Жертвы исцеления

Сердце Лололошки бешено колотилось, грозясь вырваться из груди. Ноги одеревенели от ужаса, в ушах шумела кровь, заглушая все остальные звуки. Он с трудом сглотнул ком в горле и выдавил дрожащим голосом: —Я вышел за пару минут до отбоя… набрать воды. Простите, этого больше не повторится… — последние слова сорвались тихим, испуганным шепотом, голова опустилась, тело била дрожь. Он знал, они поняли. Он всё слышал… и теперь его так просто не отпустят. Директор сделал шаг вперёд, его тень нависла над мальчиком, и грубо потрепал его по волосам. От этого касания Лололошка вздрогнул всем телом. —Ничего страшного. Давай зайдём в кабинет, я напомню тебе правила санатория. — Мерзкая улыбка искривила его губы, и он убрал руку с его головы, словно отбрасывая что-то грязное. — А вы чего стоите? Совещание окончено, идите работать. Лололошка лихорадочно перебирал в голове возможные варианты побега, пытаясь предугадать, что с ним сейчас сделают. Он не был глупым, но крошечная, наивная часть его души цеплялась за надежду, что он всё неверно понял, и ему просто повторят правила, а потом отправят спать. Он позволил этой надежде взять верх и, с трудом переставляя ноги, последовал за мужчиной. —Пожалуй, мне стоит представиться, — произнес директор, с щелчком закрывая дверь на щеколду. — Я Тадмавриель, директор этого санатория. А ты у нас Лололошка, из 19 палаты? Я знаю, что ты стоял около кулера слишком долго, и слышал слишком много, не так ли? — Он выжидающе замолчал, требуя ответа. —Я ничего не слышал, честно, — ответил Лололошка, поднимая глаза на директора. Только сейчас он осознал, насколько тот огромен, настоящая гора мышц, не меньше двух метров ростом. —Лололошка, Лололошка, кому ты пытаешься врать? — Тадмавриель стремительно шагнул к нему и схватил за подбородок. Пальцы впились в нежную кожу, причиняя боль. — Тебя трясёт как осиновый лист на ветру. Ты хочешь сказать, что тебя так напугало то, что ты после отбоя вышел? Сказал бы честно, что взрослых послушал и узнал то, чего не следовало знать маленькому мальчишке. Лололошка зажмурился, лицо горело огнём от стыда и страха. Хватка Тадмавриеля была железной, любое сопротивление бесполезно. —Что это значит? Вы детей продаёте? — выпалил он сквозь стиснутые зубы. — Для чего вам всё это? —Ох, малыш, ты ещё такой невинный, — он ослабил хватку на лице и начал медленно поглаживать пальцем его щёку. Лололошка содрогнулся от отвращения к этим прикосновениям. — Деньги — решают в этом мире всё, и заработать их не всегда получается правильным способом. Иногда нужно замарать свои белоснежные ручки и идти по головам. Считай что вы - наши деньги. —Я никому ничего не скажу, честно! Отпустите нас с Кавински. Умоляю! — взмолил Лололошка, хватаясь за эту фразу как за соломинку. —Ты и правда слишком наивен для этого жёсткого мира. Ты даже если захочешь сделать это, не сможешь. — Он убрал руку от лица Ло и провёл по его пушистым волосам, спускаясь ниже, сначала по шее, потом по спине, и остановился на его бедре. — Тут нет возможности связаться с внешним миром, мы всё контролируем. Да и если вы как-то умудритесь это сделать, вам никто не поверит. Наши люди везде: и в полиции, и в правительстве, везде. Кому бы ты ни рассказал, никто не придёт вас спасти. — Улыбаясь, он наклонился к его уху и сжал бедро. — Как только ваши родители отправили вас сюда, они подписали вам смертный приговор. Это всё из-за них. К твоему сведению, ещё ни один родитель не возвращался сюда после оповещения о пропаже. Да, звонили, просили компенсацию, но никто их не искал. Помни об этом. И больше не лезь, куда не следует. В следующий раз я не стану разговаривать, а накажу тебя. — Он резко отпустил его бедро и отошёл. В душе Лололошки разрастались отчаяние и безысходность. На глазах выступили слёзы, обжигая кожу. Неужели всё и вправду закончится вот так? Тадмавриель, удовлетворённый его реакцией, отпустил его. Лололошка пулей вылетел из кабинета и рванул в комнату. Как только он зашёл, услышал, как дверь