Лучше, чем глазурь

К большой перемене Рома не то чтобы нестерпимо голодный, но живот тоскливо урчит, привлекая нежелательное внимание. Толпа учеников несется лавиной, сбивая друг друга с ног — их не раскидаешь в разные стороны, даже если очень постараешься. Это стихия, которая подминает всё под себя, поэтому Рома старается держать темп и не подпускать доставучих малявок на расстояние вытянутого локтя. Рядом деловито-расслабленный Бяша — отлично выспавшийся, потому что не поднимал голову с парты до самой перемены. Он будто и не хочет есть, но Рома знает, что это не правда, потому что друг тоже ничего не хавал с утра. – Надо успеть проскользнуть поближе к буфету, пока пиздюки не набежали, – говорит Ромка, хотя уже видит, что столовая переполнена. Галдеж такой, что хочется вырвать себе уши и выбросить их в окно. Пиздюки довольные и визгливые, полны сил и энергии — ещё бы, они только-только подошли к освоению таблицы умножения, и уж явно никто не трахает им мозг бесполезной хуергой вроде построения графика функции. План штурма буфета проваливается с треском. Сопливую малышню караулит суровая училка по физике, тщательно следящая, чтобы ни один старшеклассник не проскочил раньше кучки голодных сопляков. Рома и Бяша моментально оказываются зажаты в толпе других старшеклассников. Голодные школьники толкаются, пихаются, наступают на ноги и ругаются себе под нос. Положение незавидное, а тут ещё Бяша неуловимым образом оказывается за спиной Ромы, хотя ему было велено держаться справа. – Ну, ахуеть теперь. Надо было раньше съебаться с этой злоебучей алгебры, – недовольно бурчит Рома, чувствуя, что его неумолимо оттесняют назад, прямо в крепкие объятия Бяши. Отстраниться он не пытается даже по-инерции. Чуть бросает в жар — Бяша так уверенно прикасается к Роме, словно ему по барабану, что в столовой гудит чуть ли не вся школа, и буквально в двух шагах бестолково топчутся их голодные одноклассники. – Всё не так плохо, Ромка, – тихо замечает Бяша, обжигая его ухо своим влажным дыханием. Руки невозмутимо проскальзывают по телу Ромы, чтобы прижать ближе, — как будто он может куда-то деться! — а к заднице настойчиво прижимается пах. Волна прошибает от копчика до макушки. Бяша ощутимо возбужден. – Зато ты снова рядом со мной, нахуй. Рома застывает, чувствуя, как ускоренное сердцебиение гоняет его кровь по всему телу, повышая температуру. Голова дергается из стороны в сторону, как у затравленного зверя, пытающегося определить источник опасности. В такой толпе не видно, кто что делает, но страх накатывает, особенно, когда Бяша начинает неторопливо его поглаживать. – Прекрати. Ты совсем поехавший? – шипит Рома, пытаясь наудачу толкнуть Бяшу, но его локоть попадает по кому-то другому. – Немного, а ты сомневался? – интересуется Бяша, и в его голосе явно звучат знакомые нотки желания. Он шумно втягивает носом воздух, задевая ухо Ромы кончиком носа, от чего тело Пятифана перетряхивает. Вот мудак! Неужели он, и правда, это делает, когда вокруг так много людей? Рома багровеет. Он не может сфокусировать взгляд, когда Бяша так близко. Особенно, когда он заметно притирается к нему сзади, и единственная преграда между ними — лишь несколько слоев одежды. Его рука проскальзывает под спортивки, некрепко сжимает Рому, скользит вверх и вниз. Простое и знакомое прикосновение, но у Ромы колени подгибаются. Спереди, сзади, справа и слева посторонние люди, не найти точку опоры, не поймать равновесие. Особенно, когда единственное, что он хочет, наскочить на Бяшин член. – Приятнее, чем я себе представлял. Как думаешь, почему? – негромко интересуется Бяша, и приходится вычленять его слова из соблазнительно-шепелявого урчания. Стыд и страх пытаются глушить с двух сторон, но Пятифана колдоебит от возбуждения. Рома не знает, что там представлял себе Бяша — у него дар делать вещи, от которых Пятифан, словно соломенное чучело — но сам не может вообразить себе что-то более опасное, чем тереться друг об друга при людях. Свободной рукой Бяша гладит его живот. – Перестань, еблан, я серьезно, – злостно шипит Рома. Его тело будто живет отдельной жизнью — член истекает смазкой в умелой мозолистой руке, задница податливо трется о чужой член. В одежде жарко и влажно, нечем дышать, и хочется хрипеть, скулить и выть одновременно. Бяша совершенно не стесняется, практически сношает его через одежду, шумно дышит запахом его волос. – Жопа у тебя, конечно, что надо, – из-за дыры между зубами урчание Бяши больше напоминает свист, но грудную клетку упрямо ведет, и сердце Ромы чуть ли не останавливается. Не получается полноценно ни вдохнуть, ни выдохнуть, и в паху горячо, как никогда. Пальцы болезненно сжимают сосок, но это почему-то приятно. – Ты сейчас... такой... жаркий... Похоже, не только Рома сейчас задыхается от удовольствия. – Просто заткнись, – еле слышно стонет Ромка, откидывая голову на Бяшино плечо. Ну, почему это настолько приятно? Бяша вжимается в его задницу, и его бедра двигаются так быстро, что становится не до возражений, потому что он трется в такт со своей рукой. Рома пытается краем глаза следить за другими людьми, что продолжают галдеть рядом, но это настолько неважно, когда ему сзади почти дырявят штаны. На них будто никто и не смотрит, и в толпе совершенно не заметно, как они прижимаются друг к другу, и где их руки. Рома кусает губы. Ему хочется стонать в полный голос, но если он издаст хоть звук, на них обязательно посмотрят. Он зажат в тесную каморку человеческих тел, и старается двигаться так, чтобы никто не обратил внимание на слишком интенсивное шевеление рядом. Бяша уже не такой быстрый, но сжимает его член даже крепче, чем прежде, натягивая кожу, от чего он становится чувствительнее. – По-моему я всё обкончал, нахуй, – сипло говорит Бяша, резко останавливаясь, чтобы боднуть лбом сзади. Рома дергается, словно ебаная кукла на веревочках — рука Бяши настойчиво выбивает из него еле слышные вздохи, пока он, наконец, не сливает всё в неё. Хочется прислониться к стене, продышаться, но Рома может лишь облокотиться на Бяшу. Теперь в штанах тепло и мокро, совершенно неприятно, и Пятифан не может найти себе место. Не хочется даже думать, что будет, если на одежде проступит пятно. – Я тебя убью, – почти рычит Рома, физически чувствуя, как пылает его лицо. В трусах разве что не хлюпает. Пятифан хочет сказать что-то ещё, но толпа младшеклассников, наконец, рассасывается, и у него появляется возможность прихватить пару пирожков. Это последнее, о чем Рома сейчас думает, но если они вдруг выскользнут из очереди, ничего не купив, будет слишком странно. Особенно, когда они в таком виде. Свободных мест не наблюдается, поэтому Рома просто сгоняет из-за стола каких-то малявок. Возразить им никто не может — мало кто видел Пятифана настолько красным (от гнева). Сидящий напротив Бяша довольный, словно выиграл в карты пять партий подряд. Хорошо кончил, и теперь разве что песни не насвистывает. Как будто не сидит сейчас в таких же мокрых штанах и не чувствует насыщенный запах спермы. Перед ним булочка, и он будто совсем неголодный. Улыбка от уха до уха — не захочешь, всё равно засмотришься. – Блять, мне и жрачка теперь на ум не идет, – цедит Рома сквозь зубы, тяжело роняя голову на ладони, и сверлит Бяшу терпеливым взглядом. – А тебе вообще похуй, я смотрю? – Почему? – спрашивает Бяша и показывает перепачканную спермой ладонь. Рома уже хочет спросить, почему он не вытер её об штаны, когда Бяша подносит её к булочке. – Смотри, мне кажется, булка так станет намного лучше. Глаза Ромы в ужасе округляются. Нет. Этот еблан не серьезно. – Не вздумай. Бяша размашисто вытирает руку о булочку, оставляя на ней белесые разводы, и невозмутимо откусывает кусочек. Рома испытывает странную смесь возмущения, непринятия и какого-то безумного восхищения. Особенно, когда Бяша откусывает ещё кусочек, с видимым удовольствием жует и проглатывает. Облизывает губы. В штанах снова начинает свербить. – Ты намного лучше, чем глазурь, нахуй, – изрекает Бяша и непринужденно подмигивает застывшему в изумлении Роме, у которого уже ощутимо горят уши. – Дашь ещё немного? Рома растирает висок и качает головой. У него дрожат руки. Он уже не пытается понять, серьезно Бяша или нет, потому что это невозможно, и в итоге Пятифан всё равно будет извиваться под ним и желать большего — всех этих безумных затей, рожденных в этой безрассудной голове. – Я теперь никогда не смогу есть. Ему хочется сказать что-то ещё, но к ним вразвалочку подходит Семён, грузный и заметно недовольный. – Битый час стоял в этой очереди, чтобы оказалось, что плюшки закончились, – жалуется он раздраженным тоном и вдруг замечает, что ребята ещё не закончили есть. – О, Бяша, дай откусить? Рома смотрит на Бяшу со смесью злобы и негодования. Его взгляд говорит: «Только попробуй». Бяша еле заметно смеется. – Прости, эта сладкая булочка только для меня, – весело говорит Бяша, размашисто облизывая булку прежде чем она полностью исчезла у него во рту. – Да, оно того стоило, нахуй. Это просто пиздец, как вкусно. Семён в недоумении округляет глаза. Он ничего не понимает, но Рома прекрасно видит, чего добивается этот баран. Приходится незаметно оттянуть спортивки, и снова к коже неприятно липнет подсыхающая сперма. – Съебись отсюда и на глаза не показывайся, – гневно бросает Рома однокласснику и кивает головой в сторону выхода. Когда он говорит таким тоном, ждать ничего хорошего не приходится, поэтому приятель поспешно уходит, пока не получил пиздюлей. Бяша невозмутимо жует, и вид у него такой, словно он искренне увлечен процессом. – Я тебя сегодня точно изобью, – говорит Рома, не сдерживая возмущение. – Это нормально вообще, в мокрых штанах-то ходить? – Неприятно, но когда ты ко мне прижимаешься, о таком не думаешь. Рома от злости разве что не зеленеет и смущенно кусает губы — они заметно пульсируют под зубами. После обеда они выходят из столовой и сразу оказываются на улице, в школьном дворе — для этого есть подходящее окно в кабинете труда. Трудовик всегда в таком состоянии, что не замечает ничего у себя под носом, и это очень удобно, когда нужно по-быстрому смыться. Вообще-то у них еще физика и биология, но Рома страшно хочет переодеться. Он влажный, липкий и страшно злой. Аж в груди клокочет. – Теперь у меня будет ещё одна «н»-ка, и всё потому что ты, баран, не умеешь держать себя в руках, – недовольно бросает Рома, хмуря брови. – Сегодня не было никакой надобности проебывать, а теперь мы посреди дня идем домой! Благо, на школьном дворе никого нет и никто не пытается их остановить. Вряд ли бы кто из учителей поверил, что они оба вдруг заболели, и тогда пришлось бы бежать, лезть через забор... Бяша свободно зарывается пальцами в волосы и с удовольствием подставляет лицо прохладному ветерку. Его улыбка переворачивает всё с ног на голову. Если бы только Ромка умел рисовать, как Тоха, но ему остается только с замиранием сердца смотреть на Бяшино лицо и иногда доставать классные фотографии, чтобы найти на них знакомые хитрые глаза и устало выдохнуть. – Я, бля, вообще хотел с тебя штаны стянуть и немного поелозить хуем без проникновения, но такое было бы сложно не заметить, нахуй, – замечает он мимолетно. – Но и так было заебись — я чуть за две секунды не кончил. Давно стоило потереться насухую. Из ноздрей Ромы разве что пар не валит. – Господи, ты так спокойно говоришь такие вещи! Почему я вообще в тебя влюбился? Ты же редкостный пошляк, – раздраженно говорит Рома. Бяша замирает и, быстро поймав Ромкин взгляд, смущенно шмыгает носом. Он прикусывает щеку изнутри, из-за чего его лицо смешно сминается. Нет, серьезно, этот еблан решает смутиться именно сейчас! – Я не знаю, – осторожно говорит Бяша, уже не так громко и уверенно, как минуту назад. – Почему ты в меня влюбился. Рома закатывает глаза и тяжело вздыхает. Бяша даже не пытается подойти ближе, точно ноги пригвоздило к земле. Такой медленный, словно не дрыхнул целый день на последней парте, мешая записывать условие задач. – Блядь, вот только не надо делать такое лицо: я тебе уже говорил, что люблю тебя, – смущенно бубнит Пятифан. – Я знаю, просто всегда так приятно, нахуй, – Бяша делает шаг навстречу и останавливается перед Пятифаном нерешительно. Вновь шмыгает носом, собираясь с силами. – Ромка... а можно поцеловать тебя? – То есть, когда ты меня лапал десять минут назад, тебе мое разрешение было не нужно, а теперь, когда ты просто хочешь меня поцеловать, решил вдруг спросить? – спрашивает Рома, вскидывая брови. – Я просто ахуеваю с тебя. – Извини, – Бяша смущенно отводит глаза и снова топчется, как медведь косолапый. – Но ты же всегда можешь меня остановить, когда по-настоящему этого хочешь. Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но Рома набирает полную грудь воздуха, окидывает взглядом двор на предмет случайных прохожих и, взяв Бяшу за щеки, нежно целует. Обычно они целуются не так — торопливо толкаются языками, задыхаются, пытаются потереться друг об друга, зарыться друг другу в волосы. Сейчас Бяша не пытается поймать его язык, и они просто неторопливо ласкаются, еле слышно мыча. – Бля, тебя иногда хуже, чем меня, заносит, – говорит Рома, покачивая головой, и сильно толкает Бяшу плечом. – Отведи меня куда-нибудь — ебаться хочется безбожно. – Куда отвести, нахуй? – ошеломленно спрашивает Бяша. Язык всё ещё скользит по губам, с нешуточной серьезностью собирая следы поцелуя. Вид у него такой растерянный, словно Рома его никогда не целовал. – Так это же ты первый педик на деревне, знаешь все укромные места, – быстро отвечает Рома и нетерпеливо топчется на месте. У него стоит с того момента, как Бяша устроил блядский спектакль с булкой, и терпеть уже никаких сил. – Погнали уже, у меня сейчас яйца отвалятся. Если этот баран будет думать ещё секунду, то точно получит по шее. – Бля, Ромка, ну ведь ты даже не пытаешься не провоцировать меня, – бормочет Бяша и, подтянув Пятифана за локоть, ведет его в сторону хозяйственных построек, где хранятся инструменты для субботника. Рома перехватывает его руку и с силой прижимает к своей заднице. Не пытается. Да и зачем?