Шансончик для господина

Ночь в Сеуле была непривычно тихой, но улицы всё ещё хранили следы сражения. Отряд Тэхёна и Юнги прошёл огнём и кровью через кварталы, где засели люди Сокджина. Каждый дом, каждое здание могло быть ловушкой, и они знали — назад дороги нет. Они зачистили город от предателей, но цена оказалась чудовищной. Половина бойцов осталась лежать на мостовых и во дворах, а остальные — усталые, израненные, но живые — смотрели на своих командиров с пустыми глазами. Тэхён, сжимая автомат, прошёл мимо тел своих людей. Его лицо было каменным, но пальцы дрожали. Юнги шёл рядом, сам весь в крови — не своей, а чужой. Он только выдохнул: — Мы победили… но какой ценой? Молчание было ответом. Из тени вышли оставшиеся солдаты. У многих не было сил держать оружие, но они стояли, потому что верили в своих лидеров. Тэхён поднял взгляд на ночное небо, будто ища там опору. Его голос звучал хрипло, но твёрдо: — Все, кто пал этой ночью, не умрут зря. Их кровь — это клятва. Мы не остановимся, пока не дожмём врага до конца. Юнги кивнул, вытирая лицо рукавом. Его глаза вспыхнули холодным светом: — Сокджин думает, что ослабил нас. Но теперь он только разбудил зверя. И отряд, хоть и истощённый, но единый, поднял оружие к небу. В эту ночь город Сеул стал их братской могилой и клятвой мести одновременно. *** Под утро они вернулись на базу. Машины въехали во двор почти бесшумно. Те, кто ещё держался на ногах, выходили медленно, с потухшими глазами. В воздухе стояла гробовая тишина. Хосок ждал их в зале. Он сидел в кресле, сжимая в пальцах сигарету, которая давно погасла. Анна стояла рядом — напряжённая, бледная. Юнги, едва переступив порог, заговорил первым: — Мы почистили город. Но половины отряда больше нет. Хосок сжал кулак, в глазах промелькнула сталь: Зал был мёртвенно тих. Лишь тяжелое дыхание вернувшихся бойцов нарушало тишину. Хосок, сидевший в кресле, поднял взгляд на Анну. Его глаза были холодными, как сталь. — Говори, — произнёс он ровно. Анна, стиснув зубы, прошептала: — Карла и дети… они мертвы. В следующую секунду Юнги словно сорвался с цепи. Он рухнул на колени, схватившись за голову. — НЕТ! — его крик прорезал тишину. — НЕ СМЕЙТЕ! НЕ СМЕЙТЕ ЭТО ГОВОРИТЬ! Он бил кулаками по полу, хватался за волосы, словно хотел вырвать боль изнутри. Его тело сотрясала истерика. — Они не могли… они не могли… мои дети! Карла!.. — голос срывался на хрип и рыдания. Кто-то из людей попытался подойти, но Хосок остановил одним жестом. Он сидел неподвижно, с холодным лицом, словно его это не трогало. — Встань, — тихо бросил он. — Слёзы не вернут мёртвых. Юнги вскинул голову. Его глаза, красные и полные ужаса, встретились с холодным взглядом Хосока. — Ты… ты как можешь так?! Это была МОЯ семья! — закричал он, голос сорвался. — А ты сидишь и смотришь, как будто ничего не случилось! Хосок выдохнул дым и, не мигая, ответил: — Война не щадит никого. Если ты хочешь их отомстить — возьми оружие. Если нет — уходи. Юнги ударил кулаком по стене так, что костяшки окрасились в кровь, и рухнул обратно на пол, беззвучно рыдая. Анна сжала кулаки, ей было больно смотреть на это. Но Хосок лишь отвернулся, погружённый в свои планы, холодный и недосягаемый. — Ты чудовище… — вдруг сорвалось у Анны. Голос её дрожал, но она шагнула вперёд. — Как ты можешь так с ним? Это его семья! Ты обязан хотя бы показать, что тебе не всё равно! Юнги в этот момент уже едва дышал от истерики, сжавшись у стены. Хосок медленно повернул голову на Анну. Его взгляд был ледяным, как у зверя перед броском. — Что ты сказала? — его голос прозвучал тихо, но угрожающе. — Ты не лидер, если в тебе нет сердца! — Анна стиснула зубы. — Люди — не пешки! Щёку Анны обожгла резкая боль — Хосок ударил её, так, что она пошатнулась и едва не упала. Тишина рухнула, будто потолок треснул. Несколько бойцов инстинктивно потянулись к оружию, но не осмелились сделать шаг. Тэхён, стоявший чуть в стороне, сделал полшага вперёд. Его глаза метнули молнии, руки сжались в кулаки. Но Хосок бросил на него быстрый, жёсткий взгляд — и тот остановился, будто скованный невидимыми цепями. Анна подняла голову. На её щеке проступила алая полоса, но взгляд был твёрдым, наполненным слезами и гневом. — Бей сколько хочешь, — прошептала она, — но правду ты не убьёшь. Хосок выдохнул, отвернувшись, словно это была муха, а не вызов. Юнги рыдал, Анна держалась из последних сил, а Тэхён стоял, сжав зубы до боли, и только глаза выдавали его ярость и желание броситься к ней — но он не мог. *** Ночь застала лагерь в гнетущей тишине. После словесных боёв, крови и боли все разошлись по углам — кто лечил раны, кто пытался уснуть от усталости. Анна сидела одна в тёмном углу, рядом с потрескивающей лампой. Щека всё ещё горела от удара, но боль внутри была сильнее. Она не могла успокоить дыхание — перед глазами стоял Юнги, его слёзы и холодный взгляд Хосока. Шаги заставили её поднять