Say You'll Keep Me

Чон У думает, что дышать не должно быть так тяжело. В гнетущей тишине своей комнаты каждый вдох кажется... неправильным. Будто диафрагма отказывается расширяться. Будто что-то сместилось, вышло из колеи в ткани его лёгких. В основании позвоночника — напряжение. Оно растекается по рукам, плетётся по нервам, давит тяжёлым грузом на затылок. Иногда, если он пытается не замечать его, напряжение превращается в призрачное тепло, в чьё-то задержавшееся дыхание. И тогда он думает, что, может быть, воздух, которого ему так не хватает, не сам отказывается наполнять лёгкие. Может быть, его просто забрали. Украли. Отдали. Взяли взаймы. В конце концов, какая разница? Дышать так тяжело. Об одиночестве можно сказать многое. О том, как оно затапливает разум, сковывает тело. Как наполняет мёртвую тишину несоразмерным гулом и забивает горло ватой, пропитанной слюной, и ощущением неосязаемой потери. Одиночество накапливается со временем. Оно складывается, как грязь, что твердеет, превращаясь в кирпичи, затем в сталь. Пока, в конце концов, не становится чем-то настолько метафоричным, настолько вымышленным, что не может быть ничем иным, кроме как реальностью. Чон У вырос в этой реальности, сочащейся из протекающих кранов и липнущей к заплесневелым стенам. Он вырос с ноющим чувством утраты, которое со временем стало тише жужжания в глубине сознания. С братом, который едва отличал лево от право, и матерью, которая редко бывала дома, он привык к этому ощущению. Приспособился. Вместе с этим пришло понимание. Чон У знал одиночество, и оно не было таким ужасным. Не то чтобы он совсем не чувствовал его. Просто оно не соответствовало тому гротескному образу, который рисуют люди. Да, не самое приятное чувство, но вполне терпимое. Может, у него и не было назойливой заботы гиперопекающей матери, зато он научился полагаться на себя. Да, брат порой действовал ему на нервы, но зато это научило его сдерживать гнев. Самостоятельность, самоконтроль, гибкость. Пусть реальность Чон У была жизнью в одиночестве, но по крайней мере она научила его тому, что действительно важно. Общежитие "Эдем" разрушило эту реальность. Внезапно Чон У оказался окружён самыми странными людьми в самых необычных обстоятельствах, и каждое из них было тревожнее предыдущего. "Эдем" казался отделённым от реальности, будто он перешагнул порог в другую вселенную. Это заставило задуматься: что такое одиночество? Раньше Чон У считал, что это просто состояние, когда ты один. Когда не с кем поговорить по душам, некому тебя понять. Одиночество — это осознание, что можно положиться только на себя. Но если его опыт хоть что-то значил, то Чон У понял одну вещь: одиночество — это потеря себя. Хотя он и был окружён людьми, поначалу он чувствовал себя отдельно от них. Будто они принадлежали к совершенно другому виду. Но с каждым днём, с каждым мгновением, летящим всё быстрее, это ощущение отчуждения слабело. Он начал чувствовать себя чуть менее чужим. Он начал понимать, кем эти люди были в самой своей сути. И чем глубже становилось его понимание, тем сильнее рушился его собственный образ. Правда в том, что ты никогда не один. Если человек может стоять среди толпы, довольствуясь простым существованием в моменте, значит он не одинок. Так же он может оказаться на самом пустынном поле, на самом безлюдном берегу. И не чувствовать ни радости, ни печали, лишь покой. Это то, что осознал Чон У. Одиночество — это, по сути, отсутствие не столько знания, сколько понимания. Состояние, в котором "я" и "самость" становятся разделёнными сущностями. Вот что такое одиночество. Лишь когда человек полностью теряет ощущение себя, он становится по-настоящему одинок. Чон У никогда не любил больницы. Что-то в их скромном внешнем виде, вкупе с осознанием того, что происходит внутри, всегда вызывало у него неприятное чувство. Такие чистые, такие белые. Совсем не то, с чем Чон У привык ассоциировать смерть. В его комнате холодно, несмотря на свет, льющийся сквозь шторы. Во рту кислый привкус, будто он проглотил старый лимон, а голова пульсирует с неистовой болью. Краем глаза он ловит частицы пыли, прежде чем те успевают превратиться во что-то ещё, и сжимает пальцы на тонкой больничной простыне. Офицер Со ушла неизвестно сколько времени назад. По крайней мере, Чон У так кажется. На столе осталась полупустая тарелка риса с кимчи и миска супа миёккук, который выглядит нетронутым. Он не представляет, кто ещё мог бы принести ему еду, поэтому решает, что это была она. Он не помнит, чтобы ел хоть кусочек. Чон У не совсем уверен, как долго он здесь находится, и не может вспомнить, как вообще сюда попал. Большую часть времени его веки слишком тяжелые, а тело слишком одеревенело, чтобы вдаваться в детали. Но когда ему всё же удаётся собрать волю в кулак и покопаться в подсознании, всё, что он находит — это хаотичный вихрь обрывков, невнятные мазки на порванном холсте. Каждый раз это вызывает пульсирующую боль в висках, так что через какое-то время он перестал пытаться. На краю зрения Чон У мелькают тени. Густые, извивающиеся сгустки туманной тьмы, которые прячутся от солнечного света и любят шевелиться, стоит ему отвести взгляд. Именно поэтому он просит не закрывать шторы, даже если яркий свет режет глаза. Тени от этого не исчезают, и тяжесть в груди не отпускает. Зато пробуждается что-то древнее в его сознании — инстинктивная уверенность, что солнечный свет означает безопасность. Он боится, что если задернет занавески, если моргнет на секунду дольше обычного, эти тени примут куда более узнаваемые очертания. Куда более пугающие. Он не знает, что сделает, если вдруг поймёт что они из себя представляют. (Возможно, он уже понимает.) Офицер Со настойчиво навещает его. Чон У не знает, то ли это из-за её твёрдой решимости добиться справедливости, то ли она просто жалеет его. Возможно, и то, и другое. Но в любом случае её присутствие — это и благословение, и проклятие. Благословение — потому что, когда рядом кто-то есть, тени в углах отступают хоть немного, и это меняет всё. Проклятие — потому что, если честно, её настойчивость начинает действовать Чон У на нервы. С каждым визитом она становится немного менее уверенной, но это никак не утоляет её ненасытную жажду правды. Даже когда Чон У нечего ей сказать, нечего нового добавить, и они вынуждены сидеть в тягостном, напряжённом молчании, её решимость не ослабевает. Черта, которую Чон У, возможно, нашёл бы замечательной, если бы она не доставляла ему столько неудобств. — Чон У… как вы? — спрашивает она, усаживаясь рядом с его кроватью на шатком пластиковом стуле, сложив руки на коленях. — Всё хорошо, спасибо, — отвечает он, стараясь скрыть напряжение в голосе, но в итоге звучит неестественно скованно. — Это хорошо, — говорит она. — Скоро, похоже, дело закроют. Скорее всего, признают самооборону, так что… "Самооборона", — думает Чон У, и в его подсознании всплывают размазанные кровавые пятна. — Замечательно, — он думает, что, возможно, стоит звучать чуть более воодушевлённо, но затем понимает, что не может заставить себя притворяться ради неё. Дело не в том, что Чон У не рад, что за ним больше не будут пристально следить. Но веки его тяжелы, мышцы слабы, и он почти уверен: если будет смотреть на неё слишком долго, она увидит что-то ненормальное. То, что и сам Чон У не хочет видеть. — Да, — говорит офицер Со, не замечая его внутренней борьбы. — И я слышала, как врачи обсуждают ваши улучшения, так что, возможно, вас скоро выпишут. — Замечательно, — снова повторяет он. Глаза офицера Со становятся уязвимыми. Это выражение появляется у неё, когда она чувствует, что что-то не так, но надеется, что никто этого не заметит. Уголки её губ дёргаются, будто она хочет что-то сказать, но не решается. Вместо этого они сидят в тишине, пока лёгкий стук в дверь не прерывает молчание. В комнату входит человек в белом халате, везя перед собой тележку. — Ах, — говорит офицер Со, поднимаясь. — Тогда мне стоит уйти... Всё равно у меня есть дела. Прошу прощения, — она склоняется в поклоне перед Чон У и врачом и быстро выходит за дверь. Чон У не провожает её взглядом. Он слишком занят, уставившись в стену и пытаясь игнорировать тени, которые, казалось бы, уже отступили, но теперь снова шевелятся в периферийном зрении. Чон У просыпается во сне. Первое, что он замечает — холод, прилипший к коже, проникающий в самые кости. Больничные одеяла тонкие и ненадёжные, они почти не греют. Второе — тихий шорох. В его затуманенном сном сознании звук кажется ничтожно малым и неясным, будто исходит сразу отовсюду. Сквозь приоткрытые веки пробивается свет, и ему чудится силуэт слева — размытый, искажённый. Шорох затихает, растворяясь в идеальной тишине, и волосы на затылке Чон У медленно встают дыбом. Щелчок. Дверь закрывается. С опозданием сознание Чон У улавливает тихие шаги, приближающиеся к нему. Он понимает, что должен бы встревожиться. Нет, он должен впасть в панику. Должен резко сесть, отпрянуть от этого силуэта, который так старался пробраться сюда незамеченным. Должен кричать, звать на помощь. Всё что угодно, только не лежать безмолвно и недвижимо, пока эта незнакомая сущность крадётся к его кровати. И всё же Чон У не может пошевелиться. Будто его тело парализовано, язык онемел, а голова погружена в воду, которая не даёт задохнуться, но и не отпускает. Это точно сон. Но прикосновение пальцев оказывается слишком реальным. Шершавые подушечки удивительно нежно скользят по его щеке, поднимаясь к чувствительной коже под глазами. Дыхание Чон У прерывается, когда тень издаёт едва различимое удовлетворённое "ммм". Тихий вздох, полный благоговения и чего-то невыразимого, вырывается у незнакомца, когда его большой палец проводит по нижней губе Чон У. И затем раздаётся голос — словно расплавленная тьма с багровыми бликами по краям. — Лапуля. Вот и всё, что нужно. Одно слово. Простое, обыденное проявление нежности. И Чон У замирает. Его сердце бешено колотится в груди, будто пытается пробить себе путь наружу. Он не может сдержать прерывистый вздох и мурашки, бегущие по коже. "Нет. Нет, нет, нет", — думает Чон У, рот пересохший от чего-то, что ещё не совсем ужас, но очень близко к нему. "Этого не происходит. Проснись, проснись, проснись". Фигура — потому что Чон У отказывается называть её по имени, отказывается давать ей это удовлетворение — тихо смеётся. И только когда тёплое дыхание касается его лба, он понимает, насколько близко она подошла. Насколько он беспомощен. Пальцы скользят к его подбородку и сжимают его. — Ты не откроешь для меня глаза, лапуля? "Нет", — упрямо думает он. "Не для тебя. Для тебя никогда". Вздох, затем ещё один тихий смешок, явно довольный. — Наверное, так даже лучше, — он наклоняется ещё ближе, и Чон У с ужасом осознаёт, как мало теперь между ними расстояния. Его сердце пропускает удар. — Увидев твои прекрасные глаза, я могу не удержаться и остаться. Чон У молчит. Не может ответить. Он не знает, благодарен ли своему разуму за то, что тот парализовал его во сне или нет. — У меня тут есть одно дело, — шепчет он, и затем его ловкие пальцы скользят вниз, вниз, вниз. Достаточно далеко, чтобы ухватиться за его правую руку и провести по чувствительным, уязвимым венам на запястье. Он молчит какое-то время, словно завороженный тем, как водит большим пальцем кругами по этому месту. — Красиво. Но здесь кое-чего важного не хватает, да, лапуля? — наконец, раздается тихий шепот. Чон У слышит шорох ткани, затем — звон металла о металл. Что-то холодное касается его запястья, обвивая его полностью. — Прости, что так долго это хранил у себя. Всё встаёт на свои места. Ледяной холод вокруг его запястья, чуждый и в то же время мучительно знакомый. Сковывающий. — О, — шепчет фигура, снова приближаясь. — Как бы я хотел остаться. Чон У чувствует прикосновение пальцев к коже под его нижней губой, снова ощущает, как они скользят по её мягкости, будто не в силах удержаться. А затем фигура наклоняется ближе, ближе, ближе. Так близко, что, даже будучи временно слепым, Чон У понимает: будь он в состоянии пошевелиться, их носы соприкоснулись бы. Тёплое дыхание касается его лба. — Скоро увидимся, лапуля, — он чувствует эти слова на своей коже больше, чем слышит. А потом – губы, мягкие и влажные, прижимаются к этому месту. Они задерживаются, не желая отрываться, но всё же отстраняются. Без единого слова шаги затихают, и фигура исчезает. Позже Чон У медленно, вяло приходит в себя. Как будто его тело ещё не осознало, что он продолжает существовать в этом мире. Сердце бешено колотится в груди, а между рёбрами затаился всепожирающий огонь. Внезапно бумажные простыни, которые раньше казались такими холодными, становятся удушающими. Чон У с трудом высвобождается из спутанного полотна, опутавшего его ноги, и откидывается назад, пытаясь перевести дыхание. Это было... так реально. Невероятно, осязаемо реально. Пытаясь успокоить дыхание, он щурится от лучей света, бьющих в окна и обжигающих сетчатку. Солнце уже поднялось выше, чем было во сне, теперь оно в самом зените. Жар прожигает кожу, и он отворачивается, проводя рукой по волосам. Лёгкий звяк заставляет его замереть на месте — металл о металл, звук, похожий на стук кости о кость. Дыхание сбивается, пальцы судорожно сжимают пустоту. Он не решается посмотреть. Так продолжается до тех пор, пока леденящее любопытство не разъедает его изнутри. Пока взгляд не скользит вниз — к массивной окове, сжимающей его запястье. Он видит цепи обвитые вязкой, пульсирующей тьмой. Их зазубренные края впиваются в дентин и эмаль, а по гладким граням скользят призрачные тени. Когда он касается их пальцем, они оказываются тёплыми от кожи и твёрдыми. Настоящими. Чон У чувствует, как его внутренности одновременно превращаются в лёд и расплавляются. Пламя настолько яростное, жар настолько неистовый, что по краям он отдаёт холодом. Кожа на лбу покалывает от фантомного ощущения, и он никак не может разжать пальцы, сжимающие зуб. Смертоносный якорь реальности, приковывающий его на месте и одновременно топящий в пучине. Он застыл в этом моменте, неспособный сбежать. А может, и не желающий. Эта обжигающая холодом пустота всё ещё застряла в самом центре его груди, но руки начинают дрожать меньше, а дышать становится чуть легче. Теперь якорь стал спасительным буем, тянущим его к поверхности. Впервые за долгое время тени молчат. После этого время течёт в туманной дымке — то медленно скользит, то мчится стремительно, словно к невидимой черте. Для Чон У, в оставшиеся дни его пребывания здесь, время становится чем-то абстрактным, почти неосязаемым. Он проводит его, бессмысленно уставившись в белые стены, считая пылинки, кружащиеся в лучах солнца. Погружённый в оцепенение, он разглядывает складки на простыне, беспорядочно стучит по клавишам, пока на экране не появляются слова, которые бьют слишком близко к сердцу. И тогда он с силой захлопывает ноутбук. Даже в прохладе Сеульской осени его плечи окутывает апатия, густая, как одеяло. Чон У замечает, что всё, что бы он ни делал — еда, напитки, написанные строки, передачи на телеэкране — всё покрыто слоем статики. Она давит на руки, на грудь, на ноги и спину, сжимает позвоночник. И это давление кажется то угрозой, то спасением. И, словно клубящийся в углу ком теней, оно не исчезает. (И Чон У не признаётся себе в этом ни вслух, ни даже в мыслях, но он заметил, что эти тени начали извиваться, принимая новые формы. Со временем они стали казаться чуть менее чужими. Чуть более… человечными.) К нему больше никто не приходит. Разве что офицер Со — однажды. Она заглянула с невысказанными вопросами на языке и книгой в руках, но ушла так же быстро, увидев мрачный узор, опоясывающий его запястье. Чон У сомневается, что она появится снова. Но есть одна вещь, которая ненадолго разгоняет статику. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он на мгновение застыл от потрясения. Он видит Джи Ын. Он лишь мельком видит её и сначала даже не узнаёт. Она проходит мимо его комнаты и дальше по коридору, сопровождаемая суровым мужчиной в белом халате, пока не скрывается из виду. Она даже не взглянула на него. И тогда Чон У вспоминает, что она тоже находится в больнице. Сначала он удивляется, как мог забыть. Но так же быстро, как пришла эта мысль, возвращается и напряжение, и он думает: а почему, собственно, он должен был помнить? Чем больше он размышляет над этим, тем яснее осознаёт, что мысли о Джи Ын не смягчают тяжести в его груди. Воспоминания о ней — улыбающейся, смеющейся, плачущей, лежащей в потрёпанном стоматологическом кресле — не вызывают в нём ничего, а шум в голове не исчезает. Он больше не задерживается на этой мысли. Его выписывают в течение недели. После этого тени повсюду. В углах каждого переулка, в сшитых трещинах его сознания. Они скользят по потрескавшемуся асфальту и идут следом, когда он отворачивается. Никогда прямо перед глазами, но всегда маячат на периферии, как искажённый фантом. С ними приходит пугающая обыденность – как легко они прилипают, когда всё остальное не держится. Когда весь мир склонен к неудобным переменам, эта бездонная пустота остаётся постоянной деталью на изорванном полотне его жизни. Его мама звонит ему несколько раз, без конца извиняясь за то, что не может навестить его в больнице, спрашивает, как он, нормально ли ест, есть ли у него жилье или хотя бы работа с приличным заработком (и ему почти стыдно за мгновенную досаду, которая поднимается в нём при этом вопросе — почти). На заднем фоне каждого звонка слышен назойливый, бессмысленный треск мультфильма, к которому прилип его брат. Чон У никогда не может заставить себя говорить с ней дольше пары минут; чувство вины за это исчезло уже после первых нескольких раз. Работу он всё же находит. Каким-то чудом устраивается секретарём в какую-то престижную компанию. И квартиру — дрянную, но свою. Он не понимает, откуда такое везение, и почему именно ему вдруг перевели "анонимное пожертвование", но от денег не отказывается. Не тогда, когда они означают, что ему не придётся жить в месте, напоминающем "Эдем". Жизнь кажется Чон У монотонным ритуалом, теперь, когда не нужно за неё бороться. Дни проходят так: В 8:00 он просыпается, завтракает и мчится на работу. В 17:00 освобождается от мучительно утомительной работы (где люди лишь чуть лучше, чем на прошлой, но не намного) и идёт домой через тёмные переулки. Каждый вечер он принимает обжигающе горячий душ, пытаясь игнорировать пронизывающее ощущение, будто за стеклом за ним наблюдают, ужинает ровно в 20:00 и ложится спать в 22:00. Редко когда в этом распорядке бывают изменения — разве что нечастые походы в магазин. И всё это время он изо всех сил старается не смотреть, не замечать и, упаси боже, не отвечать тому незримому существу, что преследует его. С каждым днём оно становится чуть менее непостижимым. Его тихий, леденящий шёпот всё отчётливее, всё разборчивее. Чон У всё ещё не понимает, что он означает, как бы близко он ни подбирался к нему. Но он твёрдо знает: взгляд на него лишь усугубит всё, будто это признание, приглашение продолжить, разрешение проникнуть. (Чон У боится взглянуть, он это понимает. Боится обернуться и увидеть не бесформенную темную массу, а нечто, ставшее чуть более... знакомым. Нечто пугающее и кошмарное, отвратительно узнаваемое и настолько, настолько чудовищное. Он боится разглядеть конечности, которые эти тени могли сформировать, украсть или позаимствовать, и в ужасе от мысли встретиться взглядом с тем лицом, что они для себя выбрали. Ведь если это форма, которую принимает его тень, если это создание, которое его разум решает впустить — то что это говорит о нем самом?) Но его сны... О, его сны — совсем другая история. Было время, когда Чон У дорожил сном. В юности он ценил эту тяжелую податливость, что усталость дарила его телу, как прекрасно было рухнуть на кровать и погрузиться в ничто на несколько часов, прежде чем снова проснуться и повторить все сначала. Он дорожил историями, которые рождал его разум — хорошими и плохими, наблюдая за ними с восхищением зрителя, жадно глотающего зрелища. Во сне было спасение. Но после "Эдема" это спокойствие исчезло. Его единственное убежище — его собственный разум — было украдено. Исследовано, изувечено, отравлено и разорвано. Теперь сон приносил лишь то, о чем он хотел бы забыть, и то, что знал — не забудет никогда. В комнате раздаётся громкий, тяжёлый звук. Как будто у кого-то только что отказала диафрагма или сломались рёбра. Воздух наполняется потом и приторным ощущением ужаса. Чон У требуется мгновение, чтобы понять — этот звук исходит от него. Он задыхается, хватает ртом воздух, пытается поймать хотя бы крошечный глоток — и терпит неудачу. Он почти впадает в гипервентиляцию, давится. Внутри него пульсирует интенсивное ощущение чистого ужаса, распространяющееся с каждым неудачным вдохом. Он чувствует, как отвращение пускает корни, словно паразит, вытесняя любой возможный глоток кислорода. Нет шансов, что его лёгкие ещё целы, что его грудь до сих пор не провалилась... И тут появляется рука. Слегка огрубевшая, тёплая, обхватывающая его шею, сжимающая её, как тиски, как спасительное одеяло. Звук прерывается, когда длинные пальцы кружат по его коже, создавая давление, балансирующее на грани между опасностью и сладостью. Голова Чон У пульсирует, и весь этот хаос мыслей начинает рассеиваться. Он делает вдох — раз, два, резко, с хрипом. А потом дышит. Воздух, который он вдыхает, пропитан чем-то приторным и металлическим, оставляя на языке привкус железа. Рука на его горле слегка сжимается. Ровно настолько, чтобы он нашёл в себе силы открыть глаза, как только шаги сближают их. Чон У точно знает, что он увидит. Кого он увидит. Но когда перед ним возникает Мун Чжо — без единого пятна крови на фарфоровой коже, потому что это Чон У весь в ней, потому что это он только что убил целую группу людей... Его дыхание снова прерывается. Пока рука не сжимается снова, и Чон У судорожно вдыхает. Мун Чжо ничего не говорит. Он просто смотрит своими бездонными, неестественными глазами. Откуда-то падает свет, окутывая половину его лица серебристым сиянием, а остальное — погружая во тьму. Чон У не знает, что делать. Он боится нарушить тишину. Боится, что, если заговорит, этот Мун Чжо обретет подобие человечности. Боится, что, если промолчит, тот вовсе исчезнет. Но Мун Чжо решает за него. Его рука скользит к шее Чон У, и он произносит: "Красивый". Чон У вздрагивает, подавляя инстинктивное желание отстраниться от прикосновения, от этих слов. Возможно, в его глазах слезы. Зрение постепенно затуманивается, теряя четкость. — Лапуля, — он делает паузу. — Тебе понравилось? — ...Что? — шепчет Чон У, его голос едва слышен. — Убийство всех этих людей, — улыбается Мун Чжо, и в его улыбке болезненная мягкость, какой Чон У раньше не видел. — Убийство?.. Нет, нет, я не... — он запинается. — Ничего страшного, — тихо говорит Мун Чжо. — Ты наконец был честен, да? Это нормально — получать от этого удовольствие, хотеть большего. Так и должно быть. Чон У хочет оттолкнуть его. От прикосновений Мун Чжо и странного утешения, которое он в них находит, его внезапно охватывает тошнота. По коже пробегают мурашки, обжигающие, как огонь. Но Мун Чжо, должно быть, понимает это иначе, потому что произносит: — Видишь? Вот она, твоя правда, — и проводит пальцами свободной руки под глазами Чон У, собирая упавшие слезы. — Красиво, лапуля. Потом он убирает руку с его шеи, и Чон У с ужасом осознает, что готов умолять его оставить ее там. Но ладонь не исчезает надолго. Мун Чжо берет его лицо в свои огромные ладони, касаясь почти благоговейно, проводит большими пальцами под глазами. Ему будто нет дела до алой крови, размазанной по пальцам, или до того, как растерзан и обессилен Чон У. Напротив, кажется, мужчину даже радует эта краска на его коже. И вот он наклоняется. Ближе и ближе, склоняясь, чтобы приблизить лицо Чон У к своему, так близко, что вот-вот... Чон У просыпается с ощущением простыни, прилипшей к его коже, и постыдным жаром, разливающимся внизу живота; в голове назойливо крутится навязчивая мантра: "красивая правда, красивая правда". Ещё не осознав этого, Чон У пропускает приход и уход нового месяца. Затем ещё одного. И ещё. Дни проходят одинаково — в болезненном сплетении теней, тьмы, тоски и ужаса, от которого нет спасения даже во сне. Постепенно секунды, минуты, часы сливаются в мутное пятно. Даже коллеги замечают тёмные круги под его глазами, как его голова время от времени бессильно клонится к столу, а взгляд во время разговора застывает, уставившись в пустоту. Эта изматывающая усталость обретает пристанище в тенях, которые, с тех пор, как начались сны Чон У, становились всё более осязаемыми. Он замечает это краем глаза, когда печатает за компьютером. Оно приблизилось, и теперь Чон У различает смутные очертания лица, проступающие в глубине теней. Иногда, когда Оно подбирается совсем близко, в ухе звучит неразборчивый шёпот — отчего сердце Чон У одновременно замирает и сжимается от боли. Однажды, проснувшись в поту после очередного пугающе яркого кошмара, он замечает лёгкое движение в углу спальни. Там, в полосе лунного света, замерла размытая фигура. Она окутана статичным мерцанием, словно материализовалась из самых потаённых уголков его сознания, обретя форму лишь благодаря его вере в увиденное. Но он видит её. Видит. Те самые пронизывающие, бездонные глаза, смотрящие прямо на него; эти знакомые широкие плечи и бледную кожу. Даже темнота не помешала ему узнать его с первого взгляда. Он пытается рассмотреть. А затем он моргает и фигура исчезает. Большинство ночей проходят одинаково: он просыпается с чувством стыда, разливающегося в животе, жаром на коже и смутными тенями, которые следят за ним из углов комнаты. Однажды он открывает глаза и видит ЭТО в противоположном углу — оно усмехается из темноты. В другую ночь ОНО стоит в дверях, длинные пальцы отстукивают едва знакомый ритм по дереву. Чон У смотрит, не моргая, сколько может выдержать, но, опустив веки на секунду, обнаруживает, что ОНО снова исчезло. А однажды случается нечто особенно ужасное: он просыпается и чувствует — ОНО здесь, прямо за его спиной. Не прикасается, просто смотрит мёртвыми глазами. В ту ночь Чон У больше не смыкает глаз. Однако на этот раз всё иначе. Он просыпается на боку, рука, подложенная под голову, затекла. В животе тепло, как почти всегда, но он старается этого не замечать. Может, если проигнорировать, пройдет само. Но затем справа раздается едва уловимый скрип, который Чон У всё равно улавливает. Он замирает под одеялом, пальцы сжимаются в кулак. Чон У боится посмотреть — страшно представить, что он может увидеть. Но всё равно смотрит. Собрав всю храбрость, поворачивает голову и в тот же миг чувствует, как незримые пальцы скользят по его шее, ледяные, оставляя мурашки. Он резко дёргается от этого ощущения, сердце бешено колотится, голова поворачивается в противоположную сторону — он не знает, что увидит, возможно, надеется... Но там ничего. Ничего, кроме отблесков лунного света и шаткой тумбочки у кровати; открытое окно впускает зимний холод, медленно наполняющий комнату... Что? Едва эта мысль мелькает в голове, как всё тело Чон У цепенеет. Его взгляд приковывается к треснувшему окну, занавески колышутся в слабом потоке воздуха. Он никогда не оставляет окна открытыми. Теоретически, мог бы. Чон У живёт на третьем этаже, так что забраться через окно всё равно невозможно... Но. Но. Но Чон У не открывал это окно. И когда он почти лихорадочно оглядывает комнату в поисках следов чужого присутствия, замечает лишь одну деталь не на своём месте. Его ноутбук открыт. Ноутбук открыт, а Чон У точно помнит, что не просто закрыл его, но и убрал в ящик стола перед сном. Он замирает на мгновение, осознавая, что это значит, затем осторожно выбирается из-под одеяла и встаёт на пол. Холодный сквозняк из открытого окна успел пропитать комнату, и теперь ледяные волны пробегают по босым ступням. Чон У вздрагивает, но через секунду, собравшись, с раздражённой решимостью, подходит к ноутбуку. На экране открыт его текстовый редактор, последняя глава книги застыла в болезненно-ярком белом свете. Улица, по которой он бежит, пуста. Он едва различает землю под ногами, заставляя мышцы работать на пределе, лёгкие горят огнём. Сердце колотится яростно и беспорядочно — отчаянная, нестройная дробь, бьющаяся о рёбра. Тук-тук тук-тук-тук-тук тук-тук... Затем — резкий удар в бок, выбивающий воздух из легких. Тёплые пальцы впиваются в его шею, с силой прижимая лицом к грязной кирпичной стене. Он судорожно дёргается, делает слабые попытки вырваться и в следующий момент его грубо разворачивают к нападавшему. Лицо, которое он видит, заставляет его замереть, кровь в жилах словно застывает льдом и в то же время пульсирует горячее прежнего. В воздухе сверкает что-то острое, металлическое, смертельно опасное, и в голове проносится дикая мысль: может, всё это не по-настоящему? Может, он всё ещё там, в том здании, привязанный к стулу, в удушающем смраде крови, тления и огненной страсти? А потом, когда холодный металл касается его щеки, в сознании вспыхивает ещё более безумная догадка: может... он и не хочет выбираться? Чон У резко отстраняется от экрана, судорожно вдыхая воздух и чувствуя странную уязвимость. Он почти не помнит, как писал это — должно быть, был совсем не в себе. И всё же он узнаёт свой стиль. Достаточно, чтобы понять: здесь что-то изменено. Он хмурится, придвигается ближе и замечает на экране: "Я бы хотел оставить тебя себе, лапуля", — говорит он, играя лезвием. "А ты бы хотел?" Дыхание Чон У застревает в горле. Его пальцы дрожат на мышке. Ответа от второго персонажа нет. Строка под репликой остаётся пустой, яркой и манящей. Пальцы Чон У дёргаются, в горле встаёт ком. И тогда, словно в трансе, он начинает печатать: "Оставить?" — другой персонаж прерывисто дышит, сглатывая при касании лезвия. "А ты... правда хочешь?" Чон У замирает, пальцы всё ещё касаются клавиш, будто собираясь продолжить... но он резко отдергивает руку. Он встаёт со стула (когда вообще сел?) и делает несколько шагов к кровати, прежде чем обернуться. Ноутбук по-прежнему открыт, экран светится в темноте. На мгновение его взгляд прилипает к мерцающему тексту, затем он с усилием отворачивается и заползает под одеяло. "Оставить", — мелькает в голове уже на грани сна. "Правда хочешь?" После этого в жизни Чон У будто что-то безвозвратно меняется. Он всегда остро ощущал на себе чей-то взгляд, но та ночь, когда он проснулся и обнаружил открытый компьютер, только усилила это чувство. В последнее время ему кажется, что за каждым его шагом следят незримые глаза. Он идёт на работу, когда это начинается — вернее, обостряется. Лёгкое покалывание пробегает по задней стороне шеи, заставляя волосы встать дыбом. Чон У изо всех сил сдерживает желание остановиться на месте. Одно он понял быстро: ощущение, когда на тебя смотрит случайный прохожий, кардинально отличается от этого. Нет, это как искры, как фейерверк. Маленькие взрывы, бегущие вниз по спине, словно камень, скользящий по поверхности озера. Погружённый в свои мысли, Чон У случайно сталкивается плечом с незнакомцем на улице. Удар отбрасывает его назад, вырывая из оцепенения, и он невольно поворачивает голову. Краем глаза он замечает движение в тёмном переулке у грязной стены. В темноте невозможно разглядеть, что (или кто) это, но искры на его плечах превращаются в взрывы, и он инстинктивно делает шаг вперёд, чтобы проверить, когда... — Учись ходить, — рычит тот, в кого он врезался, толкая Чон У в грудь. Тот пошатывается и сжимает зубы, бросая на обидчика злой взгляд. На мгновение его кулаки сжимаются с фантомным ощущением — будто он может раздробить кости, размозжить плоть... Но он глубоко вдыхает и пытается запереть эту мысль подальше. — Извини, — сквозь зубы бросает он. Мужчина фыркает, качает головой и, решив, что оно того не стоит, уходит. Чон У тут же резко оборачивается к переулку, но когда его взгляд наконец устремляется туда — фигура уже исчезает. В другой раз Чон У выносит мусор и вдруг слышит за спиной тихие шаги. Он уже спустился примерно на половину лестницы, когда замечает это, и инстинктивно замирает, звук тоже прекращается. Осторожно, будто ничего не произошло, он делает ещё шаг, и шаги возобновляются. Они невероятно тихие. Настолько, что, даже зная об их существовании, Чон У вряд ли различил бы их, не напрягая слух. Дыхание застревает у него в горле, но он старается вести себя так, будто ничего не заметил. Наконец он выходит на улицу и направляется к мусорному контейнеру, когда замечает на земле в бледных полосах лунного света длинную, широкую тень. Его пальцы судорожно сжимают пакет, пока костяшки не белеют, и на этот раз он не позволяет себе притворяться. Глубоко вдохнув, он резко оборачивается, готовясь к атаке... или, возможно, к чему-то ещё. Но там никого. Ни души. Ни человека, ни животного. Ничего, что указывало бы на преследование или даже случайное следование. Ничего, что доказывало бы, что звук существовал где-то кроме головы Чон У. Но самым пугающим стал тот случай, когда он проснулся среди ночи от жуткого ощущения, что за ним наблюдают. Оно окутало его кожу, словно слишком теплое одеяло, и Чон У инстинктивно начал вглядываться в темноту, ожидая увидеть знакомую колышущуюся массу теней. Но в этот раз теней не было. Ни в правом углу, ни в левом. Ни за спиной, ни в дверном проеме. Никаких призрачных ликов, выглядывающих из шкафа или сидящих за его столом. В какой-то момент он даже посмотрел вверх, почувствовав себя глупо, но и