Шансончик для господина

Полгода спустя. Хосок сидел за длинным столом в своём кабинете, перед ним лежали папки с отчётами, схемы сделок, сводки о передвижениях конкурентов. Он внимательно читал каждую строчку, чертил пометки красным карандашом. Его лицо было сосредоточенным и холодным, будто он вычерчивал не бизнес-планы, а приговоры. — Эти люди должны исчезнуть, — сказал он тихо, закрывая очередную папку. — Мы не можем позволить им дышать рядом с нами. — Я всё понял, — кивнул Тэхён. Он уже давно был не просто помощником, а правой рукой Хосока. Там, где один не доверял никому, друг оказался единственным исключением. Они работали, не произнося лишних слов, потому что понимали друг друга с полувзгляда. Когда дела были закрыты, Хосок поднял взгляд на Тэхёна. — Готовь людей. Завтра вылетаем в Японию. Тэхён слегка приподнял бровь. — Япония? На банкет? Хосок кивнул. — Источники говорят, что там соберутся многие. В том числе и те, с кем нам стоит поговорить… Тэхён задержал паузу и осторожно добавил: — И она. С мужем. Хосок замер на мгновение. Взгляд его потемнел, пальцы чуть сильнее сжали бокал с виски. Он не спрашивал «кто» — имя вспыхнуло в его голове само. Анна. Он сделал вид, что это не задело его. Но внутри что-то дрогнуло, как тонкая трещина на стекле. — Это ничего не меняет, — глухо сказал он. — Мы едем туда ради дел. Но в глубине души он знал: он хочет её увидеть. Пусть на миг. Пусть издалека. Хоть краем глаза — убедиться, что она жива, что она действительно существует, а не только в его воспоминаниях. Самолёт вылетел ранним утром. В Токио их встретили огни, неон, и предстоящий банкет — место, где политика переплеталась с мафией. Хосок стоял у окна отеля, смотрел на огни города и вдруг поймал себя на мысли: сердце билось быстрее. Он не признавался в этом даже самому себе, но истина была проста. Он ехал не только за властью. Он ехал увидеть её. *** Огни неоновых вывесок сливались с золотым сиянием фонарей, когда чёрный кортеж плавно остановился у входа в огромный зал в Токио. Ночь обещала быть шумной и опасной. Из машины первым вышел Чон Хосок — холодный взгляд, идеально сидящий костюм, лёгкая тень усталости на лице, будто у человека, которому слишком многое подвластно. За ним появился Ким Тэхён, высокий, уверенный, с той самой аурой, от которой женщины оборачивались, а мужчины чувствовали угрозу. Замыкал троицу Юнги — молчаливый, наблюдательный, словно тень. Внутри зал ослеплял роскошью. Мраморные колонны, хрустальные люстры, оркестр играл, перемежая классику с джазом. Толпа влиятельных людей — политики, бизнесмены, главы кланов, наследники империй — перемещалась по залу с бокалами шампанского. В воздухе витал запах дорогих духов, табака и слегка пряной кухни. На сцене танцовщицы кружились в сверкающих кимоно, за окнами вспыхивали фейерверки, заливая зал красными и золотыми отблесками. Слуги сновали между гостями, разнося закуски и вино. Хосок не спешил. Его взгляд скользил по залу, фиксируя каждую фигуру, каждое движение. Он знал: здесь нет случайных людей, каждый — часть большой игры. — Слишком шумно, — тихо сказал Юнги, поправив воротник. — Но идеально для переговоров. Никто не услышит, если кто-то исчезнет. Тэхён усмехнулся и, взяв бокал виски с подноса, пробормотал: — Или если кто-то появится. Их прибытие не осталось незамеченным. Несколько мужчин в дорогих костюмах уже обменялись взглядами, а дамы улыбались, пряча интерес за веерами. Здесь, в Японии, их знали. И ждали. Хосок сделал шаг вперёд, и весь зал словно притих на секунду. Музыка играла громко, но напряжение между строк слышали только те, кто умел слушать. Начиналась ночь, в которой решались судьбы. Едва троица корейцев успела обменяться парой фраз, как в зал торжественно вошла делегация Тайваня. Их появление сопровождалось шёпотом и лёгким напряжением в воздухе: мужчины в строгих чёрных костюмах, с золотыми драконами, вышитыми на платках в нагрудных карманах. Их лидер — невысокий, но харизматичный старик с серебристыми волосами — шагал уверенно, будто всё происходящее здесь было лишь его игрой. Следом за ними — делегация из Казахстана. Они резко выделялись: широкоплечие мужчины, тяжёлые шаги, лица, словно высеченные из камня. Их предводитель, грозный мужчина с густыми бровями, держал руки за спиной, но каждый понимал — на его людей полагались не только за силу, но и за холодный расчёт. Зал ожил: политики и бизнесмены переговаривались, девушки оборачивались, шепча имена лидеров мафии. Хосок сощурил глаза, слегка наклонившись к Тэхёну: — Вот и ключевые фигуры. Тайваньцы жадные, казахи опасные. Но оба клана привыкли уважать только силу. Тэхён, не отрывая взгляда от лидера из Казахстана, хмыкнул: — Значит, придётся показать её. Юнги, словно тень, уже заметил, как японцы сделали шаг навстречу тайваньцам, а в углу собрались несколько человек — лидеры подпольных синдикатов, ожидая момента присоединиться. Музыка играла всё громче, шампанское лилось рекой, но между делегациями витала напряжённость, которую чувствовали только посвящённые. Чон Хосок стоял у окна с бокалом вина, но его глаза были сосредоточены. В ярком свете фейерверков он вдруг заметил знакомый силуэт. Самбом. Его появление среди гостей было как нож в сердце праздника — чужак, но слишком уверенный, слишком спокойный. Хосок нахмурился, взгляд стал ледяным. Он чуть склонился к Юнги и тихо произнёс: — Найди Анну. Сейчас же. Юнги кивнул коротко, не задавая вопросов. Его фигура растворилась в толпе — мягко, бесшумно, словно тень, скользнувшая в сторону служебных коридоров. Хосок проследил за ним взглядом, но уже через мгновение ощутил напряжение рядом. — Хосок, — сказал Тэхён, — к тебе идут представители власти Казахстана. И ещё… нужно поприветствовать главу японской мафии. Он здесь, и он наблюдает. Хосок прищурился. — Сначала казахи. Эти волки хотят показать зубы. — А японец? — уточнил Тэхён, отпивая виски и смотря на блеск зала, где в окружении телохранителей стоял пожилой мужчина в чёрном кимоно с золотыми узорами. — Японец подождёт, — холодно ответил Хосок. — Пусть сам увидит, кто здесь хозяин игры. Толпа загудела сильнее: к Хосоку действительно направлялась группа мужчин в дорогих костюмах, с суровыми лицами и тяжёлой походкой. Их шаги были как удар барабана, предупреждающий о приближении грозы. Хосок поставил бокал на ближайший столик и слегка поправил манжету. На его лице появилась та самая хищная улыбка, от которой замолкают переговорные комнаты. Он был готов. Толпа гудела, но Юнги двигался так, будто весь зал принадлежал ему. Подойдя ближе к колонне, он взял со столика бокал шампанского и сделал вид, что просто ищет место отдохнуть. В этот момент он ловко вытащил из внутреннего кармана маленький сложенный листок. Одним движением спрятал его в салфетку и положил на высокий столик рядом с Анной. — Ты не изменилась, — произнёс он тихо, делая вид, что обращается к официанту. Анна вздрогнула, но через секунду её пальцы легли на салфетку. Она поняла. Она прижала её к бокалу, будто вытирая губы, и тихо, почти беззвучно, прошептала: — Здесь слишком много глаз. Юнги едва заметно кивнул. — Мы рядом. Держись. Анна, опустив взгляд, всё же рискнула бросить ему короткий ответ: — Я не знаю, кому верить. Юнги склонил голову чуть ближе, будто рассматривая цветок на столе, и шепнул: — Веришь или нет — решай сама. Но у тебя есть выход. Её пальцы сжали салфетку сильнее. На секунду во взгляде мелькнула надежда. Юнги отступил, смешался с толпой, оставив Анну с запиской и мыслями. Теперь всё зависело от того, решится ли она следовать за ним. Анна дрожащими пальцами развернула салфетку. На маленьком листке, аккуратным почерком, было написано: «Даже если небо упадёт на землю, я всё равно найду тебя среди тысяч звёзд. Сегодня твоя звезда — мой путь к тебе.» Её сердце сжалось. В шуме бала, среди сотен лиц, она почувствовала, что этот короткий текст — будто чья-то рука, вытянутая из хаоса. Она подняла глаза и увидела Юнги. Он стоял чуть в стороне, казался чужим для этого праздника — спокойным, почти холодным. Но его взгляд, едва заметный, принадлежал только ей. Анна крепко сжала записку в ладони, прижала её к груди, будто это был оберег. Анна, стараясь не привлекать внимания, скользнула ближе к Юнги. Их разделяло всего несколько шагов, и лишь шумная толпа прикрывала их встречу. Она прошептала так тихо, что слова растворились в музыке: — Что это значит, Юнги?.. Он даже не посмотрел прямо на неё. Лишь боковым взглядом, будто случайно, и холодным тоном сказал: — Через час у западного выхода. И тут же отошёл, растворившись в толпе, словно его никогда и не было. Анна осталась стоять, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. В голове шумели мысли — идти или не идти? довериться или остаться? Она сжала записку в ладони, пытаясь найти ответ. И вдруг сквозь танцующие пары, искры фейерверков за окнами и гул голосов её взгляд наткнулся на фигуру. Хосок. Он стоял у главного стола, разговаривая с делегацией Казахстана. Его поза была спокойной, но в каждом движении сквозила власть. Его голос был твёрд, жесты уверенные, а глаза холодные, как лёд. Вокруг него сгущалась аура силы, будто он был центром всего вечера. Анна замерла. Она смотрела на него и понимала — между Хосоком и Юнги лежит её выбор. Один был тенью, предлагающей спасение. Другой — хищником, удерживающим в своей власти весь зал. Музыка зазвучала громче, официанты разносили вино, смех гостей заглушал внутренний шторм. Но для Анны мир разделился на две линии: западный выход и взгляд Хосока. И вдруг Хосок, словно почувствовав чей-то взгляд, обернулся. Их глаза встретились. Анна застыла, дыхание перехватило. Вокруг всё продолжало бурлить — смех, музыка, фейерверки за окнами, звон бокалов, — но для них время остановилось. Лишь несколько мгновений. Он смотрел прямо на неё — пронзительно, властно, так, будто читал её мысли. В этом взгляде не было ни улыбки, ни гнева, только холодное узнавание и скрытая сила. Она не отвела глаз. В её сердце бушевала буря, но в эти секунды она чувствовала себя пойманной, словно птица в клетке, которую хозяин никогда не выпускает. И вот музыка вновь прорезала тишину. Кто-то засмеялся рядом, кто-то поднял тост. Хосок плавно отвёл взгляд, вернувшись к беседе с делегацией, будто ничего не произошло. Но Анна знала: он заметил её. Он всегда замечал её. Анна всё ещё стояла в толпе, сжимая в руке записку, когда рядом внезапно возник Самбом. Он улыбался мягко, так, будто они были всего лишь парой гостей на празднике. — Анна, ты