Часть 3
7 октября 2025 г., 10:00
Автобус вздохнул тормозами у главных ворот. Мы вывалились в полосу студенческого прилива: велосипеды, тетради под мышкой, запах мокрой хвои с кампусных елей. Эми кивнула «до встречи» и растворилась в рыбхозовской стайке, как ровная буква в каллиграфической строке. Всё же милая девушка, можно, иногда, болтать с ней. Пока Джотаро с ней не познакомится. Я — в свою, разношёрстную, инструментальную.
У доски объявлений — привычная свалка бумажек: от различных учителей и старост. Сверху, как венец, лист от административного отдела: «Регистрация предметов — до пятницы, 16:00». Чуть ниже — аккуратный почерк Михо: «Дежурства по аудитории 2-12. Перчатки на практикум обязательны». Ещё ниже — лист от Окубо-сэнсэя с пометкой красным карандашом: «Волонтёрский выезд. Сбор у старого причала. Списки у старост».
— Зуева-сан, — голос Михо прозвучал у самого уха. — Подписи собираем. Эти — в деканат, эти — в лабораторию. Кто без подписи — пусть сами объясняются у деканата.
— Принято, — беру две ручки, одну старую шариковую, вторую… лучше не вторую, она без чернил. — Где Накамура?
— Утоп в канцелярии, — буднично сообщает Михо. — Пытается объяснить, что «посещаемость» и «явка» — не одно и то же.
— Что ж, удачи ему в этом, — шепчу и ухожу на охоту.
Некоторые ученики с рыбхоза подтянули в наш корпус стенды про прибрежные зоны. Я пригибаю клипборд к локтю, сверяю список — и врезаюсь во что-то упругое, но не жёсткое. Папка едет вниз, я её ловлю на полуобороте. Что-то в последнее время я слишком рассеяна, надо быть повнимательней.
— Осторожнее, — голос ровный, знакомый, чистый.
Я поднимаю глаза — и на секунду забываю, что у меня тут марафон подписей. Окубо Харутоси. Не «седой мэтр», а именно симпатичный молодой препод: тёмные волосы прядями, небрежная косая чёлка, прикрывающая глаз; рубашка серо-голубая, рукава закатаны до локтя; на запястье простые часы на тканевом ремешке; поверх — тёмная ветровка нараспашку. Лицо спокойное, с тонкой ямочкой на щеке, когда обозначается улыбка. Глаза внимательные, но без «сверления» — как будто он не людей судит, а берег описывает в полевом дневнике. Через плечо — холщовая сумка, из кармана торчит сложенная мерная лента. Он вроде ещё руководит волонтёрскими выездами от университета.
— Зуева-сан, верно? — уточняет. — Видел вас на общей. На «статистике» вы неплохо показали себя.
— Мне подсказывали, — честно признаюсь. — Это не слишком уж честно, как по мне, но я стараюсь исправляться.
Уголки губ у него двигаются — короткая, почти служебная улыбка.
— На субботний выезд записаны? Старый причал, сбор в девять. — Он кивает на мой клипборд.
— Записана. И собираю остальных, — поднимаю листы. — Эти — в деканат, эти — в лабораторию.
— Хорошо. Возьмёте ещё одно маленькое поручение? — он достаёт из кармана плоский свисток на шнурке, тяжёленький. — Вести у причала связку: кто в какие пары встал, и главное — все должны быть в перчатках, в резиновых сапогах и удобной одежде. Свистеть почти не придётся, но пусть побудет у тебя, на всякий случай. Справишься?
Металл холодит пальцы, как монета из автомата с содовой у спортзала. Я моргаю и кладу свисток в сумку.
— Ну, постараюсь сделать всё в лучшем виде, — киваю. — Мы с Михо не подведём.
— Верю, — коротко отвечает он. — Вот расписание приливов и отливов на субботу. — Из сумки появляется тонкая стопка отпечатков на ризографе: фиолетовые буквы, свежая типографская притча про «13:10 — максимум». — Раздайте ведущим пар в субботу.
— Хорошо, — прижимаю листы к клипборду. Бумага пахнет спиртом и чернилами, они были недавно напечатаны.