там... ничего. Но ощущение пристального взгляда на своей коже не исчезало. В конце концов, Чон У снова лег и закрыл глаза, отчаянно пытаясь погрузиться обратно в темную бездну сна. Удалось это ему только около четырех утра, и все это время чувство чужого присутствия не ослабевало ни на мгновение. А потом пришли сны. Вернее, их обострение. Сон Чон У и раньше не был поводом для гордости — особенно после "Эдема". С этим фактом он, если не смирился, то хотя бы свыкся. Но в последнее время в них появилась грань — острая и обжигающая на ощупь. Настолько раскалённая, что, когда Чон У осмеливается заглянуть глубже, протянуть руку и коснуться пальцами этой бездонной глубины, его опаляет неведомый жар. Жар, который лишь разгорается сильнее от этого контакта, пылая чем-то неописуемым. А когда он просыпается, этот жар тлеет под его кожей ещё часами. Зрение возвращается к нему медленно и мутно, словно глаза заменили старыми фотообъективами. Сначала Чон У вообще не понимает, где находится. Место вокруг ничем не примечательно: четыре стены, но из чего они — не разобрать; в комнате вроде бы есть предметы, но все они превратились в бесформенные глыбы. Вот длинный тонкий объект, уходящий ввысь дальше, чем может охватить взгляд, а в углу — нечто, отдалённо напоминающее стул. Всё выглядит так, будто он смотрит на мир издалека, под странным углом. Но он чувствует. Чувствует субстанцию, липнущую к подушечкам пальцев и забивающуюся в промежутки между ними. Она въедается в кожу, и когда он опускает взгляд, видит только красноекрасноекрасное. Красное, покрывающее его руки. Просачивающееся в складки ладоней, сгущающееся под ногтями вязкими комками. Чон У медленно поднимает взгляд выше — к предплечью, затем к плечу — и везде только красное. — Ты — настоящее зрелище, — доносится чей-то шёпот издалека. Голова Чон У резко поднимается, и перед ним возникает ещё один размытый силуэт — безликий, словно окутанный дымкой. По мере приближения черты лица постепенно проступают из тумана. — Красота неземная, — останавливается в паре шагов Мун Чжо. Окружающее пространство будто растворяется ещё сильнее, словно мозг Чон У подсознательно решил, что Мун Чжо — единственное, что здесь имеет значение. — Где... мы? — неуверенно спрашивает Чон У. — Хм? Разве не помнишь? — Что... — хмурится он. — Лапуля, — Мун Чжо делает шаг ближе, сложив руки за спиной. Как и в последний раз, когда Чон У его видел, он совершенно чист. Нет и следа той запёкшейся крови, что покрывает кожу самого Чон У. — Ты справился просто прекрасно. Как ты мог забыть? Он подходит так близко, что может схватить Чон У за подбородок, не обращая внимания на то, как алая краска пачкает его пальцы. — Смотри, — шепчет он, поворачивая голову Чон У вправо. И внезапно там, где секунду назад была пустота, теперь предстаёт кровавая бойня. То, что Чон У принял за очертания стула, на самом деле оказывается изуродованными останками человеческого тела. Его кожа, как и у Чон У, покрыта багровым настолько, что невозможно разобрать первоначальный оттенок. Вертикальные разрезы и глубокие, сочащиеся ножевые раны усеивают торс, а череп выглядит так, будто его несколько раз с яростью — или, быть может, в экстазе — размозжили о стену, к которой тело прислонено. Дыхание Чон У прерывается. Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на Мун Чжо. Тот слегка наклонился, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Я... это сделал? — звучит скорее как утверждение, чем вопрос. Мун Чжо улыбается. Та же медленная, неестественно широкая улыбка, от которой щёки кажутся растянутыми до предела. — М-м, и ты был великолепен, — он поднимает руку, чтобы стереть грязь с щеки Чон У, но тот инстинктивно отстраняется. — Не... — Не? — Мун Чжо не отводит обсидиановых глаз от точки, где его пальцы должны были коснуться. — Не что? Не рассказывать, как прекрасно было наблюдать, как ты кромсал его? Не говорить, как ты был прекрасен, тяжело дыша от усилий, когда твой нож вонзался в его плоть? Чон У отступает ещё дальше, его ноги скользят по запачканному кровью бетону, но отступать можно лишь до тех пор, пока спина не ударяется обо что-то твёрдое — стену. — Как же тебе это нравилось: наблюдать, как жизнь покидает его. Мун Чжо загоняет Чон У в угол, приближаясь так близко, насколько это возможно. Настолько близко, что чёрная хлопковая ткань его рубашки плотно прижимается к Чон У. Настолько близко, что в поле зрения остаётся только он — широкие плечи, бледная кожа и столько жестокости. Сладкой жестокости, той, в которой Чон У с каждой секундой ловит себя на желании утонуть, пока постыдный жар разливается по телу с каждым новым касанием их тел. Он так высок, что закрывает собой всё остальное, будто хочет, чтобы Чон У больше никогда не видел ничего, кроме него. Чон У чувствует, что горит. — Лапуля, — шепчет Мун Чжо. — Как я могу не рассказать тебе? И Чон чувствует, как жар приливает к его лицу. Гневный жар, унизительный жар. Такой, от которого слезятся глаза, а по щекам текут солёные дорожки. Зрение расплывается. Мун Чжо улюлюкает — настоящий мерзавец — и поднимает свои большие ладони, чтобы растереть слёзы по коже Чон У. Будто метит его ими, присваивает себе его боль, его гнев, его праведную ярость — превращает их в инструмент владения. Чон У хочет закричать. Оттолкнуть Мун Чжо, избить его так, чтобы тот почувствовал хотя бы крупицу того, что разрывает грудь Чон У. И в то же время он хочет притянуть его ближе, рыдать в его грудь, чувствовать, как сильные руки обнимают его, а пальцы успокаивающе вплетаются в волосы... Хотя он знает: это иллюзия, и... ...Значит, вот оно что. Чон У зажмуривается, пытаясь заглушить боль, которая переполняет его, гноится в груди, как инфицированная рана. Мун Чжо снова касается его, втирает слезы в грязную кожу, и его сердце бьётся, бьётся, бьётся. Вот каково это, осознаёт Чон У, жаждать того, что недостижимо. Того, чего не следовало бы желать вовсе. Того, что настолько непостижимо и невозможно, что может существовать лишь во сне. — ...Где ты? — вырывается у него хрипло, будто сквозь ком в горле. Сквозь пелену слёз он замечает, как Мун Чжо склоняет голову, и чёрные пряди падают ему на лицо. — Я здесь, лапуля, — шепчет он. — Здесь. И затем растворяется в воздухе. Чон У просыпается среди ночи с мокрыми от слёз щеками и странным клубком чувств — тепло/тоска/жар — распирающим грудь. Сердце ноет от чего-то неведомого, чего он никогда не предполагал в себе, и с каждым новым болезненным толчком он стискивает зубы, чтобы не зарыдать. В итоге он просто зарывается лицом в подушку, даже не утруждая себя поисками в темноте того самого теневого наблюдателя. Он знает, кого увидит. На следующее утро Чон У открывает слипшиеся глаза с ощущением пронизывающей кости усталости. Язык кажется распухшим и ватным, а ноги налиты свинцом. Даже чтобы выключить оглушительный будильник, ему приходится напрягать последние силы, не говоря уже о том, чтобы подняться и собраться на работу. Это последнее место, где он хочет сейчас находиться. Честно говоря, он предпочёл бы вообще любое другое измерение. Но затем вспоминает: скоро платить за квартиру, а в прошлый раз он с трудом наскрёб нужную сумму. С тяжёлой волной тошноты, подкатывающей к горлу, он заставляет себя встать. Душ отнимает у него несообразно много времени. Он дольше смотрит на воду, чем стоит под ней. Выйдя и едва проглотив сухие хлопья (которые через мгновение едва не вырываются обратно), он выходит из дома в состоянии ступора. Когда он наконец добирается до работы, здание буквально кишит людьми. Сотрудники снуют, как пчёлы в улье, и добрых четверть из них что-то взволнованно лопочут в телефоны. Чон У глубоко вдыхает, собирает волю в кулак, предчувствуя грядущий кошмар и переступает порог. Потребовалось несколько попыток (и одно столкновение с коллегой), чтобы пробиться сквозь море людей к лифту. Едва он заходит, вместе с ним внутрь втискиваются ещё шестеро. Он морщится, чувствуя, как их бока впиваются в него. — Господин Чон У! — раздаётся взволнованный крик, сопровождаемый топотом. — Подождите! Задержите лифт, пожалуйста! Одна из женщин рядом с ним успевает подставить руку, прежде чем двери лифта закрываются, и незнакомец (кого Чон У точно не узнаёт) проскальзывает внутрь. — Благодарю, — мужчина слегка кланяется ей, затем поворачивается к Чон У. — Господин Чон У, вам внизу оставили посылку. Чон У хмурится: — Посылку? Я ничего не заказывал. Незнакомец почесывает затылок и пожимает плечами: — Ну, там чётко указано ваше имя, так что... Хотите, чтобы кто-то поднял её наверх, если не хотите спускаться? Чон У совершенно не хочет спускаться, поэтому лишь вздыхает и кивает в знак благодарности, гадая, какого черта и кто мог прислать ему посылку в 8:30 утра. Лифт мучительно останавливается ещё пару раз, прежде чем достигает нужного этажа. Чон У поспешно выходит. Незнакомец машет ему из-за закрывающихся дверей: — Пришлём посылку наверх! — и исчезает за металлическими створками. У Чон У нет сил даже задуматься об этом. Добравшись до своего стола, он практически сразу забывает о посылке. Прийти сегодня на работу было ужасной ошибкой. Обычно он рад любому поводу отвлечься от мыслей, но сегодня любое отвлечение лишь усиливает гнетущее давление в груди и усталость, въевшуюся в кости. Он как раз координирует встречу для "большого человека сверху" (читай: своего босса), когда к его столу подходит смутно знакомая женщина с огромным букетом в руках. Чон У растерянно моргает, но не прерывает телефонный разговор. Он ожидает, что женщина спохватится, поняв, что ошиблась адресатом, но та терпеливо ждёт, пока он не закончит звонок. — Эм... — начинает он. — Это вам, — протягивает она букет. Чон У смотрит на неё, не понимая. — Что? — Цветы, — поясняет она. — Господин Тэ Хён велел доставить их вам. "Тэ Хён?" — мелькает у него в голове, но мысль тут же гаснет, вытесненная странным предметом в её руках. — ...Спасибо, — наконец произносит он. — Можете идти. Он принимает букет, и женщина уходит. Когда она уходит, Чон У застывает, уставившись на букет. Он роскошен — алые розы, переливающиеся на свету, перемешиваются с нежными бутонами белых тюльпанов, только начавших раскрываться. Присмотревшись, Чон У замечает между тюльпанами кроваво-красные орхидеи, а между розами проглядывают ветви цветущей сакуры. На мгновение он цепенеет, словно прикованный к креслу. Кто мог прислать ему нечто подобное? Этот вызывающе дорогой, беззастенчиво роскошный подарок? Даже Джи Ын, с которой они встречались, никогда не дарила ему ничего подобного! Он размышляет над этим вопросом несколько долгих мгновений, осторожно перебирая букет в руках — с иррациональным страхом, что одно неверное движение лишит жизни каждый цветок. Спустя ещё несколько секунд он ставит его на стол, намереваясь всё же заняться работой, несмотря на отвлекающий фактор, как вдруг... Из стеблей выпадает записка цвета слоновой кости, аккуратно сложенная прямоугольником. Чон У хмурит брови, подхватывает её и разворачивает. Его дыхание замирает. Перед ним ровные строки, содержащие, пожалуй, самое ошеломляющее послание, которое он когда-либо читал: "Ты так прекрасен, когда видишь меня во сне". Это похоже на схождение поезда с рельс. Что-то неопределимое, но жизненно важное в жизни Чон У смещается или его сбивают с курса. Он не знает, что именно, да и не особенно заботится об этом. Его волнует другое. Однажды, вернувшись с работы, Чон У вдруг осознаёт, что забыл купить продукты. Его и так посредственное настроение рушится окончательно, и в приступе упрямого протеста он дергает дверцу холодильника. Как и ожидалось, внутри почти пусто, лишь одинокое яблоко и полбанки кочхуджана. Он уныло разглядывает содержимое и решает, что после душа заставит себя выйти в магазин. Но всё идет не по плану. Чон У выкручивает воду на максимум и стоит под обжигающими струями дольше положенного, наслаждаясь тем, как кипяток бьёт по позвоночнику. На этот раз его не преследует привычное ощущение чужого взгляда. Наконец он выныривает из пара и одевается. Он хватает ключи, на ходу натягивает куртку и уже направляется к двери, как вдруг... Как вдруг... что-то не так. Что-то странное на кухне. На первый взгляд всё обычно: свет под холодильником прерывисто мерцает, шкафчики плотно закрыты, ножи на своих местах, ни одна тарелка на сушилке не сдвинута. Чон У уже готов отмахнуться от этого ощущения, но... Вот оно. В только что опустошённом мусорном ведре лежит маленький пластиковый пакет. В животе вспыхивает леденящее чувство, но прежде чем страх успевает охватить его полностью, он бросается к ведру. Пакет внутри пуст. Как и всё ведро. Выглядит так, будто пакет зацепился за край и его не заправили до конца. Но Чон У знает. Знает, что не оставлял его здесь. Следующее, что он делает — распахивает дверцу холодильника. Он полон еды. Чон У с первого взгляда насчитывает шесть разных овощей, два куска премиальной говядины, бутылки с водой, аккуратно расставленные в нижнем ящике, и большую банку кимчи на верхней полке, втиснутую между другими, незнакомыми ему продуктами. На второй полке лоток яиц и пакет молока. Он точно знает: это не его рук дело. Некоторые продукты он даже не узнаёт. Сжимая ручку холодильника до хруста костяшек, он делает глоток воздуха и запрещает себе паниковать. Медленно, с иррациональным страхом, что из-за двери выпрыгнет нечто, закрывает её. Ничего не происходит. Хуже всего то, что он не уверен — облегчение это или разочарование. Тишина в его квартире внезапно становится оглушительной. Натянутой, неестественной, словно затаившееся дыхание добычи, прячущейся от хищника. И Чон У почти уверен, что в этой аллегории он не хищник. Тот факт, что он не может определить, кто это, лишь усиливает ощущение, будто за ним охотятся. (Так ли это? Может ли он с уверенностью сказать, что этот хищник безымянный? Безликий?) (Чон У не знает. И эта мысль ужасает.) После этого странные вещи начинают происходить всё чаще. Он не понимает, что изменилось (хотя где-то в глубине сознания Чон У догадывается: возможно, дело в тех цветах, которые он так и не выбросил. Цветах, что теперь красуются на его столе — прямо перед окном). Но одно ясно точно: его преследователь становится всё смелее с каждой секундой. Через два дня после появления букета Чон У просыпается, впервые за долгое время, относительно отдохнувшим. Хотя сны не исчезли, изматывающая ломота в костях ослабла. Синяки под глазами стали менее выраженными, а сознание стало чуть яснее, уже не кажется, что оно вот-вот отключится. Давящая боль в груди никуда не делась, но она притупилась. Его мучения если и не исчезли, то хотя бы притихли. Чон У переворачивается, выключает будильник и замечает краем глаза странный предмет. Серебряный термос. Странный потому, что... ну, он точно не оставлял его здесь. Он наклоняется ближе, садясь на колени, и видит, что термос полон до краёв светло-коричневой жидкостью. Снимает крышку, и пар окутывает его лицо, а с ним и насыщенный аромат свежемолотых кофейных зёрен. Кофе. На тумбочке стоит кофе. Кофе, который он не готовил. Кофе, который он не наливал. В термосе, который он не мыл и не ставил здесь. Кто-то приготовил ему кофе. Чон У наклоняется ещё ближе, всматриваясь в жидкость, будто так сможет разглядеть её состав, но видит лишь обычный кофе. Запах и цвет не вызывают подозрений. "Не стоит", — нерешительно думает он, щёлкая крышкой на место и отставляя термос. "Я его не варил". А затем идёт в душ и изо всех сил пытается не думать об этом. Однако, вернувшись в комнату, чтобы переодеться, он снова видит тот самый термос — безобидный и манящий. Чон У невольно подходит к нему, будто повинуясь неведомому приказу, и снова берёт в руки. Сталь согревает ладони, и вдруг усталость, от которой он избавился утром, начинает подкрадываться вновь. "Всего один глоток", — думает он. "Один глоток — и всё будет в порядке". И Чон У делает глоток. Насыщенный вкус разливается по языку, как ленивая волна, накатывающая на берег. Идеальный баланс сладкого и горького обжигает язык, жжёт в горле. В груди пульсирует боль, смешиваясь с теплом, пока он уже не может понять, что именно чувствует. Он делает ещё один глоток. И ещё. И ещё. Пока по дороге на работу не обнаруживает, что выпил всё до капли. На следующее утро его снова ждёт тот же термос с кофе — идеально тёплым и наполненным чем-то необъяснимым. Подарки становятся всё наглее. Сначала цветы с записками, потом свежесваренный кофе прямо у него дома. Чон У уверен: эскалация продолжится, пока что-то не сломается. И оказывается прав ровно через неделю. В отличие от обычных дней, пробудившись, он не находит привычной чашки у кровати. Вместо этого — пустота, точь-в-точь как перед сном (если не считать телефона). Так же, как до появления того первого термоса. Чон У не может подобрать слов, чтобы