голову. В полумраке показался Тэхён. Он подошёл молча, остановился в шаге от неё. Некоторое время просто смотрел, не решаясь нарушить тишину. — Ты… в порядке? — тихо спросил он, присев рядом. Анна усмехнулась горько. — Конечно. Я же госпожа Чон, должна держаться. Даже если меня бьют перед всеми. В её голосе звенело отчаяние. Тэхён протянул руку и осторожно коснулся её щеки, пальцами проведя по следу удара. — Я едва сдержался, — признался он. — Если бы поднял руку… всё пошло бы прахом. Анна посмотрела ему прямо в глаза. В них горела та же ярость, что и в её сердце. Но вместе с этим — тепло, которое разрывало её изнутри. — Спасибо, что… хотя бы посмотрел на меня так, — прошептала она. Тэхён не выдержал — осторожно притянул её к себе. Она позволила ему, уткнувшись лицом в его плечо. Его объятия были крепкими, но осторожными, будто он боялся причинить ещё боль. — Я всегда буду рядом, даже если придётся молчать, — сказал он глухо. — Но знай: ты не одна. Анна закрыла глаза. На миг весь мир перестал существовать — только его сердце, стучавшее рядом с её. *** Неделю спустя. В некоторых районах Сеула и Кванжу всё ещё шли зачистки людей Хосока. Кровь и предательства тянулись длинной тенью, словно не желая отпускать город от недавних столкновений. Хосок вернул себе большую часть власти и смог подавить инцидент с Сокджином, однако вопрос его главенства в мафиозных кругах по-прежнему оставался открытым. Многие семьи смотрели на него с недоверием — его влияние заметно ослабло, а шёпот о его слабостях становился всё громче. Хосок переселился в новый офис — холодный, строгий, с окнами во всю стену, откуда открывался вид на серый мегаполис. Работать приходилось без сна и отдыха, и всё же он держался, не позволяя никому увидеть трещины в своей броне. Анну он не отпустил. Её поселили в его летней резиденции, отрезанной от шумных улиц Сеула. Вокруг были сады, охрана и холодная тишина, в которой она всё больше чувствовала себя пленницей. Но Хосок настаивал: рядом с ним ей будет безопаснее. Тэхён в это время был занят другими делами — он помогал Юнги удерживать влияние в его части города. С каждым днём он всё глубже втягивался в тёмные игры, где граница между другом и врагом стиралась. В одну из ночей Хосок вернулся в резиденцию поздно, пахнущий табаком и дождём. Он молча прошёл в гостиную, где Анна сидела с книгой в руках, но так и не прочла ни строчки. — Ты слишком много думаешь, — сказала она тихо, отложив книгу на стол. — И слишком мало доверяю, — ответил он с едва заметной усмешкой. — Эти шакалы только и ждут, когда я оступлюсь. Анна подняла взгляд. — А если оступишься? Что будет тогда с нами? Он подошёл ближе, наклонился, коснулся её лица пальцами, будто проверяя, не исчезнет ли она от его прикосновения. — Тогда всё превратится в хаос, — сказал он. — Но я не дам им забрать у меня ни трон, ни тебя. За окнами гремела гроза. Вдалеке, за пределами их спокойного укрытия, Тэхён и Юнги уже готовились к новому столкновению, которое могло решить, кто останется хозяином улиц. Хосок сидел в кресле у камина, сжав пальцы в кулак так сильно, что суставы побелели. На столике перед ним дымилась остывшая чашка кофе, но он даже не замечал её. Мысли не давали покоя: союзники колебались, враги усиливались, а его имя больше не звучало так грозно, как прежде. Анна вошла в комнату бесшумно. В длинном халате, босая, она остановилась у дверей и некоторое время просто смотрела на него. В её взгляде не было осуждения — только тихое, почти незаметное сочувствие. — Ты снова не спал, — сказала она мягко, подходя ближе. Хосок перевёл на неё взгляд, тяжёлый, усталый. — У меня нет права на сон, Анна. Пока я сплю, они плетут интриги. Она присела рядом, осторожно коснулась его плеча. — Ты не обязан всё нести один. Ты не железный. Его губы дрогнули в подобии усмешки, но глаза оставались мрачными. — В этом мире, если показать слабость, тебя разорвут. — А если показать доверие? — тихо спросила она и положила ладонь на его руку. Хосок опустил взгляд на её пальцы. Несколько секунд он боролся с самим собой, но затем вдруг сжал её руку, словно утопающий, нашедший опору. — Ты странная, — сказал он глухо. — Все бегут от меня, а ты остаёшься. Анна подняла руку и коснулась его лица. — Потому что вижу в тебе не только мафиози. Вижу человека, которому страшно, но который всё равно стоит. Его дыхание стало тяжелее. Он наклонился ближе, их лбы соприкоснулись. Несколько мгновений они сидели так, в тишине, пока он не решился — губы Хосока нашли её губы. Поцелуй был сначала жёстким, резким — в нём звучала вся его усталость, гнев и отчаяние. Но когда Анна ответила, он стал мягче, глубже. В её руках он вдруг почувствовал не просто утешение, а силу, которой ему так не хватало. Его пальцы скользнули по её талии, притянув ближе. Она не сопротивлялась — наоборот, её дыхание сбивалось в такт его движениям. Всё происходило естественно: из её