— И ещё, — он как будто вспоминает на ходу: — Я видел, у вас в группе Ямадзаки с плёночной камерой. Пускай сделает пару кадров «до» и «после» у каждого сектора. Это пригодится в отчёте.
— Я передам ему, — говорю, и он кивает, уже делая шаг в сторону кафедры.
Я остаюсь со щедрым набором поручений и со своим «марафоном подписей». Надо разобраться с нашими сусликами, а потом на перемене поговорить с Михо, на счёт просьбы Харутоси-сенсея. Сегодня вторник, и до субботы время было подготовиться, если начать сейчас.
Я ускорилась и быстрым шагом иду в кабинет, где у нас должна быть Кристаллография. Я погрузилась в себя, строя разные версии в голове, как уговорить всех одногруппников подписать документы. Моя жизнь не была бы спокойной, если бы я, опять в кого-то не врежусь. На этот раз «объект» оказался твёрже, а моя скорость выше, из-за чего листы с клипборда разлетаются в разные стороны, как листья в октябре.
Чёрная фуражка задержала движение на долю секунды. Длинная ладонь с коротко остриженными ногтями поймала в воздухе два листа сразу — как стрекозу за крыло. Ещё одной — прижала беглеца подошвой лакированного ботинка. Остальные листы разлетелись по полу. Коридор, затих: три девочки у стены синхронно выпрямились, как подсолнухи к солнцу.
— Смотри под ноги, — низко, устало, без злобы.
— Извините, — выдыхаю сразу три раза. Собираю «октябрь» на колени: деканат — деканату, лаборатория — лаборатории, себя — в кучку. — я правда не хотела, сейчас всё соберу…
И желательно свалить… Подальше… Мало ли моё столкновение с ним повредит канону…
Джотаро чуть сдвигает носком ботинка лист с фиолетовыми цифрами ко мне поближе, сам не наклоняется — просто прижимает край, чтобы не улетел из-за сквозняка. Я тянусь, сгребаю. Он успевает скользнуть взглядом по шапке: «Старый причал. 13:10 — максимум».
— Ты волонтёришь? — меня этот вопрос слегка удивил, и пока я решала, как отвязаться от Джотаро, мне следовало ответить, а то слишком подозрительно будет полностью проигнорировать вопрос.
— Что-то вроде того…
— Ясно. — Джотаро просто взял и ушёл.
И что это было? Зачем спрашивал? Для протокола? Для галочки в его молчаливой голове? Это, вообще, в его характере? Это канонично? Ладно, хрен с этим! Меньше знаешь — крепче спишь! Чем меньше я с ним пересекаюсь — тем стабильнее Вселенная и мой сердечный ритм.
Я сгребаю последние листы, подпираю клипборд локтем и делаю то, что у меня получается лучше всего: ухожу работать. Девочки у стены переглядываются и шепчутся в вполголоса. У меня своих дел хватает, чем разбираться, что там в голове у Джотаро.
И всё равно где-то под рёбрами шевелится иголка: а вдруг не просто так?
Дом встретил тёплым светом кухни и запахом застывшего чая. Калитка — тише мыши; приятно, что мои «героические мастерицы» не зря. Скидываю лоферы, сумку — на стул, клипборд — в центр стола, будто он теперь главный в этой квартире.
— Поздно, — из коридора папин голос, усталый, но не колючий. — Ты хоть обедала?
— Перекусила, — отвечаю, хотя «перекусила» — это три печенья из автомата и банка кофе. — Завтра выезд, у старого причала.
— Знаю, — он появляется в дверях, поправляет очки. — Сапоги мои возьми, зелёные. Они выше и не порваны на сгибе. Перчатки — две пары, и не геройствуй. Кстати, я прикупил в кафе еду на вынос. Китайская лапша-вок… Острая, твоя любимая…
Киваю. Геройствовать — точно не ко мне. Да и еда была кстати…
Дима высовывается из комнаты с видом «я тут вообще-то учусь», хотя на коленях у него светится его электронный питомец.
— Если не наелась — разогрей, — папа поставил на стол два белых коробa, из-под крышки пахнуло перцем и имбирём. — Себе возьму «свинину с овощами», тебе — «курицу с арахисом». Острый уровень «не умираем, но плачем».