захлопывается за ним. Стены начали давить на него, паника нарастала с каждой секундой. Он подбежал к кровати соседа и начал его трясти. —Кавински, это конец… нам конец, — проговорил он шёпотом, задыхаясь от рыданий и страха. —Чего? — Заспанный Кавински резко сел на кровати и протёр глаза, не понимая, что происходит. Взглянув на Ло дрожащего и тяжело дышащего, он похолодел от ужаса. — Эй, ты чего? Что случилось? Лололошка, захлёбываясь рыданиями, сбивчиво пересказал всё, что услышал, и всё, что ему сказал Тадмавриель. Кавински застыл, словно его ударили током. В голове царил хаос, безумная круговерть вопросов, но, взглянув на Ло, чьи глаза полны отчаяния, он понял, что сейчас главное — не дать ему сломаться. —Не переживай, это всё блеф, — попытался он сказать уверенно, хотя сам в это не верил. — Ну, не может быть такого, чтобы не было вариантов. Мы что-нибудь придумаем, не плачь. — Он положил руку на плечо Ло, пытаясь передать ему хоть частичку своего тепла и решимости. После долгих разговоров и споров, перебирая все возможные варианты, они приняли решение. Украсть вилки из столовой, чтобы иметь хоть какое-то оружие. А затем обойти каждый угол санатория, обыскать все закоулки в надежде найти какой-нибудь запасной выход, любую лазейку, которая могла бы стать их спасением. На следующий день, действуя с затаённым страхом, они сумели украсть вилки, оставшись незамеченными. Спрятов импровизированное оружие, они начали обыскивать санаторий. В одном из кабинетов они обнаружили шкаф с документами, пока медсестра ушла, они забрали бумаги, надеясь, что там найдётся хоть какое-то доказательство, которое поможет им разоблачить этот кошмар. Уже стемнело, когда они наткнулись на дверь, ведущую в подвал. Из-под неё тянуло сыростью и холодом, а в воздухе витал странный, металлический запах. Прислушавшись, они услышали тихие шаги. Затаив дыхание, они спрятались за коробки. Вскоре дверь распахнулась, и в подвал вошёл Тадмавриель. В момент, когда дверь открылась, и в коридор пробился тусклый свет, они увидели то, от чего кровь застыла в жилах — операционную. Белые стены, залитые кровью, хирургические инструменты, множество контейнеров и холодильников. Накатила тошнота, они бросились бежать. Дыхание сбилось, ноги подкашивались от страха, но они не останавливались, пока не оказались в своей палате. Они думали что тут промышляют продашей детей, но всё оказалось намного хуже. Кавински, вымотанный и подавленный, рухнул на кровать и мгновенно уснул. Лололошка не мог сомкнуть глаз. Страх и тревога терзали его, не давая покоя. До отбоя оставалось ещё полчаса, и он принял решение, возможно, самое безумное в своей жизни. Он решил снова спуститься в подвал. Тихо, крадучись, он покинул палату и направился к лестнице, ведущей вниз. Ему нужно было узнать, что там происходит. Ему нужно было услышать хоть что-то, что могло бы пролить свет на ситуацию. Но не успел он сделать и нескольких шагов по лестнице, как чья-то сильная рука схватила его за шиворот. Лололошка вскрикнул от неожиданности и боли. Он обернулся и увидел Тадмавриеля. В его глазах пылал интерес и азарт, на лице расплылась улыбка. Директор молча потащил его в свой кабинет. Кабинет встретил их полумраком и холодом, источником сета служила их настолкая лампа. Тадмавриель не церемонился с ним, не тратил слов. Он схватил Лололошку и с силой припечатал его лицом к шершавой стене. Боль вспыхнула, оглушая. Не настолько сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы он почувствовал всю глубину своего бессилия. Затем, вцепившись пальцами в его волосы, он швырнул его на пол. —Несносный мальчишка. Ты совсем не понимаешь? Не уловил суть моих слов? Или сам захотел наказания? — Лололошка попытался подняться, но тут же получил удар ногой в живот. Острая, нестерпимая боль пронзила его, заставив согнуться пополам и закашляться. В ушах звенело, перед глазами поплыли чёрные точки. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Тадмавриель присел на корточки рядом с ним и нежно погладил его по щеке. Это прикосновение было самым отвратительным из всего, что ему пришлось пережить. А затем, со всей силы влепил ему пощёчину. Голова отлетела в сторону, в глазах потемнело. —Что же мне с тобой делать? Сразу отправить на операцию было бы очень скучно, — прошептал Тадмавриель, его глаза горели безумным огнём. — Мне нравится наблюдать за тем, как букашки бегают и ищут выход. А я потихоньку их калечу, сначала лапку оторву, затем крылышки… Чтобы от них осталось только тело, и больше не было желания жить. Лололошка пропускал большую часть слов мимо ушей, его разум лихорадочно искал выход, любую возможность спастись. Он чувствовал, как страх сковывает его, парализует волю, но он не мог сдаться. Он должен бороться. Он аккуратно достал спрятанную вилку и зажал её в руке, готовясь к единственному шансу. Когда директор начал подниматься, Лололошка понял — это его шанс! Он вскочил и попытался воткнуть вилку в глаз Тадмавриелю. Но тот успел увернуться, и в итоге вилка вонзилась ему в плечо. Разгневанный Тадмавриель вырвал вилку из плеча. Боль и ярость исказили его лицо. Кровь хлынула, заливая белоснежную рубашку. Не сдерживая ярости, он обрушил на Лололошку удар кулаком. Всё вокруг померкло. Он вновь рухнул на пол, его сознание затуманилось. Острая боль пронзила лицо, кровь хлынула ручьём, заливая рот и глаза. В его душе нарастало отчаяние. —Я думал подождать подольше, но ты меня вынудил, — прошипел Тадмавриель, его голос был наполнен похотью. Он схватил Лололошку за шиворот, рывком опрокинул на стол, заставив болезненно удариться животом о жёсткую поверхность. Дальше всё произошло как в кошмарном сне, слишком быстро, слишком жестоко. Он стал сдирать с него больничную рубашку, рвал ткань, освобождая невинную плоть. Затем, срывая всё остальное, оставляя его беззащитным и сломленным. Лололошка отчаянно пытался сопротивляться, бил, отталкивал, извивался, но Тадмавриель был слишком силён. Его хватка была железной, лишающей воли к сопротивлению. Лололошка чувствовал мерзкие укусы на своей шее, ощущал, как чужие слюни стекают по его коже. Слёзы сами собой текли по щекам, смешиваясь с кровью. Он чувствовал, как на местах, где его держал Тадмавриель, оставались синяки. Лололошка изо всех сил хотел не чувствовать, не слышать мерзкие шлепки, прикосновения и собственные крики полные боли и рыдания. Ему было безумно больно, невыносимо больно, как физически, так и морально. Он чувствовал себя до ужаса грязным и мерзким. Тадмавриель во время всего этого кошмарного процесса говорил пошлые, унизительные вещи, твердил, что он идеальный для него, что он его вещь, его собственность, и заставлял говорить это его самого. И самое страшное, что Лололошка и сам начинал верить в эти мерзкие слова, в то, что он — ничто, просто вещь, игрушка. И вот, Лололошка плёлся на дрожащих ногах в палату. Каждый шаг отдавался болью во всём теле. Его одежда была порвана в клочья, на коже красовались множественные кровоподтёки, синяки и гематомы. Лицо опухло и покрылось засохшей кровью. На душе царила кромешная тьма, он чувствовал себя испачканным навсегда. Его тошнило от самого себя. Он замер у входа в палату, охваченный животным ужасом. Что подумает о нём Кавински? Как он сможет посмотреть ему в глаза? Он боялся его отвращения, его жалости, его осуждения. Собрав остатки сил, он открыл дверь и, заходя, тут же зарылся в одеяло с головой, пытаясь спрятаться от всего мира, от самого себя. Кавински уже не спал и, услышав его шаги, тут же подбежал с распросами. Из-за темноты он ничего не заметил. —Что случилось? Где ты был? — засыпал он вопросами, беспокоится ведь, его не было два часа с того момента как он проснулся, а может и больше. —Давай завтра поговорим, — прохрипел Лололошка охрипшим от криков голосом. В нём не осталось сил даже на то, чтобы объяснить, что с ним произошло, да и не хотелось. Ему хотелось только одного — исчезнуть. Он отвернулся к стене, не желая больше отвечать ни на какие вопросы, погружаясь в пучину отчаяния и ненависти к себе.