попытки поддержать — в его жажду забыться хоть на миг. И в ту ночь Хосок впервые за долгое время позволил себе не быть «главой». Он был мужчиной, который нуждался в ней. *** Поздняя ночь снова застала Мина Юнги в одиночестве. Дом был пуст и мёртв. Он пил почти каждый вечер, но вино не приносило облегчения. В груди зияла дыра — без Карлы, без Тэвона и Зои жизнь превратилась в холодную тень. Он сидел на полу гостиной, прислонившись к дивану, и тихо рыдал. Слёзы текли, и он даже не пытался их вытирать. Семь ночей подряд он приходил в этот дом только для того, чтобы снова почувствовать тишину, которая убивала. И вдруг — шум подъехавшей машины. Юнги дёрнулся, сердце забилось в висках. Дверь открылась. На пороге — Карла. Он вскочил на ноги. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, будто боялись, что это видение. А потом он шагнул к ней, сжал её в объятиях. Она дрожала, но крепко прижималась к нему, словно боялась отпустить. — Ты вернулась… — прошептал он. — Господи, ты вернулась… В это время за ней в дом вошёл Чимин. На руках он держал сонного Тэвона, а рядом с ним шла Зоя, прижимаясь к его плечу. Юнги резко вскинул взгляд, глаза наполнились подозрением и гневом, но Карла сразу остановила его, вцепившись пальцами в его ладонь. — Не смей, — сказала она твёрдо. — Он спас нас. Он защищал детей, когда я не могла. Без него нас бы здесь не было. Взгляд Юнги дрогнул. Он перевёл глаза на Чимина. Тот молча стоял, усталый, но в его лице было спокойное достоинство. Он чуть сильнее прижал к себе спящего мальчика, словно отвечая не словами, а делом. Юнги тяжело выдохнул. Слёзы снова выступили в глазах, но уже другие — с оттенком благодарности. Карла обняла его ещё раз и повторила: — Мы вернулись. Благодаря ему. Тишина в доме больше не была пустой. Она наполнилась дыханием близких, и впервые за долгие дни в груди Юнги что-то ожило. *** Ночь прошла тревожно. После долгих объятий и тихих слов все разошлись по комнатам. Карла уложила детей, сама уснула рядом с ними, не выпуская их из рук. Юнги долго не мог сомкнуть глаз — он сидел в гостиной, прислушиваясь к каждому шороху, словно боялся, что всё это лишь сон. Чимин остался ночевать. Он лёг на диван в другой комнате, усталый до предела. Но его присутствие висело в воздухе, как напоминание о том, что именно он спас Карлу и детей, когда Юнги не смог. Утро наступило тяжёлым. Солнечный свет пробивался сквозь шторы, но в доме чувствовалась напряжённость. Юнги вошёл на кухню. Чимин уже сидел там, опершись локтями о стол и задумчиво глядя в чашку с чёрным кофе. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Ты забрал у меня всё, — произнёс Юнги хриплым голосом. — И всё же вернул. Чимин поднял взгляд. — Я не забирал. Я держал их живыми, пока ты тонул в своей войне. Юнги сжал кулаки. В нём бушевали злость, стыд и благодарность одновременно. — Я не могу простить себя за то, что их не было рядом… — он опустил глаза. — Но ещё труднее мне простить тебя за то, что они были рядом с тобой. Чимин медленно встал из-за стола, подошёл ближе. Его голос был твёрдым: — Пойми одно. Я не враг. Но если бы я не сделал этого — их могло бы уже не быть. Молчание. В воздухе витала тяжесть недосказанности. Юнги наконец поднял глаза. — Если они снова будут плакать… если снова исчезнут… я не прощу ни себя, ни тебя. Чимин кивнул. — Тогда держи их рядом. Теперь это твоя очередь защищать. В этот момент в комнату вошла Карла. На руках у неё была сонная Зоя, а рядом цеплялся за подол Тэвон. Улыбка, лёгкая, усталая, появилась на её лице, когда она увидела их двоих. — Хватит, — сказала она. — Прошлое закончилось. Мы должны жить дальше. Мужчины молча кивнули. И хотя в их сердцах оставалась буря, в доме впервые за долгое время появился настоящий свет. *** Хосок прибыл в офис ещё до рассвета. Улицы Сеула спали, но в его мире покой был невозможен. Тусклый свет лампы отражался от холодного стекла стола, на котором лежали папки с отчётами, фотографии и карты районов. Он курил одну за другой, но мысли оставались острыми, как лезвие. Вскоре дверь распахнулась, и в кабинет вошли Чимин и Юнги. Оба выглядели усталыми, но собранными. Они молча сели напротив, и воздух сразу стал тяжелее. — Ну что, — Хосок бросил сигарету в пепельницу. — Говорите. Чимин первым нарушил тишину: — Всё, что случилось с Ким Сокджином… это не его личная игра. Он был пешкой. За ним стоят китайцы. Их люди давно проникли в районы Сеула и Кванжу, и теперь мы видим результат. Юнги сжал кулаки. — Это не просто заговор. Это — предупреждение. Они хотят показать, что твоя власть шаткая. Что твои люди не в силах удержать порядок. Хосок наклонился вперёд, глаза его блеснули сталью. — Сокджин думал, что может меня сломать. Но если он пешка, значит, есть игроки куда сильнее. Чимин кивнул. — К сожалению, влияние падает. Семьи шепчутся, мелкие группировки тянутся к китайцам. Если мы не найдём выход — будет война. — И хуже, — добавил Юнги. — Они начнут резать наших людей по одному. Сначала улицы, потом районы. А дальше — столица. В кабинете повисла тишина. За окнами занимался рассвет, но вместо света он приносил лишь ощущение надвигающейся бури. Хосок ударил кулаком по столу. — Значит так. Мы не позволим им развязать войну на нашей земле. Если китайцы думают, что я потеряю Сеул, они ошибаются. Чимин посмотрел на него спокойно, но с холодным вызовом: — Чтобы выстоять, тебе нужно не только оружие. Тебе нужны союзники. А значит — пора решать, кому ты доверяешь. Хосок встретил его взгляд и понял: дальше ошибок не будет. Каждое решение будет стоить крови. Хосок устало провёл рукой по лицу и посмотрел на обоих. — Скажите прямо. Как вы видите выход из этого положения? Юнги задумчиво глянул в сторону, словно ища слова. — Честно? Я впервые вижу такую ситуацию. Даже мой дед, когда был правой рукой у старой мафии, не сталкивался с подобным. Китайцы всегда держались в тени… а теперь? Это открытый вызов. Я не знаю, Хосок. Тут мало крови — они ломают саму систему. Хосок кивнул. Он ожидал такой ответ: Юнги был предан, но не умел мыслить масштабно. Тогда Чимин наклонился вперёд, его голос прозвучал твёрдо, без колебаний: — Силой здесь не удержать. Самый быстрый и эффективный способ сохранить власть и влияние — укрепить позиции династически. Хосок нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Женитьба, — спокойно произнёс Чимин. — У покойного Ким Намджуна есть две сводные сестры. Госпожа Чонсон — старшая, и младшая, Сумин. Обе — прямые потомки клана Ким. У Намджуна нет наследников, поэтому именно ты, как его двоюродный брат, унаследовал власть. Но если ты возьмёшь в жёны одну из сестёр, то не просто удержишь место главы — ты станешь сильнее. Их род объединит вокруг тебя семьи, а дети закрепят твоё право окончательно. Юнги шумно выдохнул. — Женитьба как сделка? Чимин, ты серьёзно?.. — Более чем, — отрезал тот. — Китайцы понимают только силу и кровь. Если мы не дадим им союза, они разорвут нас. Хосок молчал, барабаня пальцами по столу. Мысль была мерзкой — но до ужаса логичной. Брак ради власти. Союз ради выживания. Он поднял взгляд. — А если я откажусь? Чимин хмыкнул. — Тогда готовься к войне. И к тому, что даже свои отвернутся. Тишина в кабинете стала удушающей. За окном город просыпался, но для них утро было началом нового кошмара. Кабинет будто задрожал от тишины. Хосок навис над столом, готовый вцепиться в Чимина, но тот даже не шелохнулся. Его глаза сверкали холодом. — Ты цепляешься за женщину, которая обречена, — сказал он наконец. — Обречена? — Хосок прищурился. — Объяснись. Чимин медленно втянул дым сигареты, выдохнул, и в голосе его зазвучала тяжесть, будто приговор: — Анна — бывшая жена Чонгука. Юнги резко поднял голову. — Что? — Чонгук принадлежал к клану Китая, — продолжил Чимин. — После его смерти она официально считается вдовой. А по их законам, по их чести, вдова принадлежит семье мужа. Но есть одно “но”. Хосок сжал зубы. — Говори. — Она позорит их, — холодно произнёс Чимин. — Вдова, которая оказалась в постели корейского мафиози… для китайцев это клеймо, это грязь на их роде. Она принесла несчастья и его клану, и твоему дому. У них есть только один способ смыть этот позор. Юнги встал, как будто его ударили. — Они убьют её… Чимин кивнул. — Её участь уже решена. В их глазах она мёртвая женщина. И чем дольше ты держишь её рядом, тем быстрее смерть настигнет не только её, но и нас. Хосок застыл. Его взгляд был ледяным, но в груди бушевал огонь. Он вспомнил её утреннюю улыбку, тихие слова поддержки, её руки на его лице. — Она — не их, — прорычал он. — Она моя. Чимин усмехнулся. — Вот именно поэтому ты проигрываешь, Хосок. Китайцы не видят твою любовь. Они видят твою слабость. Воздух в комнате стал удушающим. Решение, которое должен был принять Хосок, грозило разорвать его изнутри. После слов Чимина в кабинете повисла тяжёлая тишина. Хосок не двинулся, лишь сжал пальцы так, что кожа на костяшках побелела. В его глазах блеснуло что-то опасное, и Юнги почувствовал, как в груди холодеет. — Вон, — тихо сказал Хосок. — Хосок… — начал Юнги. — Я сказал, вон! — рявкнул он так, что стены дрогнули. Чимин и Юнги обменялись взглядами. В голосе Хосока было нечто, что не допускало возражений. Они молча вышли, оставив его одного. Дверь за ними захлопнулась. В кабинете стало тихо, только часы на стене отмеряли секунды. Хосок подошёл к бару, плеснул себе виски, но так и не сделал глотка. Рука дрожала. Он опустился в кресло, уставился на стакан и стиснул зубы. В голове звучали слова Чимина: «Она — вдова китайского клана. Позор. Её убьют». Но ещё сильнее резали память его собственные действия. Именно он. Именно он когда-то выдал её за Чонгука. Решение, принятое хладнокровно, ради союза, ради выгоды. Он помнил её глаза в тот день — полные слёз и мольбы. Он тогда сделал вид, что не слышит. А теперь Анна вернулась в его жизнь. И стала тем, кого он хочет защитить больше всего. И вместе с этим — его самой страшной ошибкой. Хосок закрыл лицо руками. — Дьявол… — выдохнул он. Грудь сжала боль. Он был мафиози, привык решать судьбы людей, но сейчас чувствовал себя сломленным мальчишкой. Он знал: если китайцы решат уничтожить Анну, всё, что он сделал, вернётся к нему карой. И никакая власть, никакая кровь не смоет вины за то, что именно он сделал её вдовой врага. В кабинете пахло табаком и алкоголем. Часы отсчитывали минуты, а Хосок сидел в тишине, мучимый воспоминаниями и страхом, который не мог себе позволить показать никому. Вдруг он вскочил, схватил стакан и со всей силы швырнул его в стену. Хрусталь разлетелся осколками, по ковру растеклась тёмная жидкость. Он ударил кулаком по столу, потом ещё раз. Снова. И снова. Дерево трещало, документы разлетались по полу. Хосок хватал всё, что попадалось под руку — папки, пепельницу, лампу — и с яростью крушил, пока кабинет не превратился в хаос. — Чёрт! Чёрт!!! — его крик сорвался на хрип. Он опустился на колени среди обломков, тяжело дыша. Ладони дрожали, губы сжались до крови. Нет выхода. Он видел это ясно. Китайцы не простят. Союзы трещат. Его имя слабеет. И единственный способ удержать трон — пойти на то, что он ненавидел сильнее всего. Жениться. На одной из сестёр Намджуна. Сделать шаг, который закрепит власть кровью и наследием. А что до Анны… Горло сжало так, что стало трудно дышать. Её лицо всплыло перед глазами — глаза, полные доверия, её руки, её улыбка. Всё, что он снова позволил себе любить. И именно это стало его приговором. Хосок сжал голову руками. — Прости меня… — прошептал он в пустоту. — Но выхода нет. Он понимал: рано или поздно он будет вынужден вынести ей смертельный приговор. Отдать Анну мафии. И этим шагом он подпишет её конец, но спасёт себя и свой клан. Тяжесть этого осознания раздавила его. Он больше не был хозяином своей судьбы. Теперь он был пленником собственных решений. И всё, что осталось — это холодная решимость. *** После шумного дня в городе Анна попросила телохранителей отвезти её не сразу в резиденцию, а к Карле. Она соскучилась по ней — за последнее время та стала ей ближе всех, почти как родная. Машина остановилась у скромного дома. Карла сама вышла встречать гостью. Увидев Анну, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой всегда становилось легче. — Не верю своим глазам, — сказала Карла, обняв её. — Ты сама приехала! — Соскучилась, — призналась Анна, и в голосе её прозвучала неподдельная теплота. Они прошли внутрь. Дом Карлы был совсем не похож на холодную роскошь резиденции Хосока. Здесь пахло выпечкой, детскими игрушками и живым теплом. На диване валялись книжки Зои, на кресле — мягкий плед. Анна села у окна, скинув пальто, и вдохнула этот домашний уют. — У тебя здесь так… спокойно, — сказала она. — Будто мир за дверью не существует. Карла поставила чайник и рассмеялась: — Это потому что я стараюсь. Здесь мои стены, моя жизнь. Но и для тебя всегда будет место. Анна посмотрела на неё с благодарностью. — Ты для меня уже почти как сестра. Карла подошла ближе, положила руку ей на плечо. — А ты — для меня. Они пили чай, разговаривали о пустяках, и на какое-то время Анна забыла обо всех опасностях. Забыла о Хосоке, о китайцах, о том, что над её жизнью нависла тень. Здесь, рядом с Карлой, она впервые за долгое время почувствовала себя живой. Чайник закипал, а Анна с Карлой смеялись над какой-то мелочью, вспоминая прошлое. В этот момент в комнату ворвались Тэвон и Зоя. — Анна! — радостно закричала Зоя и сразу бросилась к ней, обняв за шею. — Ты правда пришла! Анна засмеялась и подняла девочку на руки. — Конечно пришла, разве я могла вас забыть? Тэвон подошёл чуть спокойнее, но в его глазах блестела та же радость. Он протянул ей тетрадь, гордо показывая рисунок. — Смотри! Я нарисовал дракона! Анна взяла листок, внимательно посмотрела и кивнула серьёзно, словно перед ней было настоящее произведение искусства. — Настоящий воин-дракон. Ты молодец, Тэвон. Мальчик засмеялся и сел рядом, словно давно ждал этого признания. Карла, наблюдая со стороны, улыбалась. Её сердце согревало, как легко Анна влилась в семью. Для детей она стала чем-то большим, чем просто гостья — почти тётей, той, что приносит тепло и смех. Анна прижимала Зою к себе, слушала болтовню Тэвона и чувствовала, как с каждой минутой тревога отступает. В этом доме она впервые за долгое время почувствовала не страх, а покой. И в тот миг ей показалось: может, у неё всё ещё есть шанс на простое человеческое счастье. *** Вечер незаметно перетёк в ночь. Дети уснули, дом затих, и пришло время уезжать. Анна накинула пальто, Карла проводила её к двери. — Уже поздно, — тихо сказала Карла. — Тебе лучше ехать, пока охрана не начала волноваться. Анна кивнула, но не спешила выйти. В груди было тепло от проведённого дня — и тяжесть от мыслей о том, куда она возвращается. Карла вдруг задержала её взглядом. — Скажи честно… ты действительно любишь его? Анна замерла, опустила глаза. Пальцы её нервно сжали ремень сумки. Ответ не рвался наружу — он застрял в горле. — Я… — начала она и осеклась. Несколько секунд молчала, а потом выдохнула: — Нас нельзя назвать парой, которая любит друг друга. Скорее… мы оба несчастны. Каждый по-своему. Карла нахмурилась. — Тогда зачем ты всё ещё рядом с ним? Анна подняла взгляд, и в её глазах блестели слёзы, которые она сдерживала. — Потому что у меня нет другого пути. Всё давно решено не мной. И если я уйду… всё станет ещё хуже. Карла взяла её за руку, крепко сжала. — Ты не вещь, Анна. Ты не его собственность. Запомни это. Анна слабо улыбнулась, хотя сердце сжалось от боли. — Хотела бы я верить в это. Они обнялись крепко, почти как сёстры. И когда Анна вышла к ожидавшей её машине, Карла ещё долго стояла у двери, глядя ей вслед с тревогой, будто чувствовала — впереди ждёт буря. Анна устроилась на заднем сиденье машины. Телохранитель молча закрыл за ней дверь, и кортеж двинулся в сторону резиденции. Внутри царила тишина, только мотор гудел ровно. Анна смотрела в окно — не на витрины, не на фонари, а в саму ночь. Мысли клубились в голове. Возвращаться домой к Хосоку не хотелось: там её ждала холодная стена его молчания. Она наклонилась вперёд. — Остановите у офиса прокуратуры. Водитель на секунду замешкался, взглянув в зеркало на телохранителя. Тот нахмурился. — Госпожа, нам приказано везти вас прямо домой. Анна резко повернулась к нему, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой он не ожидал: — Я сказала: у офиса прокуратуры. — Госпожа… — начал телохранитель. — Наш приказ — доставить вас в резиденцию. Её глаза блеснули. — Знай своё место и делай, что велят. Я не вещь, и уж точно не твоя пленница. Телохранитель сжал губы, но промолчал. Водитель, поймав его кивок, свернул. Машина скользнула по улицам и вскоре остановилась у высокого здания прокуратуры. Анна выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается дрожь. Это было рискованно — слишком рискованно. Но её влекло сюда. Тэхён. Он работал на два фронта, и именно его она хотела увидеть сейчас, наперекор всему. — Ждите здесь, — сказала она телохранителям и вышла, не оборачиваясь. Ночной Сеул шумел вдалеке, но у входа в прокуратуру было тихо. С каждым шагом её сердце билось быстрее: то ли от страха, то ли от предчувствия, что впереди её ждёт новая развязка. Анна толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь здания прокуратуры. Дежурный охранник хотел было остановить её, но узнав имя, сразу пропустил. Слишком громкие связи стояли за ней. Коридоры были полутёмными — рабочий день давно закончился, лишь редкие сотрудники торопились домой. Но на верхнем этаже в одном из кабинетов всё ещё горел свет. Она остановилась перед дверью, глубоко вдохнула и постучала. — Войдите, — раздался знакомый голос. Анна толкнула дверь. В кабинете, заваленном папками и документами, за столом сидел Тэхён. Он поднял глаза и на секунду замер, словно не поверил. — Анна?.. — он откинулся на спинку кресла. — Ты… что ты здесь делаешь? Она прошла внутрь, прикрыв за собой дверь. Сердце билось слишком громко. — Решила навестить. Тэхён нахмурился. — В такое время? Здесь не место для встреч. — А для тебя всегда находится место, — вырвалось у неё. Оба замолчали. Неловкость повисла между ними, густая, как дым. Анна отвернулась к окну, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мне тяжело, — призналась она. — В том доме… рядом с ним… я задыхаюсь. Тэхён медленно поднялся, обошёл стол и встал ближе. Его тень легла на неё, и он тихо сказал: — Ты не должна была сюда приходить. Это опасно — для тебя и для меня. Она повернулась, встретив его взгляд. В его глазах было всё: холод профессионала и скрытая боль человека, который не может сказать вслух того, что чувствует. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто сам ждал, что я войду? — спросила она почти шёпотом. Тэхён не ответил. Его пальцы дрогнули, будто он хотел коснуться её, но остановил себя. Неловкость разрослась до предела. И в этой тишине оба понимали: эта встреча — риск, но и шанс, который судьба дала им всего на один миг. Она не выдержала, села напротив, положила ладони на холодную поверхность стола и заговорила. — Ты знаешь… — её голос дрогнул. — Иногда я смотрю на Карлу и Юнги, на их детей… и у меня внутри всё сжимается. У них есть дом. Смех. Даже ссоры у них живые, человеческие. Это простое счастье, которое кажется таким естественным… Но для меня оно как другой мир. Недосягаемый. Она опустила глаза, сжала пальцы. — Я тону в тоске и одиночестве, Тэхён. Каждый день — словно в клетке. Рядом с Хосоком я не живу, я просто существую. И никто не слышит меня. Никто. Тэхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Анна подняла взгляд — глаза блестели от слёз. — А знаешь, что самое жестокое? — её голос стал тише, но острее. — Я всё равно чувствую… Я всё равно хочу любить. Хочу быть любимой. Но моя любовь… недосягаема. Она невозможна. Она тяжело вдохнула и горько усмехнулась, хотя по щеке скатилась слеза. — Я словно живу в двух жизнях: одна — где я хочу тепла, простых вечеров, чтобы дети смеялись под боком… и другая — реальность, где я — вдова врага, пленница чужих решений. Тишина стала невыносимой. Тэхён стоял, сжав кулаки, и впервые за долгое время его лицо дрогнуло. Он видел её слёзы, слышал её голос — и не мог остаться камнем. В его глазах отразилось то же, что было в её словах: невозможность, но и непрожитая, сломанная любовь. Анна отвернулась, вытерев слёзы ладонью. — Мне нельзя чувствовать. Мне нельзя хотеть большего. И если я всё-таки чувствую… то это мой приговор. В кабинете запахло чем-то горьким — не табаком, а самой правдой, которую они оба не имели права озвучить. Тэхён шагнул к ней, но остановился, не дотронувшись. Его дыхание сбилось, и в груди горело то, что он не мог произнести. А она уже поднялась, поправив пальто, будто возвращала себе холодную маску. — Прости, — прошептала Анна. — Я сказала лишнее. И пошла к двери, оставив его с её слезами в сердце. Тэхён так и остался стоять у стола. Он не сделал ни шага за ней. Его взгляд был прикован к пустому месту, где секунду назад сидела Анна. Его пальцы дрогнули, но он не поднял руки. Он даже не нашёл слов. В груди клубилось чувство, которое он не мог назвать: смесь вины, боли и того, что никак не должно было существовать между ними. Она жаждет счастья… простого, настоящего… а я даже не могу ей этого пообещать. Когда дверь за Анной закрылась, в кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Тэхён стоял в полном недоумении — словно вырвали кусок из его собственной жизни и показали, что там пустота. Он не плакал, не злился. Он просто не понимал, что теперь делать с тем, что услышал. *** Машина мягко остановилась у ворот резиденции. Анна вышла, прижимая к себе сумку, словно в ней было сердце, которое она боялась уронить. Дом встретил её привычной тишиной. Огромные залы, идеально чистые, холодные, без запаха жизни. Никаких детских голосов, никаких смехов, никаких разговоров — только эхо её шагов по мраморному полу. Она поднялась наверх. Комната была в идеальном порядке, но от этого становилось только хуже. Всё здесь дышало чужим — чужой властью, чужими решениями, чужой жизнью. Анна села на край кровати и обхватила руками колени. Мысли о разговоре с Тэхёном ещё горели в голове. Его молчание, его взгляд — это было больнее любого ответа. Я сказала слишком много… Но хоть один раз я была честна. Она прошептала в пустоту: — Я просто хотела простого счастья… хоть кусочек того, что есть у других. Но, кажется, даже мечтать об этом мне нельзя. Слёзы навернулись снова, но она сдержала их. Здесь плакать было бессмысленно — эти стены не утешали. В этот момент дверь открылась. Вошёл Хосок. Его лицо было холодным и усталым, как всегда в последние дни. Он остановился, посмотрел на неё — и ничего не сказал. И это молчание было страшнее любых слов. Хосок молча закрыл за собой дверь. В комнате повисла тишина, от которой у Анны побежали мурашки. Он стоял в полутьме, словно тень, и смотрел прямо на неё. — Ты поздно вернулась, — его голос был низким, ровным, но в нём звучало что-то холодное. Анна сглотнула. — Я была у Карлы… мне нужно было увидеть её. Хосок сделал шаг вперёд. — Ты всегда ищешь тепло не здесь. Она замерла, не понимая, к чему он ведёт. — Здесь… холодно, — тихо ответила она. — Здесь никогда не было места для меня. Он нахмурился, прошёл мимо неё и остановился у окна, глядя на темноту сада. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты за спиной. — Знаешь, Анна… иногда цена за власть слишком велика. — Его голос стал тише, но тяжелее. — Приходится жертвовать тем, что дорого, чтобы сохранить то, что принадлежит тебе по праву. Анна нахмурилась, сердце сжалось. — Что ты имеешь в виду? Хосок медленно обернулся. Его взгляд был чужим, как будто между ними стояла пропасть. — Я много думал. И понял одно: мы оба несчастны. Ты… и я. Но есть вещи, которые выше нас обоих. Её дыхание сбилось. В каждом слове звучал намёк, в каждом движении — угроза. — Хосок… — её голос дрогнул. — Ты хочешь сказать, что… Он не дал ей договорить. Подошёл ближе, посмотрел в глаза и произнёс ровно, как приговор: — Ты моя слабость. А слабости убивают. Эти слова прозвучали, как удар. Анна отпрянула, и на секунду ей показалось, что земля ушла из-под ног. Хосок отвернулся, словно не мог выдержать её взгляда. — Спи, — сказал он глухо. — Завтра будет новый день. Тэхён вымотался до предела. Ночь в прокурорском кабинете прошла в полудрёме — он уснул прямо за столом. Утром его разбудила секретарь, уронив документы. — Простите, я не знала, что вы здесь… — Всё в порядке, — хрипло ответил