потерялась в этом шуме, — сказал он с лёгкой насмешкой, беря её за руку. — Пойдём, я познакомлю тебя с людьми, они давно хотят увидеть красавицу, о которой столько говорят. Она попыталась что-то возразить, но его хватка была крепкой, уверенной. — Я… не хочу слишком на виду, Самбом… — тихо прошептала Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он склонился к её уху, шепнув почти ласково: — Ты создана, чтобы быть на виду. Особенно рядом со мной. И, не дав ей времени на раздумья, он повёл её сквозь гостей, заставляя улыбаться, когда на них оборачивались. Анна чувствовала, как внутри нарастает паника: записка в ладони жгла кожу, но выбраться сейчас было невозможно. Именно в этот момент, через зал, их взгляд вновь поймал Хосок. Он увидел, как Самбом увёл её. Его глаза сузились, а в лице промелькнула холодная ярость. Хосок резко прервал беседу с делегацией Казахстана, бросив короткое: — Продолжим позже. Он почти не слушал возражений. Сделав несколько быстрых шагов, он подошёл к столу, налил себе виски и залпом выпил. Его пальцы сжали бокал так, что тонкое стекло едва не треснуло. В этот момент рядом появился Юнги. — Я передал ей записку, — сказал он тихо. Хосок вскинул на него тяжёлый взгляд. — Она что-то ответила? Юнги покачал головой. — Нет. На мгновение воцарилась тишина, в которой было слышно только, как где-то вдали хлопают пробки шампанского. Хосок медленно поставил бокал обратно, его глаза полыхнули гневом. *** Шум и музыка постепенно стихали, когда Чон Хосок оказался в южной части здания. Здесь не было суеты и блеска, только холодные мраморные стены и лестница, ведущая к служебному коридору. Он пришёл первым. Тень от фонаря падала на его плечи, очерчивая силуэт. Время тянулось медленно. Сначала пять минут, потом десять. Толпа наверху жила своей жизнью — смех, музыка, хлопки бокалов. А здесь царила тишина. Хосок стоял неподвижно, руки в карманах, взгляд устремлён в темноту коридора. Прошло уже пятнадцать минут. Она не пришла. Он стиснул зубы, достал сигарету и прикурил. Оранжевый огонёк на секунду осветил его лицо, в котором смешались раздражение и усталое ожидание. Дым мягко поднялся к потолку, когда он выдохнул и уже собрался уйти. И вдруг… Шаги. Тихие, осторожные. Из тени, медленно, словно боясь собственного выбора, появилась Анна. Её платье слегка блеснуло в тусклом свете лампы, а глаза — большие, полные тревоги и решимости — встретились с его. Она остановилась в паре шагов от лестницы. Хосок замер, пальцы сжали сигарету до тлеющего конца. Он смотрел на неё, молчал, будто в этот миг не существовало слов. — Анна… — произнёс он низким голосом, в котором слышалась и злость, и странная нежность. Анна остановилась у лестницы, сердце колотилось. Она сжала пальцами подол платья и выдохнула: — Это ты позвал меня? Зачем? Хосок сделал шаг ближе. Свет тусклой лампы выхватывал из тени лишь часть его лица, остальное скрывала полутьма. Он бросил сигарету в сторону, медленно подошёл и остановился так близко, что её дыхание смешалось с его. — Я мог бы сказать — ради дела, — произнёс он тихо, низким голосом. — Но на самом деле… я просто хотел снова видеть тебя без чужих глаз. Анна отвела взгляд, но он мягко, почти не касаясь, коснулся её подбородка и заставил поднять глаза. — Ты должна знать, — продолжил он, — сколько бы людей ни было вокруг, я всё равно найду момент, чтобы ты принадлежала только мне. Она замерла, не зная, что ответить. В её голове бушевали мысли: бегство, Юнги, Самбом… но в груди от его слов зажглось пламя, которое она боялась признать. Тишина между ними длилась вечность, пока наверху вновь не зазвучала музыка и не раздались аплодисменты. Но здесь, у западного выхода, было только двое — Анна и Хосок. — Зачем всё это, Хосок?.. — голос Анны дрожал. Она старалась говорить твёрдо, но в её глазах блестела боль. — Ты должен забыть меня. Отпусти… Я не твоя. Он чуть наклонился вперёд, в его взгляде мелькнула улыбка — горькая и властная. — Забыть? — повторил он тихо, будто смакуя это слово. — Анна, ты говоришь так, будто я способен выбросить тебя из памяти, как ненужный документ. Но это невозможно. Она попыталась отступить, но он едва заметно коснулся её руки — не крепко, без силы, но так, что её шаг остановился. — Я могу владеть городами, контролировать сделки, заставлять людей исчезать… — его голос звучал мягко, но за каждым словом ощущалась стальная власть. — Но есть одна вещь, с которой я ничего не могу сделать. Это ты. Анна прижала ладонь к груди, словно защищаясь. — Тогда что ты хочешь от меня?.. Хосок задержал на ней взгляд. Его глаза были спокойными, но в глубине горел огонь, от которого невозможно было отвести взгляд. — Я не хочу отпускать. И не отпущу. Даже если весь мир станет между нами. Его слова прозвучали не как угроза, а как клятва. Анна стояла молча, её сердце разрывалось между страхом и тем странным теплом, которое она всегда чувствовала рядом с ним. Анна вскинула на него глаза, в которых смешались отчаяние и вызов. Голос её дрогнул, но прозвучал твёрдо: — Сотри меня из памяти, Хосок. Вырви меня из сердца. Приказываю тебе… Он замолчал. Ни слова, ни движения. Только его взгляд — тяжёлый, неподвижный, словно он пытался прожечь её насквозь. В этой тишине Анна ощутила, как каждый её нерв натянут до предела. Её дыхание участилось. Хосок медленно поднял руку, коснулся кончиками пальцев её щеки и провёл вниз по линии подбородка. Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её губы. Ещё миг — и он мог бы поцеловать её. Но остановился. Между ними повисло напряжение, сильнее любых слов. Хосок стиснул челюсть, убрал руку и тихо произнёс: — Как прикажешь, Лили. Его тон был холодным, отточенным, будто сталь, и этим он словно поставил точку. Хосок медленно отступил, повернулся и, не глядя на неё, пошёл прочь в темноту коридора. Его шаги гулко отдавались в тишине, пока не растворились совсем. Анна стояла, сжимая пальцами подол платья. Она смотрела на его уходящую спину, и сердце её болезненно сжалось. В глазах блеснула влага, но она заставила себя сделать шаг. Подняв подол, Анна медленно пошла вверх по лестнице, возвращаясь к свету и шуму бала. За каждой ступенью оставался её собственный разрыв — между прошлым и будущим, между выбором и неизбежностью. Музыка снова накрыла её, когда двери зала открылись, и толпа закружила, словно ничего не произошло. Но внутри Анна знала — то, что было у западного выхода, уже невозможно стереть. *** Чон Хосок шёл по коридору быстрым шагом, даже не оглядываясь. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри бушевал шторм. Сигарета в пальцах тлела до конца, и он с раздражением бросил её в урну у поворота. В зале всё ещё гремела музыка, смех гостей звучал громко, а официанты разносили шампанское. Когда он вошёл обратно, все взгляды обернулись к нему — как всегда. Он умел держать себя так, будто весь мир вокруг был лишь декорацией для его выхода. Хосок подошёл к длинному столу, налил себе виски и выпил одним глотком. Стекло в его руке чуть не треснуло — настолько сильно он сжал бокал. «Как прикажешь, Лили.» — эхом отдавались в голове его же собственные слова. Он говорил холодно, но сердце отказывалось следовать приказу. К нему подошёл Тэхён, вальяжно держа бокал вина: — Ты выглядишь так, будто готов убить кого-то прямо сейчас. Хосок бросил на него тяжёлый взгляд, но ничего не ответил. Лишь снова наполнил бокал. Чуть поодаль появился Юнги. Он тихо наклонился и произнёс: — Я видел, как она вернулась в зал. Но что было у выхода?.. Хосок смотрел в янтарную жидкость в бокале, долго молчал. А потом, глухо, сдержанно, сказал: — Было то, что должно было быть. Юнги нахмурился, но не стал задавать лишних вопросов. Он знал: если Хосок уходит в тень, значит, внутри него кипит вулкан. И только сам Хосок понимал: ни одна власть, ни один клан и ни одна сделка не смогли бы освободить его от той, которую он не в силах забыть. Оставшийся вечер стал для Чон Хосока испытанием. Он был вынужден держать лицо, играть роль хозяина игры, человека, вокруг которого вращался весь зал. Он сидел за главным столом, сдержанно улыбался, поднимал бокал, говорил ровно и чётко. Вино и виски текли рекой, но ни одна рюмка не затуманила его рассудок. Каждая встреча, каждое рукопожатие — всё это было политикой. Сначала к нему подошла делегация из Таиланда — тонкие улыбки, обтекаемые слова, предложение сотрудничества. Затем снова Казахстан — жёсткие взгляды, скупые фразы, но уважение чувствовалось даже в их молчании. Позже, когда фейерверки вновь озарили небо за окнами, к нему протянули руку представители Арабских Эмиратов — уважаемые персоны, чья тень власти простиралась далеко за пределы Востока. И все шли именно к нему. Не к японцам, не к китайцам — к Хосоку. Он и вправду выглядел так, будто способен договориться даже с дьяволом. Тэхён стоял в стороне, наблюдая, как вокруг его босса кружит вся международная элита. Его взгляд был спокойным, но в глубине теплилась гордость. Юнги, молча наблюдая рядом, вдруг ухмыльнулся. — Только с Анной он не в силах договориться, — пробормотал он себе под нос, так тихо, что услышал лишь Тэхён. Тот скосил глаза, но промолчал. Юнги продолжил с той самой холодной иронией, что умел позволять себе только он: — Они как ангел и демон. Всё остальное Хосок подчинит, но не её. В этот момент Хосок пожал руку очередному важному гостю, его лицо было безупречно спокойным. Но внутри он прекрасно знал: Юнги прав. Власть над кланами, уважение мира, деньги и сила — всё это принадлежало ему. Но одна женщина умела выбить почву у него из-под ног одним лишь взглядом. *** Анна сидела рядом с Самбомом на мягкой софе. Его рука лежала на её плечах, будто он хотел показать всем — она со мной. Вокруг расположились китайские представители и сам молодой глава мафии — восемнадцатилетний юноша с лицом ангела и холодными глазами хищника. Несмотря на возраст, его посадили в центр, словно на трон. Анна пыталась слушать разговоры, но ощущала себя чужой. Вино, смех, сигаретный дым — всё казалось слишком громким. Но она заметила одно: взгляды. Даже рядом сидящий Самбом то и дело краем глаза следил не за ней, не за юным господином, а за фигурой у главного стола. Хосок. Он стоял среди толпы, приветствовал делегации, разговаривал с уважаемыми гостями. И все шли к нему. Не к китайцам, не к японцам — к нему. В этом зале власть имела имя, и это имя знали все. Самбом чуть наклонился к её уху, его голос зазвучал тихо, но ядовито: — Смотри, Анна. Скоро ему конец. Она вздрогнула и повернула голову. — Что ты имеешь в виду?.. Самбом улыбнулся холодно, его пальцы крепче сжали её плечо. — Его уберут. Вскоре. Всё уже готово. Молодой господин не терпит теней над своей властью. Анна невольно перевела взгляд на юного главу мафии. Тот сидел неподвижно, губы его тронула лёгкая улыбка, но глаза оставались мёртвыми. Ему было всего восемнадцать, но в его присутствии чувствовалась угроза, от которой по коже пробегал холод. Хосок в это время поднял бокал в знак приветствия. И, словно чувствуя на себе их взгляды, на мгновение встретился глазами с Анной. Она сжала пальцы о подлокотник, сердце её ускорило ритм. Между ними пронеслось молчаливое предупреждение. Самбом всё ещё держал её за плечо, его улыбка казалась мягкой, но глаза блестели холодом. Китайские представители переговаривались между собой на родном языке, не думая, что Анна улавливает каждую интонацию. — Уже всё согласовано, — прошептал один из них. — Его время прошло. — Молодой господин не будет делить трон, — ответил другой, кивая в сторону юного главы мафии. Анна напряглась. Она не понимала всех слов, но смысл был очевиден. Заговор. Все эти улыбки, бокалы и поклоны — лишь маска. Самбом склонился к её уху ближе, будто знал, что она всё слышит: — Он слишком привык быть в центре. Но это — Китай. Здесь не терпят тех, кто выше молодых богов. Анна осторожно спросила, едва дыша: — Ты хочешь сказать… его убьют? Самбом слегка усмехнулся, взгляд его был острым, как лезвие: — Не я. Но он сам навёл на себя прицел. В этот момент Анна вновь почувствовала взгляд. Сквозь толпу, через ряды гостей, прямо на неё смотрел Хосок. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога — будто он понимал, что происходит вокруг, и что её втянули в центр чужой игры. Она резко опустила глаза, пряча дрожь. В груди холодным эхом прозвучали слова Самбома: «Скоро ему конец». И впервые Анна ощутила, что оказалась между двух сил — одна тянула её в сторону Хосока, другая — удерживала железной хваткой Самбом. Анна сидела неподвижно, будто статуя, но внутри всё дрожало. Она слышала слишком много. Один из китайских представителей наклонился к молодому господину мафии, его голос был тих, но хищный: — После банкета он вернётся в Корею. Там и произойдёт. Всё готово. Анна едва заметно вздрогнула. Второй добавил, усмехнувшись: — Никто и не подумает, что это наша работа. Всё будет выглядеть как внутренние разборки. Мы смоем следы быстрее, чем успеют задать вопросы. Самбом чуть сильнее обнял Анну за плечи, будто знал, что слова дошли до неё. Его улыбка стала ещё более ядовитой. — Слышишь, Лили? — прошептал он. — Тебе не придётся выбирать между ним и мной. За тебя решат другие. Анна резко подняла глаза. В её сердце что-то оборвалось — страх смешался с болью. Её взгляд скользнул сквозь толпу и снова нашёл Хосока. Он разговаривал с делегацией, всё так же спокойный, уверенный, будто хозяин вечера. Он даже не подозревал, что на него уже подписан смертный приговор. Анна сжала бокал так сильно, что стекло чуть не треснуло. Внутри её разрывали два чувства: желание вскрикнуть и предупредить — и страх, что тогда её саму уничтожат первой. Юный господин мафии тем временем поднял бокал и тихо сказал по-китайски, но Анна уловила ключевую фразу: — Тень должна исчезнуть. Гости рассмеялись и выпили. А у Анны по коже пробежал холод. Банкет завершался. Огромный зал постепенно пустел: музыка стихала, свечи догорали, гости прощались, а официанты спешили убрать остатки пира. Анна шла быстро, почти бегом, пока не заметила знакомый силуэт. Тэхён. Он стоял у колонны, что-то обсуждая с одним из японских представителей. Его взгляд скользил по залу, и Анна почувствовала — это шанс. Она ускорила шаги, сердце колотилось: если успею сказать, может, он поможет… Но в тот же миг чья-то рука легла на её плечо. Хватка была жёсткой, как стальные тиски. Самбом. — Куда такая спешка, Лили? — его голос звучал мягко, но пальцы врезались в её кожу с холодной грубостью. Анна попыталась отстраниться, но он резко подтянул её ближе к себе. Тэхён обернулся. Его взгляд остановился на них, и он мгновенно понял — Анна пыталась что-то сказать. Её губы чуть приоткрылись, но слова застряли в горле. Самбом же, не скрываясь, повёл себя нарочито жёстко: — Ты слишком много кружишь по залу. Веди себя достойно. Его тон был чужд прежней любезности — он словно специально хотел показать, кто хозяин. Анна посмотрела на Тэхёна глазами, полными мольбы. Он уловил это — понял, что она хотела сказать нечто важное, но её лишили возможности. Самбом, не оставив ей выбора, резко потянул её за руку прочь, увлекая в сторону выхода. — Пора домой, Анна. Банкет окончен, и сказок тут нет. Тэхён остался стоять, сжимая бокал так крепко, что вино плеснуло через край. Его глаза сузились. Он ясно видел: за этим стояло больше, чем просто ревность или грубость. — Что-то здесь не так… — пробормотал он себе под нос. Вскоре к выходу подъехал чёрный кортеж. На улице дул прохладный ночной ветер, город сиял огнями, но внутри царила напряжённость. Тэхён сел в машину рядом с Юнги, напротив уже сидел Хосок. Тот молча закурил, глаза его оставались холодными, как лёд. Машина тронулась, и лишь через пару минут Тэхён нарушил тишину: — Я видел, как Самбом увёл Анну. Хосок чуть повернул голову, его взгляд стал острее. Тэхён продолжил: — Она спешила ко мне. Хотела что-то сказать. Я видел это. Но он проявил грубость и силой увёл её при мне. В салоне повисла тяжёлая тишина. Юнги, скрестив руки на груди, произнёс с ухмылкой, но без радости: — Значит, её рот закрыли специально. Вопрос только — что она хотела сказать и кому это помешало. Хосок глубоко затянулся сигаретой, в его глазах блеснула холодная искра. — Что бы это ни было, я узнаю. Огонёк сигареты на миг осветил его лицо — властное, собранное, но с тенью гнева. Машина мчалась прочь от японского особняка, и каждый из них понимал: ночь закончилась, но игра только начиналась. *** Дверь машины захлопнулась, и в ту же секунду Самбом с силой толкнул Анну на сиденье. Его пальцы сжали её запястье, словно тиски. — В отель, — коротко бросил он водителю. Машина сорвалась с места. Улицы ночного Токио мелькали за окнами, но для Анны весь мир сузился до этого тесного пространства, наполненного его гневом. Она попыталась что-то сказать, но не успела — резкий удар по лицу заставил её замолчать. Щёка загорелась болью, а во рту появился металлический привкус крови. — Ты хотела выдать наш план, который мы готовили полгода? — его голос сорвался на крик. — Сучка! Анна закрыла глаза, чтобы не разрыдаться. Он схватил её за подбородок, заставив смотреть в его холодные глаза. — Я твой муж, слышишь? — прошипел он. — И ты будешь делать то, что я скажу. Она отвернулась, но он не позволил: — Твоя обязанность — быть красивой, исполнять супружеский долг и рожать детей. Всё остальное — не твоё дело. Слёзы наворачивались на её глаза, но Анна держалась. Внутри неё бушевала ненависть и желание вырваться, но она понимала — любое слово, любое движение сейчас может стоить ей жизни. — Если сделаешь хоть шаг в сторону — я тебя убью, — его голос стал тише, но от этого угроза зазвучала ещё страшнее. Анна замерла. Машина неслась вперёд, а она чувствовала себя пленницей, которой пытаются сломать волю. Но глубоко внутри, под страхом и болью, оставалась искра — та, что ещё не позволяла ей сдаться окончательно. Ночной Токио шумел за окнами, огни города отражались в стекле, но в номере стояла гнетущая тишина. Самбом, удовлетворённый, спал на кровати, не заботясь о ней. Его дыхание было тяжёлым, спокойным — таким бывает у человека, который уверен в своей власти. Анна сидела у окна, обнажённая, с сигаретой в одной руке и бокалом вина в другой. Она затянулась, хотя знала — курить ей нельзя. Но мысль о том, что в её животе растёт ребёнок от Самбома, давила на неё сильнее, чем никотин и алкоголь вместе. Перед ней на столике лежала та самая записка Хосока. Слова были просты, но обжигали сердце: «Даже если небо упадёт на землю, я всё равно найду тебя среди тысяч звёзд. Сегодня твоя звезда — мой путь к тебе.» Она провела пальцами по бумаге, и на щеках блеснули слёзы. — Беременна от него… — прошептала она дрожащим голосом, глядя в темноту. — Но сердце всё равно у тебя, Хосок… Чёрт бы тебя побрал. Она сделала глоток вина, словно желая заглушить отчаяние, и прижала записку к груди. Внутри неё боролись два мира: обязанность, навязанная Самбомом, и чувство, которое она не могла вырвать из себя, даже если бы захотела. Этой ночью Анна поняла: её судьба связана и с жизнью, что зародилось внутри неё, и с человеком, которого она не имела права любить. *** Самолёт мягко сел в Сеуле. Хосок, Тэхён и Юнги вышли в тёмный вечер, их машины уже ждали у аэропорта. Ветер гнал по асфальту пыль и клочки газет. Всё казалось обычным, но Хосок чувствовал — воздух слишком тих. Кортеж выехал за пределы города. И тут — тьма вспыхнула огнём. Очередь автоматов пробила боковую машину, стекло разлетелось вдребезги. Сзади ударили гранаты, дорогу перекрыли. — Засада! — крикнул Юнги, выхватывая пистолет. Хосок прижал Тэхёна к сиденью, но пули уже били по корпусу машины. Стекло треснуло, кузов скрежетал. В следующую секунду Тэхён вскрикнул — кровь проступила на его плече и боку. — Тэхён! — Юнги потянулся к нему, но сам был задет осколками, кровь залила ладонь. Хосок выстрелил через окно, держа взгляд холодным и сосредоточенным. Машина резко свернула в переулок, но враги были повсюду. Всё рухнуло в хаос: дым, кровь, крики. Тэхён обмяк, его голова опустилась на плечо Хосока. И в тот миг, когда казалось, что это конец, из тьмы появились другие машины. Черные внедорожники выскочили на дорогу, фары ослепили стрелков. Люди в масках открыли ответный огонь — чётко, профессионально, методично. За считанные минуты засаду смяли. Один из нападавших упал на асфальт, другие бросились врассыпную. — Быстро! В машину! — прозвучал голос одного из спасителей. Хосока, Юнги и тяжело раненого Тэхёна затащили в другой автомобиль и унесли прочь от огня. Только когда они оказались в заброшенном складе на окраине, Хосок вытащил пистолет и направил на спасителей. — Кто вы такие? Один из мужчин снял маску. Его лицо оставалось спокойным, голос звучал твёрдо: — Не враги. Нас послала Анна. Тишина разрезала воздух. Юнги перевёл взгляд на Хосока, но тот лишь сжал зубы. В груди его вспыхнул огонь — смесь гнева, боли и того чувства, которое он пытался забыть. Анна. Даже на расстоянии, даже в плену Самбома, она спасла их жизни. Дорога превратилась в поле боя. Машины спасителей Анны рвались вперёд, но за ними тенью мчались наёмники. В окнах вспыхивали дульные огни, пули звенели по металлу. Тэхён лежал без сознания, его тело было залито кровью, рубашка прилипла к ране. Юнги, зажав плечо, сам был в крови, но пытался удержать Тэхёна, шепча ему в ухо: — Держись… слышишь? Держись, чёрт тебя возьми. Хосок сидел напротив, сжимая пистолет так, что пальцы белели. Его лицо оставалось маской, но в глазах был шок. Не от пуль, не от крови — от того, что кто-то осмелился напасть на них в его же стране. — Они не отстанут! — крикнул один из спасителей, стреляя через окно. — Но наша задача — вывезти вас любой ценой. Машины резко свернули в сторону старого тоннеля. Там, под прикрытием нескольких вооружённых бойцов, их перевели в другой транспорт и, наконец, увезли в заброшенное убежище. Внутри было тихо. Запах крови смешивался с гарью и порохом. Врачи в масках уже оказывали помощь Тэхёну и Юнги. Хосок шагнул к одному из спасителей: — Кто послал вас? Тот медлил всего секунду, но потом произнёс: — Госпожа Анна. Имя ударило, как пуля. — Она знала, что вас убьют. Рискнула всем, чтобы передать приказ. И… — мужчина замялся, но продолжил, — ещё она беременна. От Самбома в её положение помочь сложно поэтому мы тут. Мир Хосока рухнул в один миг. Он будто потерял почву под ногами. В висках застучала кровь, а в груди стало тяжело дышать. Беременна. От него. Юнги, приподнявшись с носилок, спросил хриплым голосом: — Что будет с ней, если узнают, что она помогла нам? Наступила тишина. Спаситель отвёл взгляд. Хосок не ответил — его губы сомкнулись, лицо окаменело. Только глаза выдавали бурю, готовую разорвать его изнутри. *** Холодные коридоры пахли хлором и лекарствами. Бледный свет ламп резал глаза после ночной стрельбы и пожаров. Тэхёна доставили в операционную — его тело было изранено, жизнь висела на тонкой нити. Врачи метались, а двери реанимации захлопнулись перед лицами Хосока и Юнги. Юнги сам сидел в коридоре на кушетке, с перевязанным плечом, и курил, не обращая внимания на запреты. Кровь на его белой рубашке уже подсохла, лицо оставалось мрачным. Хосок стоял у окна, спиной к нему. Его руки были сжаты в кулаки. Он был спокоен внешне, но в воздухе чувствовалось напряжение — как натянутая струна, готовая лопнуть. Прошла минута молчания. Две. Три. Первым заговорил Юнги: — Ты понимаешь, Хосок… она спасла нас. Хосок медленно обернулся. Его глаза блеснули в тусклом свете. — Она рисковала всем, — продолжил Юнги, — даже собой. Хосок молчал, но в его взгляде мелькнуло что-то — боль, смешанная с гневом. — Анна… — Юнги сделал паузу, тяжело затянулся. — Она теперь в клетке. Беременна от Самбома. Если он узнает, что это её рук дело… Хосок резко перебил, голос его прозвучал низко и жёстко: — Не смей продолжать. Юнги замолчал, но между ними повисло напряжение. В этой тишине оба знали: судьба Анны теперь связана с их жизнью крепче, чем когда-либо. И Хосок, впервые за много лет, чувствовал себя не хозяином игры, а человеком, у которого отняли самое важное. Часы в коридоре тикали слишком громко. Каждая минута тянулась, как вечность. Хосок не двигался от окна, будто врос в холодный подоконник. Юнги сидел, уставившись в пол, и дым от его сигареты растворялся в белом свете ламп. Двери операционной наконец распахнулись. Вышел врач в зелёной форме, лицо его было усталым и бледным. Юнги вскочил, даже раненая рука дёрнулась. Хосок обернулся медленно, но взгляд его был ледяным и пронзительным. — Он жив? — голос Юнги сорвался. Врач снял маску, вздохнул и кивнул. — Жив. Они оба выдохнули, но врач продолжил, и каждое слово звучало, как приговор: — Состояние крайне тяжёлое. Он потерял много крови. Пуля прошла опасно близко к сердцу… мы сделали всё возможное. Сейчас только время покажет. Хосок медленно подошёл ближе, в его голосе не было дрожи, но в глазах читался огонь: — Сколько у него шансов? Врач замялся. — Пятьдесят на пятьдесят. Но он борется. Юнги сел обратно, прикрыл лицо рукой. Его плечи дрожали — от усталости и злости. Хосок стоял прямо, глядя на врача так, что тот невольно опустил глаза. — Он выживет, — сказал Хосок так, будто это не просьба, а приказ. — Он обязан. Врач кивнул и ушёл, оставив их в тишине. Юнги посмотрел на Хосока, хрипло сказал: — Ты понимаешь, что если бы не Анна, нас бы уже всех не было? Хосок молчал. Внутри него всё рвалось наружу, но снаружи он оставался камнем. Лишь одна мысль жгла его: она спасла их, рискуя собой… а теперь в её жилах носит кровь Самбома. Больничный коридор остался позади. Хосок вышел на улицу, ночной Сеул встречал его шумом машин и неоновых вывесок, но внутри него кипела ледяная ярость. — Поехали в офис, — приказал он коротко. Машина рванула вперёд. Юнги сидел рядом, его перевязанное плечо ныло, но он не сводил глаз с Хосока. — Это покушение — уже не просто вызов, — заговорил Хосок низким голосом, больше самому себе. — Это война. Китайский мальчишка, ребёнок, которым дергают за нитки старики, решил бросить мне тень на лицо. Этому надо положить конец. Он достал телефон, пролистал контакты — лидеры союзных кланов, бизнес-партнёры, старые должники. — Я свяжусь с каждым. Никто не имеет права переходить такие границы. Юнги молчал какое-то время, потом спросил: — А Анна?.. Хосок на секунду прикрыл глаза. Дым от сигареты стлался по салону, скрывая выражение его лица. — Следим за новостями, — произнёс он глухо. — Если она рискнула ради нас — это дойдёт до ушей Самбома быстрее, чем мы успеем. Юнги кивнул, но в груди у него защемило. Он понимал: Анна стала для Хосока и слабостью, и источником ярости. А значит, впереди будет кровь. Машина мчалась в ночь, а Сеул готовился стать ареной новой войны. *** Аэропорт Пекина встретил делегацию прохладным светом фонарей и строгим строем охраны. Самбом шагал первым, Анна рядом, позади — китайские представители и главы союзных кланов. Едва они пересекли зону прибытия, к ним подошёл один из людей молодого господина мафии. Его лицо оставалось спокойным, но голос прозвучал холодно: — Покушение не удалось. Они живы. На несколько секунд воздух словно застыл. В глазах Самбома промелькнула ярость, но он мгновенно спрятал её под безупречной маской. Он повернул голову и посмотрел прямо на Анну. Одного взгляда хватило, чтобы она поняла — он всё понял. Но вслух он сказал совершенно другое: — Мы спешим. У Анны сегодня назначено УЗИ. Он коротко кивнул остальным и, не оставляя места для вопросов, повёл Анну к выходу. Машина ждала у лестницы, и вскоре двери захлопнулись, отрезав их от остального мира. В салоне повисла гнетущая тишина. Самбом сидел рядом, смотрел в окно, но каждая его фраза звучала как приговор: — Готовься, Анна. Ты выставила своего мужа ненадёжным. Он медленно повернул голову, глаза его блестели льдом: — Ты сорвала планы, которые готовились полгода. Он сделал паузу, прикоснувшись к её колену, но это касание было больше похоже на захват. — Я защищал нас. Я — Самбом. Но помни: цена за твоё предательство всегда выше, чем ты можешь себе представить. Анна прижала руки к животу. Внутри неё бушевал страх и отчаяние, но взгляд оставался твёрдым. Она знала — этот момент лишь начало войны, где на кону её жизнь и жизнь ребёнка. Дом встретил их тишиной и полумраком. Машина даже не успела толком заглохнуть, когда Самбом рывком вытащил Анну наружу. Она упала на холодные плиты двора, ладони содрались в кровь. Водитель замер, не веря своим глазам, но ничего не посмел сказать. — Домой! — взревел Самбом. Он схватил Анну за руку и потащил по лестнице. Та спотыкалась, плакала, но не сопротивлялась — сил больше не было. Внутри особняка он захлопнул за ними дверь и резко толкнул её к стене. Удар. Потом ещё. Его рука хлестала её по лицу так, что в ушах звенело. — Признавайся! — кричал он, лицо перекошено яростью. — Кто предупредил их? Ты?! Ты всё испортила?! Анна закрыла лицо руками, слёзы текли, голос дрожал: — У меня болит живот… Самбом, прошу… Но эти слова только озверили его ещё больше. Он схватил её за волосы, дёрнул вниз, заставив упасть на колени. — Ты мерзкая сука! Корейская подстилка! — каждое слово было, как нож. Анна плакала, прижимая руки к животу, защищая ребёнка, хотя самой ей казалось — она может не выдержать больше. В его глазах уже не было мужа, только зверь, загнанный в угол собственным поражением. падения, как Самбом с силой ударил её ногой в живот. Воздух вырвался из её лёгких — крик сорвался и тут же захлебнулся болью. Она согнулась, пытаясь прикрыться, но он снова пнул её, потом ещё — по рёбрам, по спине. Каждый удар отдавался гулом в висках. — Скажи, сука! — рыкал он, хватая её за волосы и с силой ударяя лицом о мраморный пол. Кровь сразу окрасила белые плиты. — Признавайся! Ты шлюха! Ты отдала нас корейцам?! Анна едва шевелила губами, её пальцы дрожали, обхватывая живот. Но он не останавливался. — Зачем ты сорвала покушение?! — каждое слово сопровождалось ударом. — Это был наш шанс! Всё бы стало нашим: Корея, новые территории, вся власть у моих ног! Он наклонился к её лицу, схватив за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Такого шанса больше не будет, поняла? Никогда! Кровь стекала по её щеке, смешиваясь со слезами. Анна не отвечала, только шептала еле слышно: — Ребёнок… не трогай… Самбом озверел ещё сильнее. Его ярость гремела по дому, стены дрожали от ударов и криков. Для него она была не женой, а предательницей, которая разрушила всё, что он строил полгода. Анна лежала на холодном полу, прижимая руки к животу. Кровь с губ капала на белый мрамор, оставляя тёмные пятна. Самбом был безумен: он снова и снова замахивался, то рукой, то ногой, в его глазах горело что-то нечеловеческое. — Признайся! — кричал он. — Ты предала! Ты сорвала всё ради этих корейских шавок! В этот момент дверь тихо скрипнула. Горничная, молодая девушка с подносом, замерла на пороге. В её руках задрожали чашки. Она видела всё: окровавленное лицо Анны, её вздрагивающее тело, волосы, намотанные на руку хозяина. — Господин… — выдохнула она испуганно. Самбом обернулся, как зверь, застигнутый врасплох. Его глаза метнули молнию. — Убирайся! — рявкнул он, и поднос выпал из рук девушки, звон разбившейся посуды пронзил тишину. Горничная, дрожа, отступила назад, но в её глазах уже горело иное — ужас, смешанный с решимостью. Она понимала: если молчать, госпожу Анну просто убьют. Самбом снова повернулся к Анне, схватил её за волосы и прошипел: — Ты думаешь, кто-то тебя спасёт? Никто. Даже если весь мир узнает, я всё равно вырву у тебя правду.