный мирок только для двоих. Этери почти мгновенно погрузилась в глубокий, безмятежный сон, истощенная и умиротворенная. А Женя еще долго лежала без сна, всматриваясь в ее черты, освещенные мягким светом ночника. Она наблюдала, как разглаживаются морщинки на ее лбу, как безмятежно и спокойно дыхание. И внутри ее самой, в самой глубине души, распускался огромный, сияющий цветущий сад. Каждый бутон был обещанием, каждый лепесток — прощением и надеждой. Это был сад их новой жизни, и он благоухал ароматом любви, страсти и безмятежного счастья.