описать, что творится у него в груди из-за этого исчезновения. Он хмурит брови в замешательстве и какое-то время бессмысленно смотрит на пустое место на тумбочке, пока не осознаёт: термос не материализуется здесь по волшебству. И всё же его отсутствие вызывает странное чувство в груди. Странное в том смысле, что вовсе не смешное. Скорее, это иррациональное чувство утраты. Он механически принимает душ и на автомате одевается, пытаясь выбросить эти мысли из головы. "Это всего лишь кофе", — убеждает он себя. Почему-то это звучит как ложь. Чон У думает приготовить кофе сам, но отбрасывает эту идею почти сразу. Что-то подсказывает ему — даже если повторить всё точь-в-точь, будет уже не то. Вместо этого он смиряется с жутким недосыпом, тяжёлым, как свинец, и с мыслью, что сегодняшний рабочий день будет настоящим адом. Выходя из спальни, он пытается убедить себя не сбегать с работы. Однако, проходя мимо кухни, он замирает на месте. Потому что там, на столе, его ждёт пир. Ну, может, "пир" — это небольшое преувеличение, но именно так и воспринимается, когда Чон У видит это. Он подходит к столу, стараясь не торопиться. В центре — рис с яйцом, по которому стекает золотистый желток. Справа — небольшая пиала с супом из соевых бобов, слева — тарелка с самгёпсаль и горкой кимчи рядом. На отдельной тарелке аккуратной стопкой лежат кимчи-блинчики, посыпанные хлопьями сушёной рыбы. Всё это тщательно разложено на подносе, о существовании которого Чон У даже не подозревал, с уже положенными палочками и ложкой. Еда ещё тёплая, словно её приготовили буквально за минуты до его появления. Чон У бросает взгляд на холодильник, затем на раковину, и снова на щедрое угощение перед ним. Замечает знакомый термос рядом с едой, полный обжигающего кофе. Он даже не задумывается, прежде чем всё это сесть. Он едва не опаздывает на работу, пытаясь умять всё до последнего кусочка. Вкус — райское наслаждение. Как тоска по чему-то тёплому. Как вкус дома. А когда позже, после работы, с тяжёлой головой и слипающимися глазами, но с незнакомой лёгкостью в груди, которой не было месяцами, а может и годами, он находит на кухне две тарелки, полные сонпхёна и яксика. Рядом — сложенная записка. В ней всего одна строка: "Никуда не исчезнет. Не торопись". "Не исчезнет?" — мысленно повторяет Чон У, ощущая необъяснимый укол в сердце. В горле встаёт ком, горячий и колючий. Откуда такая уверенность? Как можно знать наверняка, что всё это — кофе, цветы, завтраки, сладости, даже редкие записки — не растает в воздухе? Он ведь всегда исчезает. Чон У медленно пережёвывает каждый кусочек, боясь, что это в последний раз. Всё достигает кульминации месяц спустя. Чон У заканчивает работу и видит иней, укутавший землю. 19 января 2020 года. Воздух прозрачен и колюч, а в Сеульском небе медленно кружатся ледяные иглы. Прошло больше полугода с тех пор, как Чон У выписали из больницы. Больше полугода, как он сбежал из Ада. Он никогда ещё не чувствовал себя так одиноко. Зимняя тишина обречена на одиночество. Раньше Чон У любил её. Умиротворение, опускающееся даже на самые шумные города. То, как мир замедляется вместе с падением температуры, не останавливаясь полностью, но давая отстающим шанс догнать. Зима всегда была его убежищем. Но сейчас, спустя шесть месяцев и семнадцать дней после того, как свобода сковала его запястья, он чувствует лишь пустоту. Внутри поселился холод, который он уже научился отличать от зимнего. Даже если мир замрёт, это не принесёт ему покоя. Чон У бредёт по улицам, как призрак, с остекленевшим взглядом. Очертания домов кажутся смутно знакомыми. Будто он видел их во сне или в прошлой жизни. Мимо проплывают: пары, сплетённые пальцами; группа подростков у кафе; старушка, ползущая через дорогу. Где-то лают собаки, слепят рекламные вывески, зияют подворотни. Деревья гнутся под тяжестью снега. Он разглядывает всё это, будто видит впервые. Чужестранец в собственной стране. Самозванец в своём же теле. Мимо с рёвом проносится машина, полная парней, которые насвистывают девушке через улицу. Чон У равнодушно наблюдает, как она разворачивается и осыпает их матами, демонстративно показывая средний палец. У лотка с хоттоком продавец торгуется с матерью, чей ребёнок дёргает её за свитер. Бездомный кот юркает в одну из тех зияющих подворотен и не возвращается. Чем дальше он идёт, тем сильнее ощущает разъединение с окружающим миром. Разумом он понимает, что должен идти домой. Но пейзажи кажутся чужими, а шаги неуверенными. Только мышечная память гонит его вперёд, заставляя двигаться, даже когда сознание отключается. Он подходит к дому на двадцать минут позже обычного. Солнце уже село за горизонт, отбрасывая на стены гигантские тени, напоминающие Чон У чудовищ. Его собственная тень замерла между размытыми очертаниями двух мусорных баков — самая большая из всех. Ноги сами несут его вверх по трём пролётам — лифтом он пренебрёг. Чон У спотыкается почти на каждой ступеньке, но чудом добирается до двери целым и невредимым. Когда ключ наконец поворачивается в замке с тихим щелчком, он застывает, не сразу понимая, что теперь нужно зайти внутрь. Мозг будто набит ватой, в ушах шипение. Возможно, это не нормально. Возможно, ему стоит забеспокоиться о своём состоянии, уже не в первый раз, и о том, как оно методично разрушает его сознание. Возможно, он должен ужаснуться. Но так холодно, а Чон У так бесконечно устал. Не в силах пробиться сквозь туман в груди, он просто переступает порог и закрывает дверь за собой. Щелчок. Он кладёт ключи на кухонную стойку и застывает, бессмысленно вглядываясь в пространство вокруг. Всё точно так же, как всегда. Даже нитка на диване не сдвинута. И всё же тьма висит в воздухе, словно саван, отчего стены пульсируют, а углы шевелятся на периферии зрения — будто тянутся к нему. Чон У ловит себя на детском желании нырнуть под одеяло и надеяться, что к утру всё рассосётся само. Ноги волокут его к комнате, где дверь приоткрыта, а из щели сочится мрак. Извивающийся, перетекающий. Собирающийся в лица — то с неестественно широкими ухмылками, то с искажёнными гримасами. Острые зубы голов, застывших в воздухе. Фантомный хохот, колющий барабанные перепонки. Но стоит ему толкнуть дверь ладонью — всё растворяется. Тишина. Сладкая, звенящая тишина. Статичная, накатывающая, словно прибой. Тишина. Чон У закрывает глаза, кажется, он не помнит, как лёг, и растворяется в ней. Когда он снова открывает глаза, на улице стоит кромешная тьма. Его комната поглощена чернильной мглой, часы у кровати показывают 3:37 ночи, а туман в голове лишь слегка рассеялся. Теперь, когда он проснулся, давящая тяжесть между бровей заставляет голову пульсировать, а комок в горле царапает пересохшее нёбо при глотании. Однако не боль, не давление, не туман разбудили его. Нет. Тишина. Неестественная, густая, будто воздух застыл. Собственное дыхание, громкое, как в звуковой камере. Мурашки по коже. Лёгкое, как прикосновение пера, присутствие. Это ощущение, будто за тобой наблюдают, ловят каждый твой вздох, следят за каждым движением. Тишина хищная. Та напряжённая неподвижность, что таится в глубине океана перед штормом. Не естественная — искусственная, рождённая инстинктом добычи, зовущая вглубь, в тень, в пасть. Чон У чувствует, как его тело замерло в ответ на эту тишину, окаменев на кровати. Он не понимает почему, но знает наверняка: это пронизывающее чувство "ты не один" — мучительно знакомо. Волосы на затылке встают дыбом. Как и всегда в присутствии призрака. Внезапно он чувствует тепло металла, впившегося в запястье. Глупый инстинкт велит провести пальцем по браслету, пройтись по знакомым впадинкам — как он делал сотни раз. Но потребность в утешении борется с животным страхом пошевелиться. Он знает: хищник уже заметил, что он проснулся. Уже уловил, как его расслабленное тело резко застыло. И всё же инстинкты вопят: не двигаться. Не подавать признаков жизни. — Неужели ты собираешься лежать так вечно, лапуля? И вдруг всё это напряжение, эти липкие нити животного оцепенения и алого ужаса, что строились кирпичик за кирпичиком на израненной ткани души и безнадёжности, ставшей частью его существа — всё это испаряется. Рассыпается в прах, растворяется под тяжестью раскалённых воспоминаний и тоски, что въелась в его естество так глубоко, будто может сочиться из вен. Всё. Исчезло. В один миг тело Чон У обмякло на кровати, податливое, как во сне — если бы не широко открытые глаза. Туман в голове рассеивается следом за напряжением, оставляя лишь физическую боль: давящую тяжесть в переносице, першение в горле. Всё человеческое, настоящее, так непохожее на назойливый шум. Он закрывает глаза, сглатывает и дышит. — Лапуля? Раздаётся звук чего-то тяжёлого, поставленного на поверхность — или, может быть, захлопнувшегося. Щелчок, лёгкий гул, а затем знакомый шум: ящик его стола открывается, что-то кладётся внутрь. Его ноутбук. Чон У не отводит взгляда от потолка, не может отвести. Он всматривается в шероховатую поверхность, пока зрение не расплывается, и узоры не превращаются в странные формы. Он убеждает себя, что жжение в глазах лишь от напряжения. — Будешь делать вид, что меня здесь нет? — голос звучит в такт лёгкому шелесту ткани. Да, хочет сказать Чон У . А потом — нет, потому что он уже пробовал это однажды, еще в "Эдеме", и это было бесполезно. Пытался снова, даже удвоил усилия, но результат был тот же. Он слышит тихий вздох, такой низкий и знакомый, что на мгновение его сердце подскакивает к горлу. — Лапуля, — звучит мягко. — Не игнорируй меня. Что-то теплое стекает по его щеке. — Ты… — его голос звучит незнакомо: хрипло, прерывисто, срываясь на середине. Он обрывает себя, не договорив. — Я? — спрашивает его призрак. Чон У замечает движение краем глаза — плавное колыхание ткани, то появляющейся, то исчезающей в тенях, под которой скрывается неестественно бледная кожа — и вздрагивает, отводя взгляд. Чон У сглатывает ком в горле. — Ты — снова хрипит он, собравшись с мужеством, чтобы обратиться к нему… к этому. Тихий гулкий звук, а затем: — Да, я. И после этого всё меняется. Следующий вдох, который наполняет лёгкие Чон У, резкий, порывистый, втянутый с лихорадочной жадностью. Чон У чувствует, как его сердце стучит в такт этому, как грудь сжимается от напряжения, а его хищник вздыхает. И затем наступает тишина. Трепетная, пугающая тишина, от которой кожа становится липкой, а в ушах звенит, но не от того навязчивого жужжания. В ней нет никакого статического шума. Именно это заставляет Чон У подумать: может быть. Может быть, может быть, может быть. А потом: нет. Нет, потому что он уже видел это раньше — там, за закрытыми веками. Уже чувствовал эту чужую теплоту и нежные прикосновения в тех уголках, куда его разум сбегает, когда тело не имеет права голоса. Он на своей шкуре испытал со всей беспомощностью и ненасытной алчностью, что надежда делает с разумом. С разумом Чон У. Надежда на что-то невозможное, немыслимое, парадоксальное. Потому что в этих снах, в этих потаенных уголках сознания, он знает, что не должен этого хотеть. Знает, что такая мысль даже не должна приходить ему в голову. Что этот хищник, этот зверь, это чудовище не должно вызывать в нем что-то настолько яркое... — Я сейчас подойду, лапуля, — звучит сквозь затянувшуюся тишину. Но в этом есть своя логика. В том, что Чон У находит осколки самого себя в том, кто его же и разбил. В том, что он жаждет взгляда, который не отводился, даже когда он умолял об этом. В том, что дышать становится чуть легче рядом с призраком, который когда-то отнял у него эту возможность. В том, что пламя, выжигающее его изнутри, затихает при виде того, кто его разжег. И вот Чон У чувствует, как поворачивается. Как его голова, торс, все тело движутся к хищнику, словно в трансе. И он видит его. Он видит его во всей красе — в темной одежде, с фарфоровой кожей, мерцающей в струящемся лунном свете. Угрюмые тени ложатся рваными линиями на его лицо, подчеркивая гордый нос и резкие скулы. Он высокий, настолько высокий, что с уязвимой позиции на кровати Чон У чувствует себя абсолютно подавленным его присутствием. Кажется, будто тот может настигнуть его за секунду, схватить, перевернуть, согнуть, придать любую форму, какую захочет. Даже сидя, он не становится менее гнетущим. Менее всепоглощающим. И вот взгляд Чон У медленно ползёт вверх, выше, ещё выше и натыкается на тот самый обсидиан, преследующий его в снах. В кошмарах. В каждую минуту бодрствования. Эти глаза тёмные, холодные, наполненные, кажется, вечной ядовитой усмешкой. И всё же, когда они останавливаются на Чон У, в них яркий огонь и тепло. Жестокость и нежность. Тоска, которая, он знает, отражается и в его собственных глазах. Мун Чжо. Сердце Чон У замирает и тут же пускается в бешеную скачку. Он чувствует, как адреналин накатывает волной, будто наркотик, будто его вкололи шприцем прямо в вены. И вместе с этим адреналином приходит оглушающий, леденящий кожу шок. Он знает, что это видно. Чувствует, как это состояние растягивается по его лицу, словно вторая кожа. Мун Чжо не может этого не заметить. И всё же, вопреки своим предыдущим словам, Мун Чжо не двигается с места. — ...Ладно Он наклоняет голову — любопытствующий жест хищника, изучающего свою добычу. Чон У ощущает этот взгляд так остро, будто тот уже прожег несмываемые отметины на его коже, внутренностях, костях и даже мозге. Он и правда чувствует себя добычей. Даже когда не видит Мун Чжо, кажется, что тот любопытный взгляд навеки прикован к нему. Что не существует места, где Чон У мог бы укрыться — куда Мун Чжо не смог бы добраться. Не смог бы завоевать. И по какой-то неведомой причине эта мысль воспламеняет его изнутри. Просачивается в самое сердце, поднимается по позвоночнику и растекается по нервным окончаниям, зажигая каждое из них. Знание, что бежать некуда, даже при таком расстоянии между ними, что этого расстояния никогда не будет достаточно, что никакая пропасть не спасет от того, чтобы Мун Чжо его не нашел, наполняет его странным ликованием. Вызывает больное, странное чувство покоя, которого Чон У, возможно, не испытывал за всю свою жизнь. — ...Ладно, — снова шепчет он, еще тише. И Мун Чжо... Чон У лишь однажды прежде видел на его лице такую улыбку. В глубинах тёмного общежития, когда багровое пятно расползалось по его рубашке. Он помнит, как липкая жидкость приставала к коже, засыхая между пальцев. Помнит её запах — резкую медь с приторной сладостью, от которой подкатывала тошнота. Но важнее всего было прикосновение ловких пальцев. Бледный, слегка шершавый большой палец, стирающий кровавое пятно с его щеки. Та же рука, опускающаяся ниже, ниже, ниже, чтобы нежно, так нежно обхватить уязвимую кожу его горла. (Он отчётливо помнит, что позволил ему это. Видел, как эта рука приближается, нарочито медленно. Наблюдал с паранойей и настороженным взглядом, не доверяя намерениям Мун Чжо...) Но всё же позволил. Всё же разрешил той широкой ладони обхватить его горло, позволил пальцам с непривычной нежностью сомкнуться вокруг кадыка. В конце концов, он даже закрыл глаза и сам потянулся навстречу этому прикосновению. И тогда он улыбался точно так же. С бесконечной мягкостью во взгляде, с обожанием, застывшим в гордой линии его чувственных губ. Чон У тогда, вопреки собственной воле, ощутил абсурдное чувство безопасности. Будто никто не мог до него дотронуться, кроме Мун Чжо. И теперь, потерянный в безграничном море теней, Чон У снова чувствует себя именно так. Мун Чжо поднимается с места за столом Чон У и медленно направляется к нему. Даже это движение дышит хищной грацией, излучая ту доминантность, что, кажется, вшита в саму его природу. Чон У сглатывает ком в горле, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Добыча — точнее не скажешь. И вдруг Мун Чжо замирает на полпути. Чон У задерживает на нём взгляд, но когда тот не делает ни шага вперёд, его брови смыкаются в недоумении. — ...