Mirage

      Прошло четыре дня, как моя учёба началась. Четыре длинных дня, растянутых как жвачка на подошвах кед. И дело не в формулах — формулы честные: не знаешь, что такое дисперсия, сиди и красней на «Статистике». Моя беда — язык. Не «японский» вообще, а вот этот университетский, вежливо-канцелярский, с «регистрацией предметов», «посещаемостью», «кредитами» и обязательным «на этом всё» в конце каждой лекции. Он липкий, как рис, который я не домыла с крышки кастрюли.       Что же касалось Джотаро? Ну, мы с ним не пересекаемся. Точнее, я сделала всё, чтобы не пересекаться с нашим ненаглядным. Особо я не старалась, я держалась особнячком со своей группой. Как будто Джотаро волнует девочка, наступившая ему на носок. Правильно — не волнует. Ни разу не оглянулся, ни разу не скривился «ах, опять она». И от этого стало легче: я растворилась в общем потоке первокурсников, как сахар в крепком чае. Ничего личного, никаких судьбоносных узлов.       Так, а что на счёт моих одногруппников и моём социальном положении в нашей скромной компании из десяти человек?.. Меня поставили замом старосты. Староста у нас Михо Такахаси — железная леди в мягком свитере. Аккуратное каре, тонкие очки, голос-метроном: «начали — закончили». У неё всё по линеечке, у меня — по скрепке: «где течёт — поджать, где рвётся — прихватить.»       Группа у нас — не «единый механизм», а ящик с инструментами: нужные, разные, временами шумные. И за всеми этими «инструментами» нужно следить, а то мало ли какой-то потеряется, а нам потом отвечать почему наш одногруппник прогуливает, но это так мелочи. А так вернёмся к нашей «разношёрстной компании»:       Юрико Сайто — миниатюрная, светлая чёлка, пастельный пенал толщиной с кирпич. Пишет тонюсенько, как микропечать, и может расплакаться, если разлиновка «уехала» на миллиметр.       Кэнсукэ Накамура — высокий, с упрямой вихрастой прядью и тёмным блокнотом, весь утыканный стикерами. Умный зануда в хорошем смысле: цепляется к формулировкам так же крепко, как к поручню в автобусе.       Харука Мацумото — широкие плечи, короткий хвост, спортивная кофта, на коленях вечные ссадины. Смеётся громко, ест быстро, забывает перчатки на практикумах и потом ругается на себя вполголоса.       Рёхэй Танака — клетчатая рубашка, карандаш за ухом, улыбка «щас порешаем». Шутит так, что неловкость сама сворачивает к выходу.       Сидзуэ Морита — тонкая, тихая, в тёмном платье и мягких балетках. Скетчбук с тонкими линиями: шлифы, кристаллы, экспонаты музейной витрины — она это всё умеет ловить глазами, ну и красиво зарисовать, чего уж таить.       Ли Сяолинь — прямые тёмные волосы, круглые очки, идеальный почерк в клетку. Никогда не опаздывает, но перепроверяет до бессонницы; если что-то «примерно», он сделает «точно».       Кодзи Ямадзаки — растрепанные волосы, холщовая сумка, на манжетах следы графита, в руках плёночный «компакт». Снимает наши шлифы как открытки — красиво, нам этот товарищ пригодится, когда у нас будут научные проекты.       Ай Нагаи — длинная коса до лопаток, вязаная жилетка, заколки-листочки. С виду тихоня, на деле — соберёт презентацию из хаоса чужих файлов за полчаса.       Хирокадзу Ота — прямые плечи, аккуратный жилет, гладко зачёсанные волосы, блестящие ботинки. От него несёт типажом «старший брат»: деловитый, вежливый, умеет говорить с преподами так, чтобы нам давали второй шанс.       Мы, по сути, не смотря на эти плюсы, были обычной группой студентов. Кто-то мог прогуливать какие-то пары, кому-то с трудом давалась учёба. Даже работая замом старосты, мы максимум могли оповещать группы о различных событиях и помогать в оформлении документов.       Так и жили. Бумаги — в одну стопку, подписи — в другую, объявления — на дверь. Я как зам — почтальон с совестью: разнесла, проверила, кому не донесла — поймала в коридоре и вручила в руки, чтоб не «ой, я не видел». Реально мы с Михо могли не так уж много: напомнить, собрать, уговорить, в крайнем случае — выписать «коллективную память» на лист А4 и повесить у входа: кто дежурит, кто несёт перчатки, у кого молоток, кто отвечает за аптечку. И всё равно каждые два часа кто-то спрашивал: «А во сколько завтра?»       Так же я ощутила, что присутствие Джотаро тлетворно влияет на довольно-таки большую женскую часть университета. Уж не знаю, что с ними происходить начинает, но большая часть девушек на переменах толпится у рабочего места парня. А когда он начинает на них возмущаться, что бы те, прямо скажем, «заткнулись», то девушки прямо таяли от того, что на них обратил внимание их идеал… Ну, нашу группу эта беда не обошла…       Вот всё же странная вселенная! Или может это японки такие? Джотаро действовал весьма странно на особей женского пола. Он на них злобно зыркает, а у них, хлоп, и мозги сами отключаются… Было бы хорошо, если бы и на нашу старосту это не распространялось… Но, судьба злодейка!.. Наверное, только Морита не поддаётся этому странному явлению и то, наверное, из-за своего парня… Ну и я, просто наблюдаю за этим «миром животных». Как там у Комаровского, кхм: «а тут, у нас, самка «восторженная первокурсница» брачуется с другими самочками вокруг самца «Джотаро в чёрной фуражке». Самец рычит «заткнитесь» — самка тает, откатывается на безопасную дистанцию, но хвостиком всё равно машет. Экосистема стабильна, хищник сыт, трава зелёная.»       В общем, стоило отметить Джотаро знал свой предмет блестяще, что аж профессора утирали слёзы счастья, что к ним такой гений снизошёл. В этом плане парень был молодцом, но знать моё мнение ему не обязательно, и без меня догадается! Ну, следует перейти к нашим учителям.       С кристаллографией у нас профессор Сато. Маленький сухой дед в потерянном возрасте: то ли вечность, то ли семьдесят с хвостиком. В карманах — мел, на манжетах — мел, в глазах — уже желание уйти отдыхать. Пишет на доске ровно, как плотник кладёт рейку, и стирает половинкой тряпки, чтобы «не трогать лишнего». Шутит: «Индексы Миллера — это как адрес квартиры. Перепутаешь — придёшь не туда». Я пытаюсь не путать. Иногда получается. Надо постоянно с ним болтать, авось запомнит, что я, вроде как, в теме и меньше будет меня мучать в дальнейшем на сессии.       Минералогию ведёт доцент Кавасаки. Тонкие серьги-гвоздики, белый халат, ногти без лака — работа с минералами обязывает. У неё на кафедре коробки с образцами подписаны каллиграфией — смотреть приятно, трогать хоть и хочется, но нельзя. Кавасаки не повышает голос: она просто задаёт один уточняющий вопрос, и ты сам себя сдаёшь, если не слушал её внимательно. «Чем пирит не галенит?» — «Эм… цветом, блеском, полосой…» — «И ещё?» — «Не знаю…» — «Запах серы, но в данный момент серой пахнет не камень, а вы». И всё, группа ржёт, а ты любишь её ещё сильнее, потому что смешно и по делу.       Микроскопную сторожит лаборант Миядзава. Белые перчатки на карнизе, чистые стекла в ряд. Он говорит тихо и всегда «пожалуйста». При этом стоит один раз хлопнуть крышкой — и ты узнаешь, как тихо звучит слово «нарушение». Под этим словом у него лежит лист с фамилиями и датами. Мы стараемся туда не попадать, а то учиться станет проблемней в два раза, как минимум.       Статистику читает доцент Ямаока. Бежевый костюм, галстук «на один экзамен», аккуратный ровный почерк. Любит спрашивать: «Это корелляция или причинность?» — и делает паузу, как будто предлагает кофе. Однажды вызвал меня к доске: «Среднее, дисперсия, доверительный интервал». У меня в голове — перекати-поле, в руках — мел. Кэнсукэ тихо подал с места: «Не забудь про корень». Я кивнула, выжила, спустилась с подиума как космонавт: живая, но шаткая. Ну, а так нормальный профессор, но из-за симпатичной внешности, его некоторые девушки тоже рассматривают, как объект воздыхания, хоть и не в таком объёме, как «Джотаро».       Общую биологию ведёт профессор Хасэгава. Просто взгляд — и аудитория замолкает. Никаких свистков, никаких «девочки, тише»: она выводит на доске схему, и даже самые фанатичные «зрительницы у фуражки» вытягивают шеи. На прошлой лекции спросила: «Кто скажет, зачем клетке митоз, если можно делиться как хочешь?» Из нашей группы первой подняла руку Юрико. Голос дрожал, но ответила правильно. Хасэгава кивнула так, что у девочки спина стала ровнее на полсантиметра. Лечение стеснительности — взглядом профессора.       Физкультура — тренер Сугимото. Свисток, секундомер, терпеливое лицо. Бегаем круги, качаем пресс, растягиваемся. Сугимото объясняет дыхание так, будто читает стихотворение: «На три шага — вдох, на три — выдох, плечи вниз». Харука в этом раю: бегает первая, смеётся громче всех. Я — где-то в середине, да и то, если бы не моя упорность, то давно бы выплюнула лёгкие, шажков так через десять.       Семинар по эссе — Наганума-сэнсэй. Тонкий шарф, аккуратная букля, чернила на пальцах. Её любимая фраза: «Тезис — примеры — вывод. Всё остальное — вода». Пишем от руки, без шаблонов. Она видит выдумку за три строчки: «Гликерия, камень не может быть «в точечках». Он может быть пористым, непрочным, слоистым. Пишите точнее — мне будет более приятней». Неприятно, зато полезно. Я переписываю и буду переписывать.       И, наконец, звезда соседнего факультета — профессор Окубо Харутоси из рыбхоза, приглашённый на наш общий блок по экологии. Это тот редкий случай, когда человек входит в аудиторию — и воздух становится чётче. Голос спокойный, в общем, приятный человек. Читает понятно, спрашивает честно, хвалит без сахара. В первый же день он выцепил из зала Джотаро:       — Вы. Какой фактор в заливе А повлияет на численность кормовой базы через сезон?       — Температура, — ровно. — Через влияние на фитопланктон.       — Почему не солёность?       — В эти месяцы перепады меньше.       — Верно. — Окубо кивнул. — Спасибо.       Половина ряда вздохнула, вторая половина записала. Никакого «ах», никакого «звезда». Просто хороший вопрос и хороший ответ. Учебник жизни.       Мой учебный день по итогу был насыщенный, как и вечера, когда мне приходилось корпеть над домашними заданиями. Благо, моему младшему братцу тоже не везло со свободным временем. Он, надеясь, что его не тронут в клубе литературы, записался туда. Очень надеялся на то, что он там будет после учёбы играть в тамагочи, кормить «Игоря», а тут, хрен тебе, ему приходится реально читать, заполнять дневник чтения и делится своими мыслями о прочитанном с главой клуба.       — Меня взяли в литературный. — Он тычет тетрадкой. — Сказали вести дневник чтения. Писать мысли. Мои мысли… Я же «Игоря» кормить собирался!       — Пиши про Игоря, — не поднимая глаз, советую. — «Персонаж переживает экзистенциальный голод. Автор исследует тему ответственности».       — А если серьёзно? — уже тише.       — Серьёзно — «тезис, цитата, вывод». Три абзаца. Как нас бабушка учила: сначала что хотел сказать автор, потом кусочек текста, потом — твоя голова. Без воды.       В общем что-то типа такого. Конечно, Дима надулся на меня, раз я не понимаю его «чуйств», но подуется и успокоится. Его хватит только до утра. Наш же отец работал до поздна. Поэтому все обязанности по дому, ненавязчиво перешли ко мне. Дима приготовить максимум может только яичницу, но на одной ней далеко не уедешь.       Я откинулась на стул, как только закончила со своими делами. Можно будет и отдохнуть… пятнадцать минут… Вот, к примеру, заварить чай. Я отложила тетрадь в сторону и встала.       Чайник зашипел. Я поставила кружку, кинула туда пакетик ромашкового чая. Пар поднялся белым колоколом — и на секунду рука сама дёрнулась: ну сделать же мираж «кухня чистая, дела сделаны, это обычная тренировка». Щёлк — и я одёрнула себя. Мир без головной боли милее любых фокусов.       В прихожей клацнул ключ. Папа вошёл тише тени, он был в синих штанах «Casual» и светло-серой рубашке из льна, которая была чуть помята. Его лицо было чуть уставшим. Его светло-русые волосы с лёгкой проседью были в небольшом беспорядке.       — М-да… — протянула я, хватая из его рук коричневую сумку-дипломат, — Помотала тебя жизнь… Как работа?       — Как обычно, — папа улыбается одними глазами. — Бюрократии много. Днём — совещание по береговой линии, ночью — мой мозг мечтает об отпуске. У Исикари опять подмыв, надо укреплять, начальство хочет «без затрат и до конца месяца».       — У Исикари опять подмыв? — вздыхаю. — Значит, моя вылазка в русло на выходных отменяется…       — Отменяется, — подтверждает папа. — И на набережную не соваться: берег хитрый, держится-держится, а потом раз — и уезжает.       Я пододвигаю ему тарелку с пирожками, которые я приготовила после моего прихода из университета. Он берёт один двумя пальцами, как хрупкий образец породы, откусывает и чуть прищуривается от корицы.       — Лучше в музей какой-нибудь сходи, — говорит. — Это не русло, не унесёт.       — В музей — да, — киваю. — А калитку я с утра смажу. Она уже надоела мне, скрипит даже на ветру.       — Масло в кладовке, возле банки с гвоздями, — автоматически отвечает папа. — Только перчатки надень.       — Есть ли какие-то неплохие ученики в университете? — спрашиваю, будто между делом, ставя папе чай. Не смотря на то, что он преподавал в университете, где я училась, наши сферы деятельности никак не пересекались, если только на перемене…       — Есть, — он будто заранее знал вопрос. — Пара толковых в гидроблоке, один парень на рыбхозе… высокий, молчит, отвечает по делу. В фуражке ходит по привычке, видимо.       — А-а-а… Это, наверное, Куджо. У нас с его группой кое-что совпадает. Он тут как местная достопримечательность у девочек, — говорю нейтрально, как о пробках на дороге.       — Достопримечательности пусть стоят в музее, — бурчит папа. — В аудитории думать надо. Вот в моё время…       Он отпивает чай, благо так и не закончив свою мысль, и, как бы мимоходом: — На субботу у нас волонтёрский выезд на берег. Ты туда не записывалась случайно?       — Случайно целиком, — признаюсь. — Я в списке. У старого причала. Команда Окубо.       Папа пару секунд молчит, потом кивает:       — Тогда слушай. Сапоги — в кладовке, мои возьмёшь. Перчатки — две пары, лежат там же, если промочишь одну. В воду выше сапога не лезть. Если кто-то умнее всех и потянулся ближе к кромке — скажи «назад» даже если это очередная «достопримечательность».       — Скажу, — вздыхаю. — Не переживай, я не маленькая — справлюсь, как-нибудь.       — Вот и славно, — подводит итог. — Допивай чай и иди спать. Тебе ещё учиться.       — Угу, спокойной ночи, ты тоже не засиживайся… — бурчу, допиваю свой ромашковый и отползаю в комнату.       Перед сном — привычная проверка: сумка — собрана, поверх — канцелярская «резинка» с карандашами, надо переложить в пенал, в карман сумки — шоколадку «на случай морального истощения» во время занятий. Футон — вниз, будильник я завела на пятнадцать минут раньше, как раз смажу калитку и приготовлю завтрак. Потом переоделась в майку, скинула шорты на стул и легла спать… Я мгновенно отрубилась…       Будильник вывел меня из небытия на пятнадцать минут раньше. Удовольствия я от этого не испытывала, но я же обещала разобраться с этой калиткой. Я села на футоне и потянулась к моему розовому халату. Накинула его, запахнула и завязала поясом.       