— Идеальный девиз семейного ужина, — киваю и поддеваю палочками первую лапшу. Губы тут же предсказуемо зажглись. Ничего, приятно. Живым чувствуешься.
Дима осторожно придвигается краем стула.
— Ужас… — братец, наигранно ужаснулся, — Как ты такое острое ешь? Я вот съел вок со сливочной курицей и мне хватило, а ты прямо-таки жрёшь эту жгучую дрянь и не дёргаешься, не уж то, ты у нас ведьма?
— Ведьма, — фыркаю. — С дипломом по халапеньо.
— Тогда я тебя побаиваюсь, — Дима театрально отодвигается вместе со своей миской. — А вдруг ты меня в жабу…
— В отличника, — поправляю. — Но это сложное заклинание, ингредиенты редкие: «самодисциплина», «дневник чтения без дыр», «ложиться до одиннадцати» там…
— Всё, сдаюсь, — он хапает лапшу и ускользает в комнату, ворча что-то про «темные искусства сестры».
— Боже… Неужели мы никак не поедим нормально? — мой отец словно обратился к чему-то высшему, естественно на его вопрос никто не ответил…
— Как собрание? — я решила увести разговор в другое русло, как-никак было бы интересно послушать сплетни о своих преподавателей…
— Окубо Харутоси… Его вроде, как повышают… Целеустремлённый парень однако…
— Правда? — вилки в воздухе зависли. — Прямо повышают?
— Ходатайство от кафедры уже у проректора, — папа сделал вид, что ему всё равно, но голос чуть теплее. — Молодой, вменяемый, без «гениев через колено». Плюс — отчёты у него ровные, студенты не грибут жалобами. У таких обычно дорога прямая.
— И Миядзава рядом, — добавляю, больше себе. — С таким доводчиком ни одна дверь не хлопнет.
— Ну… не знаю… -протягивает отец, — Мне показалось, что они не особо ладят друг с другом.
— Не ладят? — я моргнула. — Они же как шестерёнки: один — говорит, другой — докручивает.
— Ну, Миядзава у нас хоть и старательный парень, но вот с коммуникацией у него проблема, как и со внешностью… А Окубо довольно талантливый, спортивный и общительный… Японцы таких любят… Ну, а что там они лично не поделили, я сказать не могу… Но раз они оба поведут вас на волонтёрскую деятельность, то всё точно пройдёт хорошо… Они молодцы, осторожные и аккуратные преподаватели…
***
Кристаллография проглатывает меня с порога мелом и тишиной. Еле успела. Сато уже у доски, в уголке мелкой фразой записал тему: «Индексы Миллера». Пишет ровно, стирает половинкой тряпки — как хирург, который бережёт лишний миллиметр ткани. Я сажусь, открываю тетрадь, делаю себе маленький перекрёсток осей, как на карте метро. — Ноль не трогаем, — говорит не глядя. — Потеряете — будете искать до сессии. Пишу аккуратно, не уезжая дробями. Накамура шепчет сзади: «Короче стрелку». Я киваю, переделываю. Сато обходит ряды, кивает коротко тем, у кого всё хорошо. — На следующем занятии — проверка, — сообщает. — Кто путает оси, будет пересдавать. — Надеюсь, что сдавать будем не натурой… — шепчет Накамура так, чтобы Сато-сенсей не услышал… Я давлю смех в кулак. Сато-сэнсэй поворачивает голову на полградуса — слышит тишину, но чувствует шум. — Зуева-сан, — спокойно. — Плоскость (1 0 1). С чем параллельна? — Оси b, — сразу. — Пересекает a и c по единице. — Верно, — кивает и уже пишет дальше. Мел у него не скрипит — разговаривает. Пара тянется ровно. Звонок. Складываю тетрадь, подхватываю клипборд — и в коридор. — Гликерия-чан, — Накамура ровняется со мной, полушёпотом: — Если я перепутаю (0 1 1) и (1 0 1), ты меня прятать будешь от Сато-сенсея? — Только если ты принесёшь завтра свою печать для подписи, — отвечаю. — И поставишь её вот тут, — тычу в строку «лаборатория». — Хорошо, — Накамура задорно улыбается. — Что только не сделаешь ради столь прекрасной дамы! Даже не понимаю он так шутит или нет… Он у нас тот ещё «гороховый шут», но умный зараза. После пары по кристаллографии я успела только вдохнуть коридор — и тут же выдохнуть обратно. Коридор в корпусе гудел, как улей после проверки: все носились с бумагами, папками, свёртками образцов. А я сжимала клипборд, как спасательный круг. Осталось собрать три подписи — и всё, можно с чистой совестью закрыть список и не ловить никого по лестницам. Накамура куда-то смылся, оставив после себя только аромат дешёвого кофе и фразу «я сейчас». Знаю я его «сейчас» — может растянуться до ужина. Сато-сэнсэй проходил мимо, коротко кивнул: — Документы — не забыть. — Уже бегу, — киваю, хотя на самом деле ползу. У доски объявлений уже сменили половину листов — кто-то повесил свежие инструкции по субботнему выезду. Толпа студентов сгрудилась у стенда, споря, брать ли сапоги повыше или «нормальные пойдут». Я выглядываю из-за плеча — да, знакомый шрифт ризографа, фиолетовые буквы. Внизу подпись: Окубо Х. и лаборант Миядзава. Угу, точно он. И главный зануда Миядзава Значит, всё официально — и свисток мне теперь не просто сувенир. Наверное из-за того, что это первая наша вылазка нам дали двух преподавателей… Мы должны были быть у них, в этот день, «на побегушках»… И это было обычное дело… Что-то помочь выкопать, что-то сфотографировать, перетащить и т.п. Первокурсники для этого были идеальными… Идеальными — значит, бесплатными и молчаливыми. Первое — да, второе — по ситуации. Я выудила из кипы «лаборатория» пару пустых клеток для ханко — личных печатей. Остались Танака и Морита. Их найти — как поймать двух разных насекомых: один сам садится на руку, вторую надо выманивать на свет. — Танака! — ловлю клетчатую рубашку у копиров. — Оттиск, сюда, вот в это поле. — Щас порешаем, — привычно улыбается, вытаскивает из пенала свой маленький цилиндрический инкан, открывает крышечку и ставит аккуратный красный круг. — Готово. — Спасибо, — киваю, принимаю лист, — и, кстати, стенд твой уже у доски. — Знаю, я дежурю, — отвечает и протягивает мне пачку свежих копий: — Для сектора «у причала». На всякий случай. — Беру, — киваю. — На всякий случай — наше всё. Мориту нахожу в микроскопной: скетчбук, лампа, ресницы тенью на стекле. Лаборант Миядзава стоит позади, как дверной доводчик — тихий, неизбежный. — Морита-сан, — шёпотом. — Ваш инкан, пожалуйста. И вопрос по выезду: перчатки — под х/б или сразу плотные? Миядзава поворачивает голову на два градуса, будто щёлкнул переключатель: — Две пары. Внутренние — хлопок, внешние — нитрил. Резерв — в ящике №3. И, пожалуйста, не хлопайте крышкой микроскопа. — Есть, — киваю послушно. Морита ставит на бланке идеальный оттиск — чистый, как отпечаток листа в гербарии, — и возвращается к рисунку. На полях — аккуратная схема причала с припиской «трухляво, не наступать». Минус два хвоста. Остался Ямадзаки — но не за инканом, а за фотоотчётом. Его нахожу в коридоре: камера на шнурке, пальцы в графите, глаза — радостные. — Кодзи, — перехватываю его. — По заданию Окубо-сэнсэя: «до/после» у каждого сектора. Плёнка есть? — Две катушки, — показывает карман. — Чёрно-белая. Красиво выйдет. — Красиво и отчётно, — говорю. — И, пожалуйста, перчатки пусть будут в кадре, чтобы потом никто не притворялся, что не слышал инструкции. Он смеётся: — Сделаю диптих «До перчаток / После перчаток». — Сделай — и я тебя в музей сдам как народное достояние. Возвращаюсь к Михо. Та уже строит таблицу в тетради: «Пара — сектор — инвентарь — ответственный». Я ставлю рядом пачку фиолетовых отпечатков приливов. — Раздадим ведущим, — говорю. — И отметки по здоровью сверим. — Уже сверила, — отвечает Михо, не отрываясь от ручки. — У половины «аллергия на воздух». — Тогда берём свисток и аптечку, — резюмирую. — Всё, как положено в японском бюрократическом аду. — Зуева-сан, я заметила, что Накамура-сан не ровно к вам дышит… — Михо огорошила так, будто между «перчатки» и «аптечка» всегда кладут «личная жизнь». — Эм… Я… Да вот… — Я пыталась придумать нечто связное, — Накамура просто придуривается… Ты же знаешь его… Накамура был симпатичным парнем, у него была хорошая семья… Да и в целом он был целеустремленным… Просто я пока не хотела спешить, но отталкивать его, я не отталкивала… Так, на карандашике его держала… — В общем, Михо-сан, я пока не хочу, чтобы кто-то лез в это, хорошо? А ты как поняла, что он не просто так вьётся вокруг меня? — я сама-то заметила только пару дней назад… — По траектории, — спокойно отвечает Михо, будто чертит линейкой. — Он раньше ходил прямой, как оптоволокно. Теперь делает крюк у доски объявлений именно тогда, когда там ты. И смеётся на полтона раньше, чем шутка закончится. Это всегда слышно. — У тебя милый слуховой спектр, — бурчу. — Но давай оставим кривые Накамуры в покое. У нас кривые прилива важнее. Мы закончили только к пяти вечера… Мы с Михо дошли до остановки, где я уехала на моём автобусе… Я свалилась на сидячее место в конце и стала рассматривать грустные пейзажи за окном… Автобус трясся по разбитой дороге, как старый чайник, который кто-то забыл выключить. За окном мелькали мокрые вывески, туман, редкие зонтики, а я всё никак не могла поймать то чувство, что зудело под кожей. Казалось бы, обычный выезд — ничего страшного: перчатки, сапоги, вода, отчёт. Но что-то внутри упорно шептало, будто за этим «обычным» стоит что-то другое. Не опасность — нет, не та вибрация. Скорее… что-то из тех снов, что не запоминаются, но потом весь день не отпускают. Наверное, мне стоит перестать смотреть документальные фильмы про жуткие походы… Отец прав, они тлетворно влияют на меня…***
Комната пахнет бумагой и чуть-чуть — растворителем от свежих распечаток. Я вытряхиваю сумку на кровать и устраиваю церемонию упорядочивания: левый край — «железо» (фонарик, мультитул, булавки, изолента), правый — «мягкое» (перчатки х/б, нитриловые поверх, шапочка, грелки для рук). В центр кладу свисток — как монету на перекрёстке. Клипборд — поверх, словно крышку на этот пирог. Я проверяла весь список снова и снова… Всё было записано в блокноте, ведь телефоны ещё не дошли до прогресса смартфонного дела… Приходилось перебиваться простой розовой раскладушкой… Блокнот шуршит списком. Галочки — как маленькие мостики через тревогу: — «Аптечка — есть». — «Плёнка для Кодзи — две». — «Флажки — красн./жёлт.» — «Пакет для мокрых перчаток». — «Термос с чаем». — «Шоколад пять плиток, к чаю…» В целом я всё собрала, даже будильник поставила. Одежда постирана, да и вообще, всё было неплохо… Я откинулась на постель. Первая серьёзная волонтёрская деятельность… Это ведь серьёзный шаг, чтобы показать себя… Всё будет просто идеально… …а утро, как водится, решило не спрашивать. Будильник щёлкнул в 6:10, второй — в 6:20 на всякий случай, третий я выключила ещё до писка. Душ, шапочка в рюкзак, перчатки по схеме «х/б под низ, нитрил сверху», свисток — под молнию внутреннего кармана. Папа у двери коротко: «Старайся быть осторожной, по новостям предупреждают о дожде». Я кивнула, хотя в животе уже шевелилась та самая иголка. На остановке Михо махнула мне тетрадью-реестром — строгая, как расписание электричек. Накамура приплыл с кофе и героической осанкой, Танака — с коробкой «НИТРИЛ L/XL», Морита — с маленьким рулеточным футляром в кармане и взглядом на уровень перил. Ямадзаки крутил катушки, будто монеты на удачу. Автобус, как кит, втянул нас и выплюнул у старого причала. Вода была серо-синяя, туман лёг лентой на шлагбаум, и от него пахло железом и мокрым деревом. — Пары — на раздачу секторов, — скомандовал Окубо, подойдя почти бесшумно. Ветровка тёмным клином, голос ровный. — Ведущие получат лист приливов. Максимум — 13:10, кто в низине — следить за отметками. — Аптечка у меня, — тихо добавил откуда-то сбоку Миядзава, как дверной доводчик судьбы. — Если кому-то тесно — скажите сразу. Не геройствовать. Я отметила в таблице: кто с кем, кто где, кто за что отвечает. Флажки — на плечо, свисток — ладонью проверила. «Западная лестница» в списке обведена фиолетовым — моя зона. — Начали, — сказала Михо. И всё закрутилось. Мы выставили ограничители: красные флажки — на трухлявые доски, жёлтые — на скользкие участки. Накамура, разумеется, первым сунулся проверять перила — и моментально получил от меня по пальцам клеевым пластырем. — Фотографируем до, — напомнила я Ямадзаки. — Уже, — он щёлкнул «клак» затвора. Плёнка вела себя как положено — тихо, уверенно. Под лестницей в западном пролёте доски ещё с пристрелки казались неуютными и при этом опасными. Я присела, заглянула под край — и увидела то, что обрыв был опасным и шёл прямо в воду, где на дне были валуны. — Отметим, — она наклеила на карту крохотный квадратик синим маркером. — Предупредим всех: левая сторона — в обход. Внезапно показался Накамура Хирофуми, который был в компании Томинаги Акиры… Накамура, заметив меня, помчался ко мне с нелепым букетом полевых цветов. Томинаги тяжело вздохнул. Накамура несёт цветочки как знаменосец на фестивале урожая, а у меня в руках — карта опасных зон и список по технике безопасности. И мне как-то было не до этого в тот момент. — Накамура-сан, — перехватываю его на подлёте и тихо, чтоб слышал только он: — У нас объект — причал, а не свадьба. Цветы — за границы сектора, потом романтизируйте сколько угодно. Сейчас — перчатки, сапоги, «в паре не разбредаемся». — Но это… — он глянул на букет так, будто на нём написано «последний шанс», а потом на меня, но всё же поумерил свой пыл. — Живые? Тем более — выживут без нас, — подхожу к Томинаге: — Акира-кун, будешь ведущим их пары. Карту — вот. Левую кромку лестницы обходите. До 13:10 — держите в голове. Томинага принимает лист, коротко кивает: — Принято. Михо мелькает у соседнего сектора, ставит галочки: «перчатки — есть», «сапоги — по размеру», «аптечка — у Миядзавы». Тот появляется ровно, как фаза луны: — У кого теснит сапог — меняйтесь, не терпим. И свисток — без игры, только по делу. «Как будто я хотела играть, — думаю, — но да, спасибо». Свисток холодит ключицу. Работа пошла как метроном. Я отмечаю в связке, кто с чем возится: Танака — с мешками и щипцами, Морита — рисует схему трещин на настиле, Ямадзаки — отщёлкивает «до», отходит на три шага, «после», аккуратно записывает номер сектора на бланке. Запах мокрой соли и старого дерева сидит на языке, как слабая карамель. Погода начала портиться, и другие одногруппники начали подтягиваться… — Эй, Зуева-сан, а где Накамура? — шепнула Михо, щурясь сквозь накрапывающий дождь. Я машинально глянула на связку: его клетка пустовала. Пара «Накамура—Томинага» — в списке, а в поле — только Томинага, склонившийся над перилами. — Томинага-кун, где твой рыцарь? — подзываю. — Пошёл «на минуту» к лестнице, — не поднимая головы, отвечает тот. — Сказал, что «отольёт». Уже три минуты прошло. Иголка под рёбрами — «трынь». Дождь перешёл с «как будто» на «точно идёт». Я кивнула Михо: — Я на западный пролёт. Дай мне рацию. Она всунула мне рацию вместе с резиновым чехлом. — Свистни, если что, — добавила. Я шла по скользкой от грязи дороге, периодически выкрикивая его имя, пока не решила посмотреть «опасный участок»… Я не знала почему, но я решила проверить то место… …Сначала я ничего не заметила, но у досок валялся букет. Тот самый — распухший от воды, тяжёлый. Я на ватных ногах дошла до кромки, схватилась за мокрые перила — пальцы соскользнули — и заглянула вниз. Белая рубашка в серой воде. Тёмные волосы. Тело уходит под настил и снова выныривает, цепляясь течением за сваи. Воздух вышибло. Горло щёлкнуло сухо, как выключатель. Я не закричала — свисток сам рванулся к губам. Короткий–длинный–длинный. Эхо в тумане ударило обратно. Я даже не поняла, как оказалась на коленях — грязь холодом в колени, руки дрожат, карта падает. И тут же — шаги. Окубо — первым. За ним — Миядзава с аптечкой и бухтой верёвки. Томинага притормозил в трёх шагах, побледнел, но не дёрнулся ближе без команды. — Что? — ровно, быстро. Я только ткнула вниз. Окубо уже на перилах, взгляд цепкий, считывает ритм волны. — Бросок! — коротко кивает. Миядзава, как механизм, щёлк — и бросил бросательный конец. Оранжевая колбаса ударила по воде, перекатилась — не дотянула. Второй бросок — ближе; волна качнула тело — лямка рюкзака подхватила верёвку. Окубо рывком выбрал слабину, взял на петлю. — Держу. Не рвём. На счёт три — подтягиваем к ступени. Томинага, фиксируй низ верёвки у тумбы. Зуева, ты — на ступени, но не выходи за красную ленту. Готовы? «Готовы» у меня прозвенело металлическим привкусом. — Раз, два… три! Верёвка запела в ладонях. Мы тянули не резко — по полшага, на встречной волне. Тело подплыло к кромке лестницы, ударилось плечом о доску, опять ушло, но лямка держала. Окубо спрыгнул на две нижние ступени, вода влепила по его ветровке, он поймал Накамуру под плечи и повёл вверх, из воды — на живот, на ступень. Я уже стояла выше — подхватила запястье, Томинага — под колено. Мы, как три зубца вилки, подняли его на настил. Миядзава опустился на колено, ладонь — к шее. — Надо вызывать полицию… Пульса нет… — Миядзава, заметил моё шокированное состояние. Я не сразу поняла слова. «Пульса нет» разорвали туман, как сирена. Миядзава уже жестом велел Окубо открыть грудь — мокрая рубашка заскрипела по пуговицам. — Михо, — тихо, но так, что спина сама выпрямилась, — 110 и 119. Место: старый причал, западный пролёт, травма падения, холодовая. Зуеву — к базе. Сейчас же. — Пойдём, — Михо подхватила меня под локоть. Я упёрлась — колени не слушались. За спиной раздалось ровное, как метроном: «Раз… два… три…» — компрессии. Ритм врезался в затылок… Михо усадила меня под тентом у ящика с флажками, сунула в руки термос. — Глоток, — сказала она. — Смотри на меня. Я послушалась. Чай обжёг язык, и только тогда из груди вышел тихий, чужой звук. Михо сжала моё запястье — не больно, но твёрдо. Через тридцать минут прибыли спасатели, они бросили на нас взгляд и прошли к месту происшествия… Как я узнала потом, им оставалось только констатировать смерть… Нас собрали под навесом, как птенцов в коробке. Окубо коротко распределил вещи: инструмент — в сарай, плёнку — ему, карты — Михо. Полиция записала фамилии, телефоны, кто с кем работал. Я отвечала чётко, словно диктовала чужую заметку: «10:34 — ушёл. 10:37 — подала сигнал. 10:41 — извлекли». Руки уже не дрожали: будто замёрзли и стали стеклянными. Автобус обратно ехал медленно, хотя дорога та же. Каждый держал свою тишину, как банку с формалином. Я смотрела на свисток — он потемнел от воды и пальцев… Ещё никогда конец апреля не был таким ужасным для меня, как в этот день… 22 апреля, в 1989 году, умер мой одногруппник Накамура Хирофуми… Ему было всего 18 лет… Тот день запустил странные события в университете Хоккайдо, и осознание ошибки, что всё крутиться лишь вокруг Джотаро Куджо…