Что ты делаешь? Мун Чжо вновь склоняет голову. — Лапуля, — пропевает он, играючи растягивая ласковое слово на языке. — Ты хочешь, чтобы я подошёл ближе? Теперь Чон У в ещё большем смятении. Инстинктивно он почти выпаливает что-то глупое вроде: "Нет, вообще-то не хочу. Останься там, я не знаю, как вести себя, когда ты близко" или "Да, да, пожалуйста. Подойди ближе, не уходи снова. Останься". Но в последний момент понимает, что оба варианта оставляют внутри ощущение открытой раны, будто он сорвал едва затянувшуюся корочку. — Ты должен быть честным, — говорит Мун Чжо прежде, чем Чон У успевает выбрать более безопасный ответ. Ах. Ах. Теперь Чон У понимает. Мун Чжо остановился, сделал паузу и переспросил, потому что хочет, чтобы Чон У... чтобы он был честным. Потому что он всегда хочет его честности. Жаждет, чтобы Чон У произнёс вслух свои желания, вместо того чтобы держать их запертыми внутри. Чон У ощущает приступ возмущения, за которым следует волна жара, разливающегося по щекам и кончикам ушей. Ну конечно. Конечно же Мун Чжо видит его насквозь. Чон У не понимает, что чувствовать, унижение или злость, поэтому останавливается на чём-то среднем. — Я уже сказал "да", — бормочет он с плохо скрываемой досадой. Мун Чжо снова дарит ему ту улыбку. Невыносимо мягкую, трепетную, такую нежную, что на неё больно смотреть. Чон У мог бы назвать её "влюблённой", если бы сохранял хотя бы крупицу самосознания. Мун Чжо не... он же не может... Он никогда бы не... — М-м? Что-что, лапуля? Я не расслышал. Надутые губы Чон У мгновенно искажает недовольная гримаса. — Я же уже сказал "да"! К его досаде, раздражение лишь развлекает Мун Чжо. — Да, — произносит он, обнажая клыки, словно дикий зверь. — Да, лапуля. Хорошо. Очень хорошо. Горло Чон У сжимается, и он опускает взгляд. Мун Чжо делает шаг вперёд. На этот раз он не останавливается, пока не оказывается вплотную к Чон У, который медленно приподнимается на кровати в сидячее положение, будто повинуясь незримому приказу. Когда он наконец поднимает глаза и встречает взгляд Мун Чжо, то видит в его глубине неприкрытое удовлетворение и что-то отчётливо пламенеющее. Чон У не может отвести взгляд от этого пламени — от того, как оно преображает взгляд Мун Чжо. Краем глаза он замечает, как рука мужчины поднимается, приближается, тянется к его щеке. И лишь когда пальцы уже почти касаются кожи, его сердце внезапно сжимается в груди с пугающей силой. Инстинктивно он отстраняется, не дав Мун Чжо прикоснуться. Мун Чжо замирает, застыв с рукой в нескольких сантиметрах от скулы Чон У. Его волосы падают на лицо, когда он наклоняет голову, чтобы глубже заглянуть в глаза Чон У. И Чон У понимает, что боится этого прикосновения. Боится того, что оно может пробудить в нем. Что вытащит на поверхность. Он в ужасе с внезапной ясностью осознает, что оно может раскрыть. И кажется, Мун Чжо видит это. Смотрит прямо в его душу и видит все самые уродливые части, даже те, до которых не решается дотронуться сам Чон У. Впитывает их, любуется ими и решает, что от этого Чон У становится только прекраснее. — Лапуля, — тихо шепчет он. — Будь честным. Его слова подобны речному потоку. Они омывают Чон У устойчивыми, но нежными волнами, разбиваются о его берега и стекают по склону, унося с собой весь этот страх и ужас, оставляя после себя безопасность и трепещущее, расцветающее тепло. Это тепло горько-сладкое. Оно наполняет его грудь до боли, захлестывает волной и перехватывает дыхание. Чон У чувствует одновременно как переизбыток кислорода, так и невозможность вдохнуть полной грудью. Это мучительно. Это упоительно. "Наслаждение", — думает он. — "Должно быть, это и есть наслаждение". Он не знает, как выразить это. Несмотря на свою глубокую любовь к литературе. Несмотря на богатый словарный запас и впечатляющее владение словом, Чон У впервые в жизни совершенно немеет от глубины эмоций, сжимающих его грудь. Он не знает, как сказать Мун Чжо, поэтому показывает ему. Прижимает свое всё ещё пылающее лицо к ладони Мун Чжо и находит тепло. Сладкое, завораживающее тепло. Будто под кожей Мун Чжо пылает огонь, а сам Чон У слишком долго пробыл на зимнем морозе. Пожалуй, его не должно это так удивлять — Мун Чжо ведь тоже человек. Как бы противоестественно он ни вёл себя. Как бы потусторонне ни выглядел — он всё же живой. Он дышит тем же воздухом, и кровь его такого же красного цвета. И он тёплый, настоящий. Совсем не такой, каким представлял его Чон У. Воплощение всего, что он думал уже никогда не ощутит. — Ах, лапуля. Ты так прекрасен, когда плачешь, — шепчет Мун Чжо. "Плачу?" — мелькает у Чон У в голове. И тут он понимает — да, так и есть. Он плачет из-за этого человека. Из-за этого зверя, этой тени, этого призрака. Плачет о своём спасении и проклятии, своём демоне и спасителе. Плачет из-за... из-за Мун Чжо. Потому что Мун Чжо здесь. И всё. Это конец. Мун Чжо здесь. Это осознание пронзает его, сначала на поверхности кожи — лёгкое, как касание. Затем оно просачивается глубже, глубже, глубже. Пробирается сквозь мышечную ткань, проникает в хрупкую оболочку вен. Резкое понимание впитывается в кости, оседая в нём, как отголосок удара молнии. Он... действительно здесь. Не фантом, не туманное воспоминание, застрявшее в его голове. Не смутная тень в углу, наблюдающая за каждым движением, но не дающая и капли того утешения, что он обрёл сейчас. И это потрясение — осознать, что он вправду чувствует это. Утешение. Что-то кроме ужаса и отчаяния в объятиях Мун Чжо. Его осязаемые, настоящие руки, усыпанные созвездиями веснушек и родинок — эти идеально несовершенные отметины, так по-человечески обычные. Кожа теплая и гладкая, с едва заметными тонкими волосками, которые Чон У чувствует, когда сжимает его руку, потому что Мун Чжо реален. Он реален. И он прямо здесь. Неожиданный вздох вырывается из горла Чон У. Почти беззвучный, но в тишине спальни он уверен — Мун Чжо не мог не услышать. Его плечи дрожат, а глаза плотно сжимаются, будто он может успокоить этот клубок боль-облегчение-скорбь, распирающий грудь. Не выходит. Напротив, когда Мун Чжо исчезает из его поля зрения, чувство только обостряется. Тихий вздох — и вот его уже прижимают к твердой груди. Щека Чон У утопает в мягком хлопке рубашки Мун Чжо; сквозь ткань он чувствует рельеф мышц, а под ними — ровный стук сердца. Его слезы впитываются в материал, но Чон У не испытывает ни малейших угрызений. Мун Чжо заставил его пройти через столькое, что испорченная рубашка — мелочь, о которой даже не стоит упоминать. И он молчит. Ладонь Мун Чжо по-прежнему на затылке Чон У: одновременно легкое давление и тяжёлое напоминание. Он отчетливо чувствует, как пальцы начинают движение, рисуя успокаивающие круги на коже головы, рассылая мурашки по позвоночнику. Чон У ненавидит прикосновения почти всех. Но с Мун Чжо каждое соприкосновение с кожей — как нирвана. Каждая секунда без них — испытание. Удивительно (а может, и вовсе нет) — Чон У чувствует, как расслабляется от этого прикосновения. От простого утешения, которое даёт тепло другого тела... Точнее, тепло тела Мун Чжо. Он сосредотачивается на жаре, приникающем к его щеке, и ленивом "тук-тук, тук-тук" сердца Мун Чжо, звучащего у него под ухом. Слёзы постепенно заканчиваются, а его тело становится податливым в этих объятиях. Проходят минуты. Или часы. Так или иначе, когда Чон У наконец собирает силы, чтобы отстраниться, Мун Чжо не позволяет ему этого. Его ладонь по-прежнему на затылке, и стоит Чон У попытаться приподнять голову, как пальцы слегка сжимаются. Он удерживает его с пугающей лёгкостью — будто сила Чон У (а он знает, что сильнее многих) для него ничего не значит. Будто он абсолютно уверен, что сможет оставить его здесь настолько, насколько захочет. По спине Чон У пробегает дрожь. — Останься со мной, лапуля, — бормочет Мун Чжо. Его пальцы вновь начинают расчёсывать волосы тем же гипнотическим движением. Чон У сглатывает ком в горле и повинуется. Проходит мгновение. Долгое, пугающее мгновение, прежде чем он набирается смелости сказать то, что хочет сказать... то, что должен сказать. — Где... — его кадык нервно дёргается, — ты был? Мун Чжо слегка двигается, и Чон У ощущает внезапный, обжигающий укол первобытного страха. Страха, который пронзает всё его тело за миллисекунды, прожигая нервные окончания, вызывая покалывание в кончиках пальцев рук и ног. "Я не хочу слышать его ответ", — мелькает у него в голове. Он в ужасе от подтверждения своих страхов. От опровержения. Мун Чжо может сказать что угодно. И любое из этих "что угодно" звучало бы леденяще. Затем он чувствует, как широкая грудь Мун Чжо под его щекой поднимается с глубоким вдохом. — А где, по-твоему, я был? — вместо ответа спрашивает он. Чон У ощущает, как гнев, острый, как лезвие, едкий, как яд, оседает в глубине его груди. — Ты... — начинает он, но слова застревают в горле от ярости. Все следы прежнего страха исчезли, уступив место знакомому огню, который куда привычнее. Неужели Мун Чжо считает это шуткой? Игрой? Для него, возможно, так и есть. Но для Чон У... — Не злись, лапуля, — говорит Мун Чжо. — Я не хотел тебя расстраивать. — А я думал, тебе нравится, когда я злюсь, — тут же парирует Чон У, и в его голосе звучит больше горечи, чем он планировал. Мун Чжо смеётся — низкий, бархатистый смех, от которого вибрирует щека Чон У, всё ещё прижатая к его груди. "Приятный звук", — мелькает у Чон У сквозь остатки гнева. Ему идёт. Глубокий, томный, но с опасной остротой. Он готов дать себе пощечину, осознав, куда завела его мысль. — Мне нравится, когда ты плачешь, лапуля, — говорит Мун Чжо. — Но вот твоё раздражение мне не по вкусу. Чон У резко поднимает голову и впивается в него взглядом. — И какая разница? Мун Чжо усмехается — жестоко и обжигающе. — Хочешь, я покажу тебе? Брови Чон У смыкаются всего на мгновение — и тут до него доходит подтекст. Он резко дёргается, вырываясь из хватки Мун Чжо. — Ты... — он задыхается от возмущения. — Успокойся, лапуля, — Мун Чжо наклоняет голову, и в его глазах вспыхивает тот самый хищный блеск. Чон У чувствует, как пылает его лицо, как ярко алеет кожа. Он бесконечно благодарен полумраку комнаты, скрывающему его от ненасытного взгляда Мун Чжо. — ...Ты так и не ответил на мой вопрос, — наконец произносит Чон У после долгой напряжённой паузы. Он скрещивает руки на груди, когда Мун Чжо продолжает просто смотреть — будто эта жалкая защита может его укрыть. — Ты тоже не ответил на мой, — парирует Мун Чжо. Чон У чувствует, как на его лице вновь появляется недовольная гримаса. Однако он понимает, что спорить с Мун Чжо бесполезно. Уже сейчас он видит, как в этих глазах загорается искра развлечения. Но... Чон У не знает, что сказать. "Мёртв", — сразу же приходит ему на ум, и перед глазами встают образы хирургической стали и красного-красного-красного. А затем просто: исчез. Ведь какая разница, мёртв Мун Чжо или жив? Был он где-то ещё или нет? В конце концов, его не было здесь. (Его не было с Чон У. Он не был там, где должен был быть.) — Исчез, — выдавливает Чон У, сглатывая ком в горле. — Просто исчез. И Мун Чжо... кажется, понимает. Его глаза впиваются в глаза Чон У, как маленькие, бурлящие чернильные омуты. Несмотря на их темноту, Чон У отчётливо видит, как они смягчаются при его словах, тая, превращаясь во что-то тёплое. Что-то нежное. Мысль почти смехотворна; идея, что Мун Чжо может быть нежным. Это настолько парадоксально абсурдно, что Чон У правда почти смеётся. Но он не смеётся, и вместо этого Мун Чжо произносит: — Где, по-твоему, я должен был быть? Чон У запинается, и Мун Чжо замечает это. Он улыбается и поднимает руку, чтобы прикоснуться к щеке Чон У. На этот раз тот не отстраняется. — Лапуля, — шепчет он, приближаясь так, что их лица почти соприкасаются. — Скажи мне. Чон У вздрагивает, ресницы трепещут. Импульсивно он поднимает руку и обхватывает запястье Мун Чжо. Он не отталкивает. — Здесь, — наконец выдыхает он, чувствуя, как бешено стучит сердце. — Со мной. Мун Чжо тяжело вздыхает и наклоняется вперед, чтобы их лбы соприкоснулись. — Лапуля, — шепчет он. — Давай на этот раз останемся вместе, хорошо? Сердце Чон У учащённо бьётся, кадык нервно подрагивает. Он зажмуривается, затем вновь открывает глаза, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим жжением в носу. Так долго это было всё, что он жаждал услышать. Несмотря на все испытания и воспоминания, боль и навязчивый гул, статику и тени, оставленные Мун Чжо в его отсутствие. Несмотря на каждый осколок, вонзившийся во внутренности Чон У. Ничего не изменилось. Чон У по-прежнему хочет его. С этим осознанием в нем разливается спокойствие. Как будто впервые за долгие годы он наконец обрёл подлинный и абсолютный покой. Тишина повисает между ними. Лоб Мун Чжо тёплый, его прикосновение успокаивает. Когда Чон У решается поднять взгляд, он видит эти обсидиановые глаза, прикованные к нему. Смутившись, он отводит взгляд. — Пожалуйста... Мун Чжо наклоняет голову, и его волосы, мягкие как шёлк, скользят по гиперчувствительной коже Чон У. — Пожалуйста? — переспрашивает он, и Чон У сразу понимает, что он затеял. Этот игривый голос, этот намёк на кокетство. Чон У сжимает челюсти. — Ты знаешь. Мун Чжо усмехается. — Знаю. Но хочу, чтобы ты сказал это. Чон У зажмуривается, щёки пылают. — Я хочу... — слова застревают в горле. Как можно это произнести? Унизительно просить кого угодно, не говоря уже о Мун Чжо. Но Мун Чжо, кажется, только забавляет его мучение. — Ты хочешь?.. Чон У всегда был человеком действия. При всей красноречивости на бумаге, в реальности ему этого остро не хватает. Зато сообразительность и молниеносная реакция — его конёк. Если мозг отказывается озвучить желание, придётся взять дело в свои руки, в прямом смысле. И прежде чем Чон У успевает передумать, он встает на цыпочки и резко тянет Мун Чжо вниз за воротник свободной рукой. Первое, что он осознаёт — неожиданная мягкость губ Мун Чжо. Мягкие, как сатин, тёплые от крови и податливые. Неожиданно для убийцы. На мгновение они замирают в неловком соприкосновении с его обветренными губами, будто Мун Чжо действительно застигнут врасплох. Чон У едва успевает почувствовать торжество от этой маленькой победы, как инициатива перехвачена. Ладонь со щеки скользит к его затылку, сжимая шею властно, но не больно. Вторая рука обвивает талию, будто всегда должна была там находиться. Будто эта близость предначертана. Будто все их пути вели только сюда — в этот момент, в это слияние. От этой мысли каждая клетка его тела вспыхивает. Каждое прикосновение пальцев Мун Чжо рассылает электрические разряды по венам. Каждое дразнящее соприкосновение их тел превращает его кровь в раскалённую лаву, а сердце бешено колотится в грудной клетке. Их губы движутся медленно, осторожно, и когда Чон У пытается ускорить ритм, Мун Чжо вновь прикладывает ладонь к его щеке, фиксируя на месте. Чон У непроизвольно вздрагивает, его кожа горит под этим твёрдым касанием. Где-то глубоко внутри, в тихом, отчаянном уголке того, кем он когда-то был, шевелится неуверенность. Как он может позволять этому происходить? Позволять Мун Чжо держать его так? Мун Чжо, который опутал его паутиной фальшивых улыбок и хищного сочувствия. Который ковырялся в его сознании, пока тот не перестал отличать право от лево, себя настоящего от того, кем мог бы стать (кем станет). Мун Чжо, который преследовал его, когда он пытался бежать; который разглядел все самые уродливые части его души и решил, что они достойны внимания. Мун Чжо, который сейчас держит его так, будто эти части — не просто материал для культивации, не объект для восхищения, а нечто священное. Мун Чжо, чья рука сейчас скользит под майкой Чон У, исследуя хрупкие позвонки почти болезненно нежными пальцами... Голос сомнений затихает. Чон У резко вдыхает, его губы всё ещё прижаты к губам Мун Чжо, а по коже головы, кончикам пальцев, к самым потаённым уголкам тела бегут незнакомые мурашки. В каждом прикосновении Мун Чжо есть что-то особенное — он одновременно нежен и жесток, дразнит Чон У намёками на давление, обещанием большего. Он касается его так, будто перед ним самая драгоценная вещь на свете; будто хочет одновременно вознести до небес и разбить вдребезги. Лишь когда воздуха между ними почти не остаётся, Мун Чжо нехотя отстраняется. Они оба дышат так тяжело, словно пробежали марафон, делясь тем немногим кислородом, который удаётся вдохнуть. Мун Чжо тихо смеётся — этот звук тёплый и полный нежности — и снова прислоняется лбом к его лбу. — Тоже вариант, — говорит он, смеясь. — Мне, пожалуй, нравится такая честность, лапуля. Теперь тебе придётся использовать ее чаще. Чон У нужно несколько секунд, чтобы осознать его слова. Его сознание затуманено из-за крошечного расстояния между ними и покалывания, которое он всё ещё чувствует на своих губах. Когда до него наконец доходит смысл, он сердито смотрит на Мун Чжо. — Сволочь. Мун Чжо, видимо, воспринимает это не всерьёз, потому что лишь смеётся, и тёплое дыхание касается век Чон У. — Красивый. Чон У вздрагивает, не ожидая случайной похвалы. От этого по его щекам разливается тепло. То самое, которое становится всё привычнее, чем больше времени он проводит под пристальным взглядом Мун Чжо. — Тебе не нравится, когда я называю тебя красивым, лапуля? — спрашивает Мун Чжо. Но звучит это как утверждение. — Это правда. О, Чон У знает, что это правда. Раньше он никогда особенно не задумывался о своей внешности — привлекателен он или нет. Но он не сомневается, что Мун Чжо находит его таким. Особенно с учётом того, как тот гордится своей честностью. И всё же слышать это так открыто, так бесстыдно... — Прекрати, — ворчит он, отводя взгляд. Мун Чжо наклоняет голову и придвигается ближе. Между ними и так почти не было расстояния, и теперь их тела плотно прижаты друг к другу. — Красивый, — повторяет он. Чон У зажмуривается. — Замолчи. Но Мун Чжо хватает его за подбородок, заставляя встретиться взглядом, и произносит низким, нарочито медленным голосом: — А почему я не могу сказать это? Ты такой красивый, лапуля. Его глаза внезапно темнеют, в них появляется хищный голод. — Особенно в "Эдеме", да? Ты был просто ослепителен тогда. С ног до головы в их... Чон У целует его, чтобы заткнуть. Мун Чжо на мгновение напрягается, затем расслабляется, стонет прямо в его губы. Этот поцелуй совсем не такой нежный, как предыдущий; кровь Чон У буквально кипит в его жилах, так сильно. Он целует Мун Чжо так, словно тонет, словно тот — его последний шанс на спасение. Он тянет, кусает, засасывает его нижнюю губу, только чтобы почувствовать, как рука мужчины сильнее сжимает его челюсть. Нехарактерно смело, желая заткнуть этот язвительный язык Мун Чжо. И всё же, несмотря на всё это, Мун Чжо остаётся неподвижным. В конце концов Чон У отстраняется, брови хмурятся в недоумении. — Что не так? "Поцелуй меня в ответ", — думает он, смущённый этой внезапной скованностью. — Лапуля, — говорит Мун Чжо, и в его голосе не остаётся и следа от прежней насмешливости. Он звучит смертельно серьёзно. — Скажи мне. Чон У сглатывает. — Сказать тебе что? Руки Мун Чжо скользят к его талии, сжимая её крепко. От этого прикосновения у Чон У подкашиваются ноги. Тот ничего больше не говорит, просто смотрит на него, будто видит насквозь — сквозь всю его смятенную душу. Чон У хмурит брови. — Что ты… — Я не отпущу тебя, — голос Мун Чжо звучит низко и властно. Его хватка на талии Чон У становится ещё крепче. — Раз уж ты мой, то навсегда. Это звучит и как предупреждение, и как обещание. Чон У внезапно ощущает жгучую обиду. Он дергается в захвате Мун Чжо, толкая его в плечи, начинает сопротивляться, потому что – как он смеет? Как смеет Мун Чжо считать его настолько глупым? Разве он может быть настолько глуп? Думать, что после всего, что произошло – в этих стенах и за их пределами – Чон У не хотел его в ответ? Что он не провел бессчетные ночи, вглядываясь в потолок, притворяясь, что не видит теней в углу – и все же отчаянно желая, чтобы они обрели плоть, стали чем-то осязаемым? Как он смеет вести себя так, будто Чон У не раздирал себя на части, не сходил с ума, пытаясь отделить правду от вымысла, запертый в вечном отчаянии – ведь он не знал, жив ли вообще Мун Чжо. Как он смеет предполагать, что у Чон У вообще был выбор. Что он сможет взглянуть в эти глаза (чудовищные, пугающие и прекрасные) и сказать "нет". Чон У принадлежал ему с того дня, когда Мун Чжо вложил в его руку топор, а на запястье — кровавое произведение искусства. С того дня, когда Чон У посмотрел в зеркало и увидел ясно, будто наяву, вывороченные наружу куски себя, которые так отчаянно пытался запереть внутри. А может, и раньше. С той тесной крыши, единственного места в аду, где ещё можно было дышать. Возможно, Чон У стал его в ту самую секунду, когда Мун Чжо сказал "привет" с той жутковатой ухмылкой и протянул банку пива. В тот миг, когда Чон У встретился с ним взглядом и увидел в этих глазах всё, чего так боялся в самом себе. Чон У уже принадлежал Мун Чжо — полностью. Безоговорочно. — Ты мерзавец, — шипит Чон У, и Мун Чжо замирает. — Беспросветный, конченный ублюдок. Ты думаешь, я этого не понимаю? Ты думаешь, я не знаю? Ты сделал это со мной, придурок! Ты разобрал меня на части и собрал заново, чтобы я идеально подошёл тебе! Глаза Мун Чжо изучают его лицо с холодной расчетливостью, от которой пламя в груди Чон У разгорается еще яростнее. В этих обсидиановых глазах мелькает странная искра, но Чон У слишком взбешен, чтобы заметить. Пальцы на его талии сжимаются крепче. — Конечно, я, блять, твой! Я всегда был твоим, ты же... И Чон У не успевает ничего сказать, у него просто не остается шанса. Потому что Мун Чжо уже набрасывается на него, резко притягивает к себе и накрывает, как бурная волна, сметающая всё на своём пути. Его хватка на талии Чон У граничит с болью, но тот едва успевает это осознать. В следующее мгновение его губы поглощает самый жгучий, самый яростный поцелуй в его жизни. Мун Чжо сливает их воедино, прижимает так близко, что между ними не остается ни капли воздуха, и не отпускает ни на миг. Он целует его так, будто хочет поглотить целиком, будто веками был лишён его вкуса. Он заставляет Чон У открыть рот — с помощью безжалостного жгучего давления — и вгоняет в него язык так глубоко, словно хочет, чтобы тот подавился им. Это грязно, беспорядочно и... чертовски именно то, что нужно, и в чём Чон У даже не осмеливался признаться самому себе. Он не замечает, как Мун Чжо незаметно подводит их к краю кровати. Осознание приходит слишком поздно, когда Чон У уже падает вниз. Он приземляется на матрас с глухим "уф", ошеломлённый и раздражённый внезапной потерей контакта. Взгляд Чон У тут же взмывает к Мун Чжо, он уже чувствует, как теряет голову. Тот стоит у изголовья: чёрные пряди падают на лицо, губы вишнёвого оттенка, но в остальном — досадно невозмутим. Он хищно наблюдает за Чон У, глаза, как раскалённая бездна. И Чон У не может оторваться, словно стоит ему моргнуть — и Мун Чжо исчезнет. Он потрясающе красив. Чон У нервно сглатывает. Эта мысль посещала его и раньше — как могло быть иначе? Даже в самые тёмные, самые безумные моменты Мун Чжо объективно невероятно притягателен. Ещё до всего этого. До игр и мучений, до сломанного и вновь собранного сознания Чон У — этот факт оставался неоспоримым. Раньше ему было легко игнорировать эту мысль, хотя бы потому, что он панически боялся этого человека. Но даже тогда между ними уже пробежала искра. А теперь эта новая, пугающе нежная связь между ними лишь усилила то, что существовало с самого начала. Чон У просто не ожидал, что это обрушится на него с такой силой. Он до боли прекрасен. Та красота, о которой пишут стихи. Та, что вдохновляет легенды о смертоносных сиренах, заманивающих жертв в морскую пучину, где соблазн становится их последним спутником. И, возможно, это правда. Возможно, Мун Чжо действительно соблазнил Чон У. Тем, что был первым и единственным, кто разглядел чудовище в его глубинах и улыбнулся. Тем, что протянул ему руку, запачканную кровью, но несущую свободу, зажатую между зубов. "Да", — думает Чон У в оцепенении, пока Мун Чжо приближается к нему. Его действительно соблазнили. Чон У думает, что дышать не должно быть так сложно. Но между яростными атаками на его губы каждый глоток воздуха даётся с трудом. Мун Чжо набрасывается на него, берёт в заложники его губы, крадёт дыхание прямо из лёгких. С каждым жадным движением Чон У всё ближе подходит к грани безумия. Их губы разъединяются всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы Чон У успел сделать судорожный вдох, как у тонущего человека. И вот Мун Чжо уже снова обрушивается на него в хаотичном переплетении слюны, губ и зубов. Он кусает его пухлую нижнюю губу, грубо вгоняет язык в его рот, словно пытается слить их души воедино, если проникнет достаточно глубоко. По спине Чон У пробегает судорожная дрожь, когда язык Мун Чжо скользит по его собственному, влажный от слюны. Он дразняще касается клыков, проводит по коренным зубам, будто метит невидимую территорию. Эти ласкающие прикосновения к нёбу не должны заставлять его кожу так пылать... но это происходит. Мун Чжо целует так же, как убивает. Медленно, методично. Он то крепко удерживает Чон У, прижимая ладонь к затылку, где ногти впиваются в кожу словно предупреждение; растягивает мгновения, оставляя на коже лишь мимолётные ожоги, не углубляясь дальше неспешного исследования. То вдруг обрушивается с яростной жадностью, кончик языка обжигает от пылающей страсти. Он впивается ногтями в кожу головы, с жадностью наблюдая, как дрожат ресницы Чон У; обхватывает его шею, чувствуя, как тот содрогается. Это сводит Чон У с ума, он уже полностью зависим от этих качелей. — Мун Чжо... — вырывается у него хриплый вздох, когда они наконец разъединяются. Он дрожит, будто пронизан током, перегружен до предела. А ведь они почти ничего ещё не начали. — Мун Чжо, ах... В ответ раздаётся довольное мурлыканье, и бархатные губы прижимаются к его чувствительному горлу. Они скользят по коже дразняще, едва касаясь, вверх-вниз, вверх-вниз. И вдруг с змеиной точностью впиваются в участок под челюстью. Чон У вздрагивает, непроизвольно выгибаясь и прижимаясь ещё ближе. Он закусывает свою нижнюю губу, дыхание становится прерывистым и слабым. Между ног нарастает явная, пульсирующая тяжесть, а внизу живота разливается тепло. Чон У отчётливо осознаёт, насколько тонка его пижама, как сквозь одежду ощущается жар, исходящий от Мун Чжо. Его внезапно охватывает желание сорвать с того всю одежду, увидеть его обнажённым, почувствовать жгучую кожу без преград. Но тут зубы Мун Чжо впиваются в его шею, вырывая испуганный, высокий стон. Чон У тут же зажимает рот ладонью, ощущая непривычную для себя робость. Мун Чжо усмехается. — Вот так, лапуля. Именно так, — и снова принимается покусывать его шею, а Чон У никак не может сдержать эти срывающиеся с губ жалкие стоны. Его сознание затуманивается. Скольжение острых клыков Мун Чжо по пульсирующей вене кажется смертельно опасным, роковым. Каждое движение его языка лишает Чон У рассудка, словно его раскрутили в бешеном водовороте. Мун Чжо не останавливается, пока шея Чон У не покрывается его отметинами, а кожа не становится гиперчувствительной. Чон У вздрагивает, когда Мун Чжо дразняще дует на воспалённое место. Затем он переворачивает их так, что Чон У оказывается на спине, и резкая смена положения вызывает у того лёгкое головокружение. Мун Чжо нависает над ним, будто загоняя в угол, кладёт руки по обе стороны от головы Чон У, запирая его в ловушке, так что единственное, на чём тот может сосредоточиться — это Мун Чжо. Как будто он вообще способен думать о чём-то ещё. Он на мгновение замирает, словно изучая Чон У. Его взгляд полон такой интенсивности, к которой Чон У не привык. Он едва выносит это всепоглощающее внимание. Щёки его быстро разгораются от тепла до жара, и он инстинктивно отворачивается. Мун Чжо цокает языком. — Не делай так, — говорит он, твёрдо беря Чон У за подбородок и возвращая его лицо к себе. — Я хочу видеть тебя. И слышать. Чон У приоткрывает рот, но прежде чем он успевает что-то сказать, Мун Чжо наклоняется и нежно целует его в переносицу. — Будь умницей, лапуля. А затем он снова скользит поцелуями вниз по шее Чон У. Только на этот раз не задерживается на чувствительных местах за ухом или в изгибе плеча. Вместо этого опускается ниже, туда, где ключица исчезает под пижамной рубашкой. Он слегка прикусывает выступающую кость, а затем резко дергает ткань. — Эй! Мун Чжо!.. — взвизгивает Чон У. Рубашка расстёгивается, одна из пуговиц с силой отлетает и катится в неизвестном направлении. У него нет ни времени, ни мыслей, чтобы уследить за ней, потому что Мун Чжо движется ещё ниже. Его губы оставляют влажные следы от ключиц и ниже, язык скользит по каждой веснушке. Добравшись до груди Чон У, он прижимается носом к коже и глубоко вдыхает. — Ты... ты меня нюхаешь? — вырывается у Чон У сдавленное. Мун Чжо смеётся — хрипло, глубоко, без тени стыда. — Ты так вкусно пахнешь, — мурлычет он. — Ты использовал тот гель для душа, который я купил? Увидел его и сразу подумал о тебе... М-м. Твоя кожа такая нежная... такая красивая... Жар на щеках Чон У достигает немыслимого уровня. — Ты извращенец, — бросает он, но в его голосе куда меньше яда, чем он планировал. Мун Чжо бесстыдно смеётся в ответ. — Мм, только для тебя, лапуля, — и затем его губы смыкаются на одном из сосков Чон У. Глаза Чон У расширяются. Он резко вдыхает, будто у него вырвали воздух из лёгких, а пальцы инстинктивно впиваются в растрёпанные пряди волос Мун Чжо. Когда тот слегка присасывается, Чон У дёргается и сжимается, сдавленно стонет. — Вот так, лапуля, — Мун Чжо мурлычет, его губы скользят по воспалённой коже. — Ты звучишь так прекрасно... — А-ах... Мун Чжо... — стонет Чон У, его пальцы судорожно сжимаются в волосах мужчины. — Так прекрасен, — вздыхает тот, проводя остриём клыка по нежной плоти. Чон У вскрикивает, будто от выстрела. Волна жгучего покалывания растекается по телу, оседая тяжёлым теплом внизу живота. — Мун Чжо! Дрожь от мурлыканья Мун Чжо пронзает его током, а коварные прикосновения губ сводят с ума окончательно. Все приличия забыты. Теперь он стискивает воспаленный сосок зубами, как одержимый, а пальцами второй руки принимается играть с другим. Чон У бессильно извивается, издавая прерывистые "а… ах…". Каждый выдох дрожит в горле, как натянутая струна. С мокрым чмоком Мун Чжо отпускает его кожу. Взгляд скользит по лицу Чон У. Должно быть, он видит там то самое отчаянное вожделение. И его губы расплываются в торжествующей ухмылке, прежде чем переключиться на второй сосок. — Мун Чжо… — стонет Чон У, повторяя его имя, словно заевшую пластинку. Внизу живота трепещет что-то давно забытое, смутно знакомое. — Мун Чжо! — его собственный голос звучит так непристойно, что хочется зажмуриться от стыда. — Пожалуйста… я… — М-м… — Мун Чжо отстраняется, и Чон У одновременно испытывает и облегчение, и щемящую пустоту. — Уже умоляешь, лапуля? Чон У пылает. — Заткнись… Мун Чжо смеётся. — Как красноречиво, — нежно шепчет он, уже склоняясь вновь, чтобы оставить лёгкие поцелуи вдоль грудной клетки. Чон У вздрагивает от этого прикосновения, а когда Мун Чжо задерживает губы там, где сильнее всего бьётся его сердце, по коже бегут мурашки. Он закусывает губу, охваченный пламенем от влажного, уверенного движения языка, скользящего вниз. Эта нежность сводит его с ума. Мун Чжо медленно проводит им по коже, ощущая рельеф мышц, периодически присасываясь — просто чтобы почувствовать, как Чон У вздрагивает под ним. Он касается пупка острием зубов, затем дразнит его кончиком языка. Жар между ног Чон У раскаляется докрасна. С каждым движением Мун Чжо вниз, в животе сжимается лихорадочное напряжение, пульсирующее от желания. Он сглатывает, беспомощно извиваясь на месте. — Мун Чжо... — его шёпот разрывает тишину в тот самый момент, когда губы мужчины прикасаются к коже чуть выше того места, где он так отчаянно нуждается в прикосновениях. — Пожалуйста, просто... пожалуйста. Мун Чжо воркует в ответ, словно успокаивая. Он оставляет ещё один поцелуй — твёрдый, многообещающий. — Ох, лапуля. Тс-с-с, я дам тебе всё, что ты просишь. И затем одной рукой он приподнимает бёдра Чон У (как он мог забыть, насколько тот невероятно силён?), стягивая с него пижамные штаны. Ткань летит в сторону, а Мун Чжо устраивается между его ног, всё внимание поглощено открывшимся видом. Он ничего не делает какое-то время, просто смотрит. Чон У приподнимает голову, чтобы понять причину задержки — и... о боже. Его щёки пылают. Лучше бы он не смотрел. Это... унизительно. В первую очередь он замечает свою обнажённую грудь — соски блестят от слюны Мун Чжо, всё ещё чувствительные даже к лёгкому дуновению воздуха. Рубашка изорвана по бокам, болтается на руках. Но его внимание быстро перехватывает похабная картина: его бёдра, раздвинутые вокруг тела Мун Чжо (он намеренно избегает смотреть на внушительную выпуклость в штанах Мун Чжо, боясь, как на него повлияет даже намёк на эту мысль). Его бледные ноги резко контрастируют с чёрной тканью брюк Мун Чжо, но ничто не бросается в глаза так, как вздымающаяся ткань боксеров, уже промокшая от влажного желания. Чон У глубоко вздыхает, пытаясь подавить желание спрятаться. Он проигрывает эту битву почти мгновенно, когда встречает взгляд Мун Чжо: раскалённый, зрачки поглотили радужки, превратив глаза в бездонную пропасть. В этом взгляде нет ничего человеческого — только хищная, ненасытная жажда, прикрытая маской человеческой плоти. Когда его ноги рефлекторно пытаются сомкнуться, Мун Чжо ловко перехватывает их. Он насмешливо гудит, без усилий удерживая бёдра раздвинутыми. — Ах, а я думал, ты хотел этого, мм? Будь умницей, лапуля. — Э-это... это не... хватит пялиться! — лепечет Чон У, уши которого пылают багровым румянцем. Мун Чжо наклоняет голову и наконец отрывает взгляд, встречая смущённый взор Чон У. — О? — произносит он, и по одному только тону ясно — ничего хорошего он не предложит. — Как я могу не смотреть? Ты прекрасен. Везде, — он шепчет, наклоняясь ниже и застывая, словно нерушимая статуя, заставляя его бёдра раздвинуться шире. — Такой мокрый, такой нуждающийся... уверен, ты восхитителен на вкус. Глаза Чон У расширяются от неверия. Жар в животе раскалывается поровну — трепет и желание сливаются воедино. Словно чувствуя его внутреннюю борьбу, Мун Чжо не теряет времени. С поразительной быстротой он избавляет Чон У от последней детали одежды — последнего барьера, сохранявшего хотя бы видимость достоинства и скрывавшего его от жадного взора. И вот Чон У полностью обнажён. Открытый тяжёлому, изучающему взгляду Мун Чжо, его блуждающим пальцам. Те вдавливаются в шелковистую кожу внутренней поверхности бёдер, ногти слегка царапают её, любуясь тем, как она краснеет. Стыд разливается между ног Чон У от каждого прикосновения, заставляя его плоть трепетать. Мун Чжо тут же замечает это. — Посмотри, какой ты мокрый, — восхищённо шепчет он, нежно прижимая подушечку указательного пальца к влажной щели. Капля стекает по его коже, добираясь до второго сустава, прежде чем он наклоняется и слизывает её языком. Бёдра Чон У судорожно дёргаются. — Не... не надо... — М-м, не надо? — демон между его ног мурлычет, поднимая на него тот самый всепоглощающий взгляд. — Что именно не надо, лапуля? Ты такой вкусный. Сладкий, нежный. Дыхание Чон У прерывается. Этот Мун Чжо... действительно невыносим! — Ты сволочь, — шипит он, безуспешно пытаясь уткнуться лицом в подушку. — Хватит дразнить! — Лапуле не нравится, когда я говорю, какой он восхитительный? — Мун Чжо целует внутреннюю поверхность его бедра, заставляя мурашки побежать по коже. — Какой он нежный, какой тёплый, шелковистый. — Мун Чжо! — Чон У почти кричит, возмущённый и отчаянно горящий. — Замолчи! Демон между его ног усмехается. — Тогда, может, мне стоит занять рот чем-то другим? — его язык скользит намеренно медленно. — Пожалуй, есть варианты получше. Затем он наклоняется и берёт в рот головку члена Чон У. Это так внезапно, что Чон У может только вскрикнуть, вцепляясь в простыни. Жар между его ног разгорается ещё сильнее, теперь это бушующее пламя, способное достать до самых облаков. Инстинктивно его бёдра сжимаются вокруг головы Мун Чжо, но это, кажется, только распаляет мужчину. — Мун Чжо… Мун Чжо, а-а… — его слова растворяются в тихом стоне. Мун Чжо опускается ниже, принимая половину его длины за раз. Затем он проглатывает его полностью, и член Чон У погружается до предела. Там тесно, он упирается в горло Мун Чжо. Чон У чувствует влажное давление, пульсирующий жар глотки, сжимающей его гиперчувствительную плоть. Когда Мун Чжо издаёт низкий, довольный стон, вибрация пронизывает Чон У до самого нутра и сжимается там, туго, невыносимо. Чон У вцепляется в простыни, дёргает их и извивается, но Мун Чжо удерживает его с пугающей лёгкостью. Внезапно он вспоминает — с членом во рту Мун Чжо, вот так неожиданно — Чон У вдруг вспоминает, каким Мун Чжо был в "Эдеме". Как легко швырял его, будто он ничего не весит. Будто мог в любой момент поймать и взять его, когда захочет. Раньше любое воспоминание о том месте вызывало у Чон У тошноту, но сейчас оно лишь усиливает тёплый туман, разливающийся у него в животе. С руками Мун Чжо, прижимающими его бёдра, вдавливающими его в матрас так, что пошевелиться невозможно даже при всём желании, Чон У чувствует себя таким уязвимым. Таким маленьким. Ничтожным. И в то же время до абсурда… защищенным. Хватка Мун Чжо сжимается ещё сильнее, и это единственное предупреждение перед тем, как мир Чон У рушится. Потому что Мун Чжо не просто сосёт. Он берёт. Будто его работа — свести Чон У с ума как можно быстрее. Его щёки резко втягиваются, и Чон У совершенно не готов к этому. Он издаёт резкий, пронзительный стон от этого прикосновения — скользкого, мокрого, горячего-горячего-горячего. Такого горячего, будто глотка Мун Чжо — это жерло вулкана, в которое его швырнули за секунду до неминуемого извержения. — Мун Чжо! — стонет он, почти рыдает, извиваясь на простынях. — Мун— ах! Мун Чжо! Мун Чжо снова издаёт этот низкий стон, и вибрация пронизывает Чон У до кончиков пальцев ног. Он движется вверх и вниз, медленно проводя языком по его возбуждённой плоти, пока на губах не остаётся только головка, а затем одним резким движением снова поглощает его целиком. Чон У теряет связь с реальностью, крича бессвязные, отчаянные мольбы. Его бёдра судорожно дёргаются вверх, но Мун Чжо мгновенно прижимает их обратно, не давая ни сантиметра контроля. Ширина его плеч не даёт Чон У сомкнуть ноги, даже когда они судорожно дёргаются, не зная, тянуться ближе или отстраняться. Пламя в животе разгорается всё яростнее, а внутри целый рой бабочек, трепещущих тончайшими крыльями. Он почти давится собственным языком, когда Мун Чжо намеренно проводит зубами по его члену — так нежно, что это обжигает. Горячо, и он дёргается, пытаясь вырваться из железной хватки. — Мун Чжо! Ах… а… нет… ах… Он делает это снова — лёгкий укол острых клыков, леденящая душу угроза. И всё же его живот предательски сжимается от возбуждения. — Мун Чжо… — всхлипывает он. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо… Но Мун Чжо лишь снова медленно поднимается, а затем резко опускается вниз, засасывает с такой силой, что Чон У судорожно бьётся в конвульсиях, едва не подлетая с кровати. — Ах!! Ах… ах… Чон У с запозданием осознаёт, насколько непристойно он звучит. Жгучее чувство унижения пульсирует внизу живота, заливая его щёки и уши густым румянцем. Он прикрывает рот ладонью, будто это может остановить поток постыдных звуков, вырывающихся с его распухших губ. Но это почти не спасает. И всё же Мун Чжо на мгновение отрывается от его члена, даруя мгновение блаженного отчаяния, и поднимает взгляд, полный невыносимого жара. — Не прячься, лапуля, — говорит он, отводя руку Чон У. — Ты же обещал быть умницей. Дай мне услышать тебя. Это не просьба. И Мун Чжо уже снова погружается в жар между его бёдер, разжигая его всё выше, пока даже закушенные губы не могут остановить поток стонов. Он вырывается наружу, переливается через край по мере того, как живот Чон У сжимается всё туже. Пальцы ног судорожно скрючиваются, напряжение превращается в острый, жгучий разряд. — Мун Чжо… — выдыхает он, — Мун Чжо, я сейчас… — но не может договорить, слова тонут в волнах собственного наслаждения. Мун Чжо мурлыкает, усиливает давление, скользит острейшими клыками по самым чувствительным местам. Ноги Чон У безуспешно пытаются сомкнуться. Мысль о том, что эти зубы могут с ним сделать, тяжело застревает в горле. Они такие острые. Такие смертоносные. Сейчас он нежен, но это может измениться в любой момент. И почему-то от этой мысли пламя внутри Чон У разгорается только сильнее. Мун Чжо может сделать с ним что угодно. Ему так легко приложить чуть больше усилий, стать чуть более жестоким. Так просто прижать его ближе и совсем перестать сдерживаться. И Чон У ничего не сможет сделать, потому что Мун Чжо держит его; он не может сравниться с его силой. Чон У срывается. Рыдая, он погружается в волну наслаждения — яростного, неукротимого, настолько интенсивного, что оно граничит с болью. Это слишком, слишком много. Его живот судорожно сжимается, голос срывается на крике, бёдра безуспешно пытаются вырваться из хватки Мун Чжо. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что он, наверное, выкрикнул имя Мун Чжо или что-то ещё более унизительное, потому что горло саднит, когда он сглатывает скопившуюся слюну. Когда волна наконец отступает, он обмякает, падая на кровать, словно марионетка с оборванными нитями. Спина ноет от напряжения, ноги подрагивают, а живот всё ещё пульсирует в мелких судорогах. — Ах… ах… ах…, — учащённо дышит он, крепко зажмурившись и с трудом сглатывая. — Ты так хорошо справился, лапуля, — Мун Чжо бормочет, пальцы его рисуют успокаивающие круги на сведённых судорогой бедрах Чон У. — Такой идеальный. Такой красивый. Щёки Чон У пылают. Мун Чжо произносит "красивый" так, будто не в силах сдержаться — будто рассыплется на части, если не скажет этого. Он не знает, что ответить. Чон У часто терял дар речи рядом с Мун Чжо, но никогда так. Никогда с таким жаром в щеках и животе, с блаженством оргазма, окутывающим его, как тяжёлое одеяло. Пугающе, до жути легко Мун Чжо разбирает его на части. Он снова скользит между его ног так же легко. Будто обосновался там навсегда и теперь отказывается уходить. Живот Чон У напрягается. У него нет времени предугадать следующий шаг Мун Чжо или ужаснуться ему, прежде чем этот горячий рот снова обхватывает его. Глаза Чон У расширяются от неожиданного ощущения, и с его губ срывается надломленный стон, прежде чем он успевает сдержаться. Его член уже мягкий после оргазма, податливый под языком Мун Чжо. Но каждое прикосновение обжигает, будто оголённый провод. Будто Мун Чжо прижал электрошокер к самым чувствительным местам и выкрутил напряжение на максимум. — Мун Чжо, нет… не делай так, ах… Мун Чжо отвечает глухим, довольным звуком, приглушённым плотью во рту. Он не останавливается; его руки с неумолимым давлением прижимают бёдра Чон У к кровати, не позволяя им сомкнуться. — Мун Чжо… — ноет Чон У, и кажется, это единственное слово, которое он ещё способен выговорить. — Мун Чжо, я не могу, пожалуйста…! В ответ Мун Чжо слегка засасывает его, и Чон У дёргается, будто от выстрела. Только тогда наконец отпускает. Комната наполняется облегчённым вздохом Чон У, когда Мун Чжо поднимает голову. Его руки остаются на месте. — Можешь, — заявляет он. Это не вопрос. — Ты хочешь быть умницей для меня, лапуля. Кажется, мы только что говорили о честности, мм? Глаза Чон У затуманены; он может лишь бессильно мотать головой. Мун Чжо издаёт одобрительный гул. — Вечно ты врёшь. Но твоё тело не умеет лгать. Он проводит пальцем по вздрагивающей плоти Чон У и с нажимом прижимается к влажной головке. С позором Чон У чувствует, как новый жар разливается у него в животе. — Я... — он с трудом сглатывает. — Да? Скажи мне, — поощряет Мун Чжо, и его голос темный и сладкий, заставляет живот Чон У сжиматься. — Я хочу быть умницей, — шепчет он, тихо, сгорая от стыда. Мун Чжо издаёт хищный звук — такой, который, кажется Чон У, можно услышать только в дикой природе. — Да? Хочешь быть умницей для меня, лапуля? Чон У робко кивает. — Но я... я не думаю, что... — он запинается, и это звучит так жалко, что его вдруг охватывает возмущение на самого себя. Вне постели он вполне способен высказать Мун Чжо всё, что думает — хорошее, плохое, постыдное или нет. Но стоит оказаться здесь — и он превращается в какую-то краснеющую девицу? Что это за дешёвый роман? Он сглатывает колебания и выпаливает: — Я не думаю, что смогу так скоро снова... Мун Чжо наклоняет голову и смеётся, низко, грудным смехом. — Нет? Ты себя недооцениваешь, лапуля. — Его рука скользит по бедру Чон У с одобряющей ласковостью. — Твоё тело уже более чем готово. Чон У содрогается — его член снова напряжён до предела. Мун Чжо улыбается, медленно, довольно, широко и снова опускается между его ног. Его пальцы впиваются в бёдра Чон У, оставляя на коже отпечатки. Чон У пытается подготовиться. Даже через пульсирующее в крови возбуждение и настойчивую потребность, всё равно горит. Он всё ещё слишком чувствителен. Пальцы ног судорожно сжимаются, а ноги начинают дрожать. Мун Чжо принимает его полностью, затем направляет движения — заставляет ритмично двигать бёдрами. Это слишком, непереносимо, невыносимо. Дыхание Чон У становится прерывистым и хриплым. На этот раз медленнее. Скольжение плавное, осторожное, без намёка на клыки. Но хватка Мун Чжо, неумолимый ритм, в который он его погружает — всё это так жестоко. Чон У вскрикивает, дёргаясь в его руках с каждым толчком, судорожно сжимаясь, когда член упирается в мягкую глотку Мун Чжо. — Я не могу... — всхлипывает он, ноги его дрожат всё сильнее, а по телу пробегают новые разряды удовольствия. — Не могу, не могу, не... а-ах... Где-то на краю сознания он слышит звук открывающегося флакона, но затуманенный разум не придаёт этому значения — не сквозь жгучую смесь боли и наслаждения. Но он определённо чувствует, когда Мун Чжо подводит скользкий палец ниже — туда, куда он сам прикасался лишь в самые развратные ночи. Палец нажимает, твёрдый и тёплый, и начинает медленно выводить плавные круги. Он судорожно дёргается. — Мун Чжо! — выкрикивает он, чувствуя, как живот сжимается в тугой узел. Мун Чжо издаёт низкий, грудной гул — точь-в-точь как хищник. Вибрация прямиком передаётся на возбуждённый член Чон У. Он чувствует, как знакомое, мучительное напряжение начинает снова закручиваться внизу живота, бормочет что-то бессвязное, выгибает спину, прижимаясь ближе... И тут Мун Чжо останавливается. — М-м... — Чон У издаёт надломленный стон, падая на простыни и тяжело дыша. — Почему... — он ловит ртом воздух, — почему ты остановился? Кулак Мун Чжо сжимает основание его члена так крепко, что больно, намертво перекрывая возможность кульминации. Чон У ощущает невообразимую растерянность; потребность пульсирует в его крови, как пламя. — Не сейчас, — произносит Мун Чжо. — Я хочу, чтобы ты кончил на моих пальцах. Чон У стонет, голова кружится. Мун Чжо выжидает, пока не убедится, что пик его возбуждения спал. Затем снова опускается вниз, принимая его в рот и вновь прижимая пальцы к чувствительному колечку. Это так грязно: он лишь слегка касается его, но постыдное возбуждение уже снова закручивается в животе Чон У. — Пожалуйста... — тихо умоляет он, прижимаясь к руке на своём бедре. Мун Чжо отвечает почти что мурлыканьем, диким и необузданным, и сжимает пальцы так, что обещает оставить синяки. Когда первый палец проникает внутрь, это жжёт. Тело Чон У напрягается, будто пытаясь отвергнуть вторжение, но растерянно не знает как. Он редко делал это с собой, и ещё реже всё заканчивалось хорошо. Мун Чжо не успевает продвинуться даже до второго сустава, как Чон У сжимается так, что движение становится невозможным. Мун Чжо хрипло вздыхает и отрывается от его члена, но продолжает медленно, дразняще ласкать его, заставляя бёдра Чон У дёргаться даже сквозь боль. — Расслабься для меня, лапуля. — Не могу, — стонет Чон У. — Ты можешь, — говорит Мун Чжо, — но ты слишком напряжён, я не могу продолжать. — Сам попробуй, когда в тебя что-то пытаются засунуть, посмотрим, понравится ли тебе! — выдыхает Чон У. Мун Чжо смеётся. — Тебе понравится, просто дыши. Несмотря на сопротивление, Чон У чувствует, как его мышцы постепенно расслабляются с каждым глубоким вдохом. И ещё одним. И ещё. Рот Мун Чжо снова находит его член, и то мучительно-сладкое напряжение возвращается с новой силой. Прежде чем он успевает осознать это, палец Мун Чжо проникает глубже — до последней фаланги. Чон У содрогается от новых ощущений, изо всех сил стараясь не ёрзать на месте. Всё равно это бесполезно. В знак одобрения Мун Чжо сжимает в ладонях нежную кожу его внутренней поверхности бёдер. Вскоре палец начинает осторожно двигаться, проникая чуть глубже. Несмотря на железную хватку на его бёдрах и всю ту жестокость, что Мун Чжо уже успел продемонстрировать, его движения сейчас мучительно нежны. Палец медленно изгибается внутри, будто он действительно боится причинить Чон У настоящую боль. Тот чувствует, как палец скользит по чувствительной внутренней плоти — странное ощущение, но не неприятное. Чувство наполненности даже как-то... приземляет, словно якорь, удерживающий его на месте. Словно Мун Чжо не даёт ему улететь. Затем к первому пальцу присоединяется второй, щедро смазанный. Тело Чон У сначала сопротивляется, слишком непривычное к таким ощущениям, но быстро сдаётся под настойчивым напором. Он постанывает от лёгкого жжения, когда палец проскальзывает внутрь. — Тссс, — бормочет Мун Чжо, ненадолго отрываясь от его члена, чтобы заговорить, и лениво проводя по нему рукой. — Дай мне найти... Его пальцы скользят внутри, раздвигаются, растягивают его. Они неугомонно скользят по внутренним стенкам, нигде не задерживаясь надолго. Внизу живота разливается сладкая тяжесть, смешиваясь с жжением, и она становится только сильнее от глубины проникновения Мун Чжо. — Что ты... ах! Пальцы Мун Чжо внезапно натыкаются на что-то мягкое, податливое и пугающе, невыносимо чувствительное. Чон У сжимается, будто его ударило током, ноги судорожно дёргаются в захвате Мун Чжо, а спина выгибается дугой. — А-а-ах! Мун Чжо! — М-м, вот и оно, — мурлычет Мун Чжо самодовольно, с непереносимым чувством превосходства. Он снова изгибает пальцы внутри, и его ухмылка становится ещё шире, когда Чон У вздрагивает. — Нравится, лапуля? — Ах... — Чон У зажмуривается, не в силах произнести ни слова. — Ч-что... — его голос срывается на высокий стон, всё тело беспомощно извивается. — Ч-что это...? Мун Чжо издаёт одобрительный гул и целует его дрожащий член. — Это то самое место, из-за которого ты будешь кричать для меня, — поясняет он и снова нажимает. Это происходит быстро. Слишком быстро, особенно когда Мун Чжо играет его телом, будто создан для этого. Когда его ладони сжимают его член и пригвождают к месту, когда он шепчет грязные слова одобрения, от которых пульсирует вся плоть, а пальцы тем временем неумолимо давят туда. Чон У даже не успевает осознать, как живот уже сжимается знакомыми спазмами. По спине пробегает раскалённая волна, бёдра и пальцы вновь начинают дёргаться сами по себе. — Мун Чжо... — он задыхается. — Мун Чжо, Мун Чжо, Мун Чжо... ах! Мун Чжо! Больше он не способен вымолвить ни слова. — Я с тобой, — шепчет мужчина. — Ты так хорошо справляешься, лапуля. Я здесь. Давай же. Что-то внутри него сдаётся, когда Мун Чжо дает разрешение . Что-то ломается, и вот его живот, ещё мгновение назад сведённый почти болезненным напряжением, внезапно разжимается, разливаясь по телу огнём, когда оргазм накрывает его с новой силой. Он разваливается на части в руках Мун Чжо, дрожа и выкрикивая его имя, пока член снова пульсирует, переполненный. Когда волна наконец отступает, Мун Чжо медленно вынимает пальцы. Чон У непроизвольно поскуливает от пустоты. Сознание ещё слишком затуманено, чтобы чувствовать стыд. Мун Чжо усмехается в ответ на его реакцию и, наклонившись, ласково проводит пальцами по его щеке. — Такой милый, — говорит он. Чон У бьёт его ногой в бок — или, по крайней мере, пытается. Получается больше похоже на лёгкий тычок. Глаза Мун Чжо мягкие, в уголках гаснут смешливые морщинки. Он смотрит на Чон У так долго, будто не просто не хочет отводить взгляд, но и физически не может. — Ты так идеален, лапуля. Ты это знаешь? Щёки Чон У пылают, и он сердито морщит нос. — Идеален благодаря тебе, хочешь сказать? Взгляд Мун Чжо медленно скользит по его телу, затем возвращается к лицу. — Нет, — твёрдо отвечает он. — Просто идеален. И Чон У... Чон У чувствует, как в груди становится тесно. Будто там слишком много всего, что не помещается. Она пульсирует чем-то одновременно знакомым и чужим, мучительным и сладким. Это прекрасная агония — смотреть в глаза Мун Чжо и видеть в них столько нежности. Мун Чжо внезапно наклоняется вперед, прижимаясь лбом к его лбу. Перемена в его поведении настолько резкая, что Чон У почти вздрагивает. — Я хочу взять тебя, — шепчет он. Его дыхание обжигает лицо Чон У. — Ты позволишь? Чон У сглатывает и дрожит. — Я же уже сказал, разве нет? Ты уже взял меня. Мун Чжо целует его медленно и глубоко. Этот поцелуй не похож на предыдущие. В нём первобытный голод и ненасытная жажда, требующие нежности. Он целует Чон У так, будто вкушает его; будто боится, что это всё, что ему достанется. Его язык скользит по нёбу Чон У, и тот приглушённо стонет прямо в их сомкнутые губы. Пальцы бессильно впиваются в плечи Мун Чжо — в чёрную рубашку, которая всё ещё на нём. — Сними это, — требует Чон У между поцелуями, нетерпеливо дёргая за ткань. Мун Чжо усмехается. — Мм, какой нетерпеливый, — произносит он, разрывая поцелуй, чтобы одним движением стащить рубашку через голову и швырнуть куда-то через всю комнату. У Чон У есть лишь доля секунды, чтобы рассмотреть твёрдую бледную грудь, прежде чем тот снова накрывает его собой. Губы Мун Чжо оставляют жадные, почти болезненные поцелуи на его щеках, линии челюсти, опускаются ниже — к ключицам, которые он с упоением покусывает. Ладони охватывают талию Чон У, пальцы скользят по выступающим тазовым костям, рисуя беспорядочные узоры. Это приятно. Даже восхитительно. Но Чон У хочет большего. Нуждается в большем. Ему необходимо чувствовать Мун Чжо на себе, в себе, вокруг себя. Он жаждет этого так отчаянно, словно рассыплется на части, если не получит желаемого сейчас же. В последнее время Чон У всё чаще ощущает себя разбитым на осколки, брошенными на землю. Но когда Мун Чжо касается его, когда шепчет нежности в его щёку, ему кажется, будто его собирают по кусочкам. Может, не склеивают, не обновляют, но поддерживают. И когда Мун Чжо стаскивает с себя брюки и бельё, наконец полностью обнажаясь перед ним, Чон У думает: "а какая разница?" Какая разница, если он так и останется этим раздробленным существом? Разве это когда-то имело значение? Мун Чжо хочет его именно таким. Нуждается в нём таком. И этого достаточно. Больше чем достаточно. — Мун Чжо… — вырывается у него прерывистый вздох, когда зубы впиваются в нежную кожу у яремной впадины. — Я хочу… ты нужен мне. Пожалуйста… прошу, ты мне нужен. — Мм, да, лапуля? Тебе это нужно? Чон У беспомощно кивает, умоляя словами, взглядом, самой душой. Мун Чжо усмехается. — Я твой, — шепчет он. И тогда Чон У чувствует его: толстый, пульсирующий, горячий-горячий-горячий. Его член, давящий на вход. Внезапно, времени, которое Мун Чжо потратил на подготовку, кажется недостаточно, его пальцы — ничтожны в сравнении. — Расслабься, — говорит Мун Чжо, возвышаясь над ним на вытянутых руках. — Дыши для меня, лапуля. Чон У повинуется. Он сглатывает, дышит и пытается сдержать дрожь, сотрясающую его тело, пока кончик члена Мун Чжо давит, давит, давит... И наконец поддается. Напряжение в его теле не может противостоять прикосновениям Мун Чжо, его заботе, и вскоре тот входит медленно, тщательно. Будто боится двигаться слишком быстро или быть слишком грубым. Нелепо, учитывая всё, что он уже с ним сделал. Его член входит глубже, обжигая. Странно приятное жжение заставляет Чон У вцепиться в предплечье Мун Чжо и, скуля, прошептать его имя. — Мун Чжо… — Тшш… — успокаивает Мун Чжо. — Ты так хорошо справляешься, такой хороший для меня. — Ах… Это… Это слишком… — Знаю, — говорит Мун Чжо, будто любуясь искажённым от муки и блаженства лицом Чон У. — Ещё чуть-чуть, лапуля. Ты идеален. Чувствуешься как рай… Так хорошо принимаешь меня… Чон У стонет и чувствует, как, спустя, кажется, вечность, Мун Чжо наконец полностью погружается в него. Их бёдра соприкасаются, и время будто останавливается. Чон У слышит только звук их смешанного дыхания, ощущает влажную от пота кожу и жар, пульсирующий в венах. Мун Чжо слегка подаётся вперёд, будто собираясь начать движение, и Чон У стонет. — Подожди… — тяжело дыша, он сжимается, пытаясь привыкнуть к ощущениям. — Подожди, ещё нет, пожалуйста. — Тсс, тсс, не двигаюсь, — успокаивает Мун Чжо и наклоняется, чтобы прижать губы ко лбу Чон У. Поцелуй лёгкий, как лепесток, медленный и наполненный ничем иным, как чистой, безудержной преданностью. Он скользит ниже. К виску, затем к щеке, пересекает переносицу, чтобы оставить ещё один на кончике носа, и наконец достигает цели: его губ. Мун Чжо тихо выдыхает, целуя нежно, сомкнутыми губами, сладко. Сердце Чон У бешено колотится в груди, горло сжимается. Никто раньше не прикасался к нему так, как Мун Чжо. Да он и не хотел, чтобы кто-то другой вообще к нему прикасался. — Теперь можно двигаться… — тихо шепчет он, приподнимаясь, чтобы ответить таким же поцелуем в пухлые губы Мун Чжо. — Пожалуйста. Мун Чжо углубляет поцелуй, проводит языком по линии его губ и начинает движение. Первый толчок грубый. Резкий. Он пронзает его, будто стремится вырезать внутри пространство, точно повторяющее форму члена Мун Чжо. Даже несмотря на всю мягкость движений — плавные, волнообразные покачивания бедер — Чон У ощущает это как удар в живот. — М-мх! — вырывается у него прерывистый стон. Сознание затуманено, но он смутно чувствует, как его ногти впиваются в предплечья Мун Чжо, оставляя полумесяцы. — Ах… Мун… Мун Чжо! Он задает ритм, выходит почти полностью, наслаждаясь тем, как Чон У судорожно сжимается, а затем снова вгоняет себя до конца. Мун Чжо меняет угол с каждым толчком, бедра движутся жадно, входят глубже — и это уже настолько хорошо, что Чон У не может мыслить ясно. Но кажется, он что-то ищет... — Ах! — крик Чон У разрывает воздух, его спина выгибается на кровати, когда головка члена Мун Чжо снова находит ту самую чувствительную точку. Это огонь, молния, блаженство и сладкая мука одновременно. И Мун Чжо не останавливается. Теперь он бьёт точно в неё, с каждым движением теряя ритм от того, что стоны Чон У становятся громче. Мун Чжо наклоняется и проводит губами по его щеке. Только тогда Чон У понимает, он действительно плачет. — Уже плачешь, лапуля? — шепчет он, и его голос звучит глубже и хриплее, чем Чон У когда-либо слышал. От этого у него сводит живот. — Мило. Его слова лишь заставляют слезы течь быстрее. Невыносимое наслаждение смешивается с дикой болью от того, как глубоко Мун Чжо входит в него, как легко подчиняет его тело себе, как точно знает, чего Чон У хочет. Как хорошо он знает самого Чон У. И это слишком. Слишком много — быть познанным так глубоко, быть взятым так страстно. Чон У вот-вот кончит, он уже на грани. Ему нужно лишь малейшее прикосновение к члену, всего одно... Но Мун Чжо ловит его руку, не давая дотронуться. Его толчки не замедляются ни на секунду, он продолжает двигаться с той же безжалостной, сокрушающей силой. — Нет, — почти рычит он. — Ты кончишь вот так, только от моего члена, или вообще не кончишь. — Мун Чжо, пожалуйста... — Нет, — он сжимает его запястье предупреждающе. — Только так. Чон У всхлипывает. Жалкий, хриплый звук, застрявший в горле, звук, в котором нет ничего привлекательного. Но Мун Чжо притягивает его ближе, целует глубоко и грязно, будто перед ним самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он удерживает его в этом положении: запястья скованы одной широкой ладонью Мун Чжо над головой, легко пресекая любые попытки дотронуться до себя и найти хоть какое-то облегчение. Он так груб, входит в него, как зверь, заставляя звёзды вспыхивать перед глазами, попадая в ту самую точку внутри с пугающей точностью. Точностью, которая не ослабевает, а лишь становится яростнее от стонов Чон У. Чон У стыдится того, как пульсирует его член, как он покрывает собственный живот липкими каплями, как отчаянно он напрягается, жаждая большего. Но унижение лишь разжигает огонь внизу живота, заставляя его гореть ещё ярче. — Вот так, лапуля, — Мун Чжо шепчет ему на ухо. — Вот и всё. Ты ведь кончишь именно так, да? Ты так хорошо держишься. Чон У зажмуривается и тихо стонет — жалобно, точно отражая своё состояние в этот момент. — Я... мне нужно... — Тсс, я знаю, что тебе нужно, — тихо отвечает Мун Чжо. — Так хорошо принимаешь меня. Так идеально. — Мун Чжо... — Чон У всхлипывает, чувствуя, как в животе разгорается огонь. Каждая грязная похвала Мун Чжо ускоряет приближение кульминации. — Мун Чжо, пожалуйста... — Ты создан для меня, да? Чтобы я ломал тебя и чинил, трахал и наполнял? — Мун Чжо усмехается. — Тебе нравится, когда я ломаю тебя. И Чон У кончает. Больно от того, как быстро это на него накатывает, больно от той ярости и жестокости, с которой волна удовольствия разрывает живот и зажигает огнём каждое нервное окончание. Пальцы ног судорожно сжимаются, сводя ступни судорогой, бёдра дрожат, обхватывая талию Мун Чжо, а кулаки безуспешно пытаются высвободиться из его хватки. Чон У смутно осознаёт, что бьётся в его руках. Но Мун Чжо легко прижимает его, вгоняя себя глубже, попадая точно в нужную точку с каждым толчком, подливая масла в огонь и шепча, как прекрасно он горит. Какой тёплый, какой узкий, как сладко сжимается вокруг него. Отголоски оргазма почти так же интенсивны. Когда сознание наконец возвращается к Чон У, бедра Мун Чжо по-прежнему быстро двигаются внутри него, посылая беспорядочные электрические разряды по позвоночнику. Это слишком. Слишком хорошо, настолько хорошо, что становится больно, что переходит все границы возможного. Но это Мун Чжо. Его член внутри, он трахает его, и по его лицу видно — он вот-вот кончит. — Пожалуйста... — шепчет Чон У, голос дрожит. — Пожалуйста, пожалуйста... я хочу этого. — М-м, да? — хрипло усмехается Мун Чжо, не переставая попадать в ту самую точку, наслаждаясь сдавленными стонами, которые Чон У не в силах сдержать. — Хочешь, чтобы я кончил в тебя, лапуля? Чтобы наполнил тебя до краёв? Сделал своим? Чон У лихорадочно кивает. — Да, да! Пожалуйста, пожалуйста... Я хочу этого, Мун Чжо. Хочу, чтобы ты наполнил меня. Сделал своим. Он никогда в жизни не произносил ничего настолько откровенно-пошлого; эти слова кажутся ему дико несвойственными, от чего щёки пылают ещё сильнее. Мун Чжо стонет. — Так чертовски хорош для меня. Как ты можешь быть таким красивым? Мое идеальное маленькое творение. Чон У стонет, ощущая, как электрические разряды бегут по его позвоночнику. Голова кажется набитой ватой — приятно тяжёлой, будто все мозговые функции отключились под весом Мун Чжо, под сокрушающей силой каждого толчка, под голодом в его словах и взгляде. Член Чон У тщетно пытается снова напрячься. Бесполезно. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — его голос предательски дрожит. По щекам снова текут слёзы, а ноги трясутся от напряжения, пока он принимает Мун Чжо так глубоко. — Кончай, пожалуйста, кончай... Я не могу... Звук, который издаёт Мун Чжо, почти животный. — Да, я с тобой. Блять... Сейчас наполню тебя... Его бёдра резко дёргаются раз, другой — и Мун Чжо кончает. Чон У чувствует, как горячая влага заполняет его, вытекает наружу, пачкает бёдра. Это грязно, пошло, и Чон У наверняка испугался бы, насколько это приятно, если бы не был так поглощён лицом Мун Чжо. Блаженство выглядит на нём потрясающе. Мун Чжо издаёт хриплый стон, его бёдра судорожно дёргаются, и головка члена снова бьёт прямо по простате. Слёзы застилают глаза, но Чон У изо всех сил пытается сфокусироваться, врезать этот образ в память: сведённые брови, плотно закрытые глаза, яростно сжатые челюсти. Можно подумать, что Мун Чжо испытывает боль — если бы не очевидные признаки удовольствия. Он завораживает. Когда волны удовольствия наконец отступают, Мун Чжо тяжело выдыхает и прижимается лбом к его лбу. Нечаянное движение внутри и Чон У чувствует, как по его бедрам стекает ещё одна струйка спермы. Он невольно сжимается. Мун Чжо стонет, будто от удара, и издаёт прерывистый смешок. — Уже, лапуля? А я думал, ты совсем без сил. Щёки Чон У пылают: — Ты-! Это всё твоя вина! Он чувствует, как губы Мун Чжо растягиваются в улыбке у него на коже. — М-м, я готов нести ответственность. — Тебе лучше бы так и сделать, — говорит он. — Ты был жесток со мной. — Разве не всегда, лапуля? — Мун Чжо смеётся прямо в его ухо. Затем его голос становится низким, бархатным. — Тебе нравится, когда я жесток с тобой. — Это..! — Чон У захлёбывается. — Ты бредишь. — Не пытайся врать, лапуля. Ты был таким отзывчивым и послушным для меня, таким искренним и открытым... Чон У прикрывает ладонью рот Мун Чжо, отстраняя его от своей шеи. — Хватит, заткнись. Смех Мун Чжо приглушён, но от этого не менее раздражающий. — Ты не хочешь это слышать? — он произносит это прямо у его кожи. — Но ты так настаивал, чтобы тебя услышали... — Надо было тебя прикончить, — шипит Чон У, и его уши пылают от яростного румянца. Он чувствует зубы Мун Чжо, впивающиеся в его ладонь, когда тот ухмыляется — остро и восторженно. — М-м, у нас будет много времени на это позже, если ты всё ещё захочешь. Он звучит искренне, будто и правда позволил бы Чон У перерезать ему горло, отнять жизнь, если тот пожелает. В горле Чон У внезапно возникает ком от незнакомого чувства, которое он не может описать. — Я... — начинает Чон У, медленно убирая руку ото рта Мун Чжо. Тот ухмыляется, видя его ошеломлённую реакцию. — Это... ты и вправду позволил бы мне... — Конечно. Было бы честью умереть от твоих рук, — Мун Чжо наклоняется вперёд, чтобы поцеловать покрасневший кончик его носа. Его вздох звучит почти мечтательно. — Какое прекрасное последнее видение... — Ты псих, — шепчет Чон У, но в его голосе нет и намёка на убедительность. Мун Чжо звонко смеётся. Так ярко, как смеётся только с ним, и Чон У постепенно начинает это осознавать. — Для тебя. — И ужасно флиртуешь. — М-м, уверен, с практикой стану лучше, — Мун Чжо прижимается лбом к его лбу. Его дыхание теперь звучит странно удовлетворённо. Так, как Чон У никогда раньше не слышал. — Всё ради тебя, — бормочет он, проводя пальцами по его щеке. Позже, когда Мун Чжо вытащит свой мягкий член из мокрого отверстия Чон У и уложит их обоих, Чон У будет хныкать и жаловаться, что прилипшая кожа — это отвратительно. Он попытается вырваться из руки, обвившей его бок, отстраниться от груди Мун Чжо. Он сделает вид, что чувствует лишь раздражение, пока Мун Чжо прижимает его к себе с той самой понимающей, нежной улыбкой. Но это позже. А сейчас сердце бьётся лениво, умиротворённо, возможно, впервые в жизни. Чон У произносит: — Не оставляй меня. И Мун Чжо вздыхает, будто с плеч свалилась тяжесть, притягивает его ближе, пока между ними не остаётся ни капли пространства. Будто хочет слить их в одно существо, чтобы уже ничто не могло разлучить. — Не оставлю, — шепчет он. — Больше никогда, лапуля. В объятиях Мун Чжо, прижатый к его вспотевшему, тёплому телу (живому, настоящему, здесь), Чон У закрывает глаза и просто дышит. Без шума в голове, без теней. В этих руках он в безопасности и покое, убаюканный сильными ударами чужого сердца и ритмичным подъёмом груди. Мун Чжо перебирает пальцами его волосы, будто пытается запомнить их текстуру. И время от времени целует кожу, словно не в силах удержаться. В объятиях Мун Чжо Чон У наконец-то не одинок.