Первым делом — калитка. Я медленно встала и тихо прошла спальни, где не горел свет. Кладовка была на первом этаже, у туалета… Открываю двери. Внутри куча банок с огурцами, помидорами… Даже пара банок варенья нашлось. Внизу валялись инструменты, я нашла отвертку и потянулась было к банке с маслом, как поняла причину того, что никто из нас не брался за промазывание калитки… Банка была вся замасленная и всякий мусор прямо-таки лип к ней, как банный лист к моим девяностым.       А что если мой стенд возьмёт эту банку? Да, физической силы у моего стенда почти нет, но взять предмет он сможет и я не замараюсь этой банкой.       Окей, стенд. Я вытянула ладонь — и воздух над банкой повёлся, будто над раскалённой конфоркой. Полупрозрачные пальцы, зыбкие, как гелевые, аккуратно подхватили крышку. Банка фыркнула жирным кольцом, но не капнула — держу. Голова отозвалась тонким звоном в висках, как комар под абажуром. Терпимо.       — Спокойно, девочка, без цирка, — шепчу сама себе и стенду заодно.       Подсунула под банку старую газету, старой тряпкой прихватила бока и, не пачкаясь, выкрутила крышку. Масло — густое, с янтарной мутьцой, пахнет гаражом. Пара капель на ватную палочку, банку — обратно на газету, стенд — назад в карман сознания. Звон в висках схлопнулся, как пузырь. Мило.       Калитка встретила меня ещё вежливее, чем ночью: бодренький скрип «доброе утро, мучительница». Я присела на корточки, я промазала верхнюю петлю, туда-сюда и нижнюю. Металл проглотил масло с благодарностью и тут же перестал изображать умирающего дельфина. Прокатила створку туда-сюда — и ни звука, только гладкий ход, как у новой ручки. Я, кажется, впервые за неделю улыбнулась не в уме, а лицом.       Я закрыла калитку и пошла на кухню, где всё же помыла руки. В стареньком холодильнике были яйца… Я порезала на несколько кусков хлеб, разбила яйца в тарелку, посоли и перемешала. На газовой плите я, предварительно, нагрела сковородку. После, начала окунать куски хлеба в яйца и стала жарить этот не хитрый завтрак.       Сковородка зашипела ровно, как старый радиоприёмник на любимой волне. Хлеб взял яичную шубу охотно, пузырьками по краям, и тут же запах стал распространятся по дому. Переворачиваю — золотисто. Ещё минута — и на тарелку, укрытую сухими салфетками от лишнего масла.       Делаю вторую партию — уже на автомате. Кухня дышит жаром и сладким духом обжаренного яйца. Выкладываю ломтики веером. Красота на тарелке вместо похвального листа.       — О! , — из коридора выплывает Дима, волосы торчали в разные стороны — Ты солёные гренки сварганила?       — Ага, солёные, — киваю, сдвигая к нему тарелку. — Для автора трагедии «Голодный Тамагочи и его суровая тётка».       — Автор благодарит жюри и кухню, — сообщает Дима пафосно, в два укуса утилизирует первый ломтик и, не раскусывая пафоса, тянется за вторым. — Можно три?       — Можно два с половиной, — отрезаю.       Он сопит, но подчиняется. На щеке — золотая крошка. Снимаю пальцем, пихаю ему в руку маленький пакет: онигири и яблоко.       — Это же… обед? — подозревает.       — Это же обед, — подтверждаю.       — А нет чего-нибудь посытней? — Дима критично рассматривает свой «обед», — Вот у моего друга Дейсуке старшая сестра готовит бенто.       — Посытней? — фыркаю. — Пусть тогда Дэйсуке поделится сестрой по обмену. На недельку. Тогда мы все, наконец-то, начнём полноценно питаться. Не забывай, что я в университете до пяти вечера нахожусь, потом прихожу домой и уроки делаю. Я не могу разорваться на пополам, чтобы стать, как сестра Дейсуке. Знаю, не супер-сестра…              Я пододвигаю ему стакан с яблочным соком.       — Но я физически одна, а задач — как у осьминога. Так что или «бенто-лайт», или голодный гений на уроках.       — Ладно-ладно, — Дима сдаётся и прячет контейнер. — Я же пошутил. Спасибо.       — Вот это правильная мысль, — машу на дверной проём. — Куртку. Зонт. Дневник чтения. Рюкзак с учебниками. И смотри не увлекайся со своим покемоном.       — Тамагочи, — автоматически поправляет он и обувается.       Папа заглядывает из прихожей, застёгивая часы:       — Если дождь пойдёт — не задерживайся в школе с друзьями, Дим. — говорит он ему, прежде чем тот скрылся за дверью.       — А ты завтракать не будешь? — я поражённо смотрю на отца.       — Позже, — отмахивается он уже в ботинках. — В восемь пятнадцать у меня совещание, не успеваю. Термос есть, пирожок в портфеле. Организм потерпит. — Организм-то может и потерпит, а мозг — нет, — бурчу и заворачиваю две гренки в бумажное полотенце. — Одну сейчас, вторую по дороге.       Он делает вид, что сомневается, и всё равно берёт. Откусывает, щурится — хруст ему явно нравится.       — Спасибо. Тебе вон тоже поспешить надо… А то через пятнадцать минут начнёшь опаздывать на занятия в университете.       — Пятнадцать? — тычу пальцем в настенные часы. — Десять. Ты меня мотивируешь или пугаешь?       — Мотивирую, — улыбается одними глазами, поднимает термос и сумку-дипломат.              Отец уходит и я начинаю всё убирать: кружку — в мойку, полотенце — на спинку стула. Бегу в мою комнату, «Резинка» с карандашами — в пенал, пенал — в сумку. Шоколадка — на место «морального истощения». Я начала переодеваться на занятия. Переплетаю косичку, немного макияжа и я готова обламывать свои зубы о гранит науки.       Глянула в зеркало: коса ровная, стрелки ровные. С кухни ещё тянуло сладким жаром гренок, когда я её миновала. Калитка теперь не мучила мои уши и не скрипела, чем я и была довольна.       Дождь на улице не шёл — просто воздух был влажный, намекая на скорые осадки. Я накинула спортивную ветровку, прихватила зонт-«тросточку» и поспешила к остановке. На углу уже сновали школьники с большими ранцами.       Мне оставалось десять метров, как замечаю автобус на остановке и я в панике к нему бегу. Какая-то девушка внутри обратилась к водителю и я смогла успеть заскочить в открытые, для меня, двери. Расплатившись с водителем, при этом постоянно прося прощение, я подняла взгляд на незнакомку, которая меня выручила и моя челюсть чуть не знакомится с полом. Стройная, волосы светлые, средней длины, зачёсаны на бок; простое кремовое платье — без вывертов, но сидит так, будто оно для неё и шилось. Губы — чуть помада, взгляд — внимательный, без любопытства, как у людей, которые привыкли слушать. Я, чёрт тебя подери, её знаю! Она же «миссис Куджо», «жена Джотаро» и «мать Джолин»… Точнее будет ею в будущем… Так, надо успокоиться!       — Спасибо, — выдыхаю уже внутри. — Если б не вы, догоняла бы до конечной.       — Не за что, — японский у неё неплохой произнесла она всё почти без запинки. Голос мягкий и спокойный. Я теперь, в принципе, понимаю, на что тут клюнул Джотаро. Она красотка, тихая и спокойная. Как говорится: «Породистые собачки только с породистыми собачками».       повторяет она и чуть склоняет голову. — Меня, кстати, зовут Эмилия Дэвис. Можно Эми. — говорит она и чуть склоняет голову.       — Лика, — неуверенно представляюсь. — Геонауки, первый курс.       — Факультет рыбных наук, — спокойно отвечает Эми. — Направление аквакультуры и биотехнологии водорослей. По обмену.       — А-а, водоросли… — у меня язык сам добавляет от нервов: — Полезно и для супа, и для науки.       Она улыбается коротко, глазами.       Автобус подпрыгивает на «лежачем полицейском», школьники дружно взвизгивают, кондуктор щёлкает компостером. Я, чтобы не молчать, показываю в окно:       — Если что, то до университета три остановки. Вам на «Северные ворота», там через аллею — корпус «рыбхоза». Наш — рядом, серый с узкими окнами.       — Знаю, я тут с самого начала, но всё же спасибо. — отвечает девушка, тоже неловко улыбаясь… и у меня вопрос, как Джотаро со своим «ублюдочным» характером выцепил такую милую девушку? Что-то в этом мире точно не так…