он и махнул рукой, отпуская её. Когда дверь закрылась, он долго сидел в тишине, курил и смотрел на тёмный кофе. Мысли вновь и вновь возвращались к Анне, её глазам, её голосу. «Я хочу простого счастья… но моя любовь недосягаема.» Эти слова не отпускали, резали глубже любого ножа. Он резко встал. Машина увезла его прочь от города, туда, где покой и вечность. Через час он стоял перед фамильным склепом семьи Ким. Высокие ворота, каменные львы, тяжёлые двери из чёрного мрамора. Здесь хоронили тех, кто принадлежал роду навечно. Тэхён вошёл внутрь. Полумрак и прохлада встретили его. На центральном месте стоял саркофаг с золотыми буквами: Ким Зоряна Старшая сестра Анны. Та, что когда-то отдала жизнь ради Хосока и его мира. Та, чьё имя теперь принадлежало роду Ким, как неотъемлемая часть его истории. Тэхён остановился, опустился на колени. Провёл ладонью по холодному камню. — Зоряна… — выдохнул он. — Ты её старшая сестра. Ты жила и умерла в этом аду раньше неё. И, может быть, именно ты поймёшь то, что я не могу сказать никому. Он закрыл глаза, и слова сорвались сами: — Анна… Она ломает меня изнутри. Она тянется к теплу, к жизни, к простому счастью. Но рядом со мной и рядом с Хосоком её ждёт только смерть. Она слишком чистая для этого мира, и именно поэтому её убьют. Тэхён стиснул кулаки, опустив голову к мрамору. — Скажи мне, Зоряна… что мне делать? Спасти её, предав семью? Или отвернуться, зная, что тогда она исчезнет навсегда? Тишина в склепе была гулкой, вязкой. Мрамор молчал. И в этом молчании Тэхён понял самое страшное: никакого ответа не будет. Тишина склепа давила на виски. Лишь капли влаги где-то в глубине падали с глухим эхом. Тэхён опустился ниже, положил ладонь на холодный мрамор саркофага. Камень был ледяным, будто сама смерть дышала из глубины. — Зоряна… — прошептал он. — Ты всегда была сильнее, чем я. Ты знала, как идти до конца, даже когда всё рушилось. Его пальцы дрожали. Он прижал руку крепче, словно искал через этот камень хоть крошку тепла, которой больше не существовало. — Я не знаю, что делать… — его голос сорвался, стал хриплым. — Я тону в этом мире, и с каждой минутой всё больше понимаю: я не могу спасти её. Не могу спасти Анну. И тогда что-то внутри него сломалось. Слёзы, сдерживаемые долгие месяцы, прорвались. Они стекали по щекам, падали на мрамор. Он плакал беззвучно сначала, а потом всхлипы сорвались, как у ребёнка, потерявшего всё. — Прости… — выдохнул он, уткнувшись лбом в саркофаг. — Прости, что не уберёг ни тебя, ни её. Прости, что я слишком слаб, чтобы остановить то, что грядёт. Эхо его слов разлеталось по сводам склепа, будто сама темнота впитывала его боль. Тэхён впервые за много лет позволил себе быть просто человеком, а не прокурором, не мафиози, не наследником рода. Просто мужчиной, который не сумел удержать тех, кого любил. И в этой гулкой тишине его слёзы звучали громче любых слов. Тэхён стоял на коленях, ладонь крепко прижатая к мрамору, слёзы капали на холодный камень. — Прости… — прошептал он. — Прости, что не уберёг тебя! В этот момент в склепе повеяло сквозняком. Невозможно — двери были плотно закрыты, но воздух словно ожил, пронёсся по залу холодным дыханием. Свеча в нише вздрогнула, пламя резко вытянулось и погасло. Тишина стала жуткой. Тэхён поднял взгляд на саркофаг. И в ту же секунду заметил: по белому мрамору медленно стекает алый след. Капля за каплей. Будто сама плита начала «плакать кровью». Он замер, сердце гулко ударило в груди. Слёзы на его лице пересохли, сменившись холодным ужасом. Алые капли скатывались вниз и падали прямо туда, где ещё миг назад лежала его ладонь. — Зоряна?.. — выдохнул он хрипло. В голове зазвенел шёпот, еле различимый, словно издалека: «Анна… кровь… смерть…» Тэхён резко отдёрнул руку, отступил назад, ударившись спиной о колонну. В груди горела паника. Он не верил в мистику — но это было больше, чем галлюцинация от усталости. Мрамор снова стал чистым. Ни капли крови. Только его собственное дыхание гулко отражалось от сводов. Но знак был ясен: сестра Анны, Зоряна, будто предупреждала его — впереди ждёт кровь. И, возможно, смерть самой Анны. Он провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть рассудок, но пальцы дрожали. Склеп будто сжал его в каменных стенах. Холод проникал под кожу, и казалось, что мёртвые тянутся к нему тенью, заставляя поверить: он не один. — Чёрт… — выдохнул он, отступая назад. Каждый его шаг отдавался гулом по сводам, словно эхо следовало за ним. Когда он толкнул тяжёлую дверь, свежий ночной воздух ударил в лицо, но облегчения не пришло. Он вышел наружу, но осадок остался внутри — вязкий, липкий, как страх. В груди до дрожи засела мысль: это был знак. Предупреждение. И теперь он уже не мог игнорировать его. Тэхён закурил на ходу, жадно затянулся, но даже дым не приглушал дрожи в руках. Он уехал прочь, но вся дорога перед глазами стояли алые капли на белом мраморе.