Рай трескается под нашими ногами

Голова Намгю чертовски болит. Она болит настолько, что он едва может открыть глаза. Когда у него получается, он встречается с пронзительный, ослепляющим светом. – Блять, – он стонет, проводя рукой по своему лицу. Тогда он осознает, что болит не только его голова. А все тело. Его спина, ноги, шея, плечи. Острая боль пронзает его правую ногу, от лодыжки до коленной чашечки. Это ощущается почти также, как если бы его нога была сломана. Но когда он пытается её размять, она двигается нормально. Именно это заставляет его полностью открыть глаза. Если бы его нога была сломана, он бы не смог ей так свободно двигать. Он смотрит ниже, на свою ступню, быстро моргая, чтобы глаза привыкли к яркому свету, и вращает лодыжкой. Она отлично двигается. Испачкана густой, липкой кровью, но двигается отлично. Странно. Намгю смотрит на себя, похлопывая окровавленным рукавам спортивного костюма. Боль под кожей, но визуальных повреждений нет. Даже ни одного синяка. Это все чертовски странно. Он проводит трясущейся рукой по своим волосами. Они мокрые и запутанные, и, когда он отнимает руку, чтобы посмотреть на свою ладонь, на ней оказывается пятнышко крови. Черт, он чувствует себя слишком дерьмого, чтобы разбираться с этим прямо сейчас. Он должно быть принял слишком много перед своей сменой в клубе. Это будет не первый раз, когда он зашел с таблетками или иглой слишком далеко и оказался в сумасшедшей ситуации. Это не будет первой ситуацией, в которой замешана кровь. Нам Гю вздыхает и вытирает ладонь о спортивные штаны. Странно, что он носит такой дурацкий зеленый спортивный костюм. Он бы не хотел быть найденным мертвым в чем-то настолько отстойным. Хорошо, что никого нет рядом, чтобы увидеть его таким. Но почему он один? Столько раз его пьянки заканчивались в чье-то постели, или грязной комнате мотеля, или на заднем сидении в машине незнакомца, или в подсобке клуба Пентагон, или на скамейки в парке. Он редко знает, где он, блять, оказывается или что произошло, но еще реже для него проснуться в абсолютном одиночестве как сейчас. В абсолютном одиночестве и в поезде. Намгю морщится, когда чувствует, как его сидение дребезжит от колеи железной дороги под ногами. Господи боже, блять. Он в поезде. Когда он поворачивает голову и всматривается в окно, то видит деревья и рисовые поля, проплывающие мимо. Он один – в поезде и в гребанной глуши. Что он, блять, делал вчера ночью? Он поднимается на дрожащих ногах - не сломанных, спасибо, блять, – и идет в коридор. По обеим сторонам ряды пустых кресел. Шикарных. Даже лучше, чем первый класс KTX, судя по роскошной красной коже и большому пространству для ног. Когда Намгю открывает дверь в следующий вагон, его встречает бар со стеклянными полками, уставленными бутылками дорогого спиртного. Это точно не KTX. Лучшее, что он видел в этих поездах, - игровые автоматы. Как обдолбанный Нам Гю смог получить премиальный билет в, должно быть, лучший в мире поезд, он не знает. Так же, как не знает направление, которое было в его обдолбанной башке, когда он как-то заказывал билет вчерашней ночью. Он не может разглядеть Сеул, когда всматривается в окно - лишь поля, деревья и горы на расстоянии. Намгю щурится, разглядывая скалы, обрамляющие вершину горы. Боже, это что, блять, Кымджонсан? Он, похоже, очень далеко от Сеула. Просто, блять, восхитительно. Нахуй его жизнь. Что ж, раз он здесь, а бармен - нет, он шагает за стойку и достает с полки бутылку “Ямадзаки”. Он отказывается от стакана, открывая бутылку и делая большой глоток. Морщится, когда виски обжигает горло. Черт. Даже его горло болит, словно он кричал. Он, скорее всего, кричал. Он без понятия, в каком дурдоме был вчера. Очевидно, в достаточно сумасшедшем, раз он оказался весь в крови и в поезде до Пусана, все еще в той крови. С какой-то стороны даже забавно. Может быть, в этом поезде есть зомби? Это было бы тоже, блять, восхитительно. Голова Намгю так раскалывается, что он не отказался бы оказаться под атакой зомби. Быть безмозглым звучит довольно привлекательно, когда его голова так сильно пульсирует. Господи, что он вчера принял? Он чувствует себя дерьмово. Он садится на барный стул и поглаживает бутылку, когда пытается вытянуть воспоминания из затуманенного болью мозга. Что-то там есть. Какая-то бессмыслица. Скакалка, ножи, крест. Маленькие фрагменты воспоминаний, недостаточно четкие, чтобы сложить их в общую картину. Какого черта он прыгал через скакалку как какая-нибудь девочка из средней школы? Девочка. Сэми. Кем бы она не была, внезапная мысль о ее имени заставляет грудь Намгю гореть от злости. “Чертова стерва”, он бормочет себе под нос. Он не знает почему. Но потребность сказать это – есть, и не то, чтобы это кто-то услышит и начнет спрашивать, в любом случае. Этот шикарный поезд абсолютно пустой по какой-то причине. Парень появляется в голове Намгю лишь немного четче, чем девочка. В этот раз он может увидеть лицо вместе с именем Минсу. “Чертов слабак”, бормочет он. В этот раз он знает почему. Как-то, каким-то образом, Мин Су убил его. Подождите, черт, он все еще трясется. Он сотрясается от смеха. Кем бы этот Минсу-неудачник не был, он очевидно не убивал Намгю. Он все еще жив - он понятия не имеет, где он, блять, находится, но где бы он ни был – он жив. Намгю делает длинный глоток из бутылки. Теперь жжет меньше, когда он привык к этому. Он не мертв. Он бы знал, если бы был мертвым, очевидно. И ему не было бы больно. Мертвым людям не бывает больно. Однако боль начинает блекнуть с каждым новым глотком из бутылки виски. Это большое облегчение, потому что это дерьмо начинает реально раздражать. Его головная боль теперь притупилась. Нога, кажется, просто слегка болит, а не сломана. Он все еще весь в крови, но сам не истекает кровью. Это огромное облегчение. Намгю начинает чувствовать, как голова проясняется – теперь, когда она не так болит. Он должен, скорее всего, постараться разобраться, куда идет этот поезд. Надеясь, он не едет в самом деле в Пусан. Вернуться обратно в Сеул станет огромной занозой в заднице, и когда он бьет себя по карманам, он не чувствует телефона или кошелька. Сука. Конечно же, он потерял свой телефон. Он такой идиот. Может быть он оставил его в одном из вагонов? Он поднимается, взяв с собой бутылку виски, и отправляется к другому вагону. Он оказался таким же пустым, как и два предыдущих, но в отличии от тех, вместо сидений здесь установлены деревянные раздвижные двери. Когда Намгю открывает одну из них, его встречает маленькая кровать и комод, придвинутый к окну. Значит это спальный вагон. Один с полноценными спальнями вместо простых кушеток. Глупая, накуренная голова Намгю должно быть отдала больше бабки, чтобы попасть в этот поезд. У него определенно нет денег на такую хрень. Он тяжело вздыхает. Слишком поздно для возврата, он полагает. Он уже здесь. Можно воспользоваться удобствами. Открыв еще одну дверь внутри маленькой комнаты, он видит тесную душевую. Боже, душ. Он чувствует, будто не был в душе неделю. Может быть и не был. Его волосы ощущаются действительно чертовски жирными. Он ставит “Ямадзаки” на край раковины и стягивает окровавленный спортивный костюм. Бросает его на пол, морщится, стягивая пропитанные потом боксеры, и ступает в кабинку. Теплая вода смягчает остаточную боль. Голова больше не болит. Его нога в полном порядке. К нему возвращаются воспоминания, и с ними приходит настоящая паника. Ддакчи. Тише едешь, дальше будешь. Шестиногий пентатлон. Третий лишний. Прятки. Скакалка. Детские игры, пропитанные кровью и смертью. Его собственная смерть. Блять. Он вспомнил все. Его трясет от нахлынувших воспоминаний – ярких и резких, заставляющих сердце болезненно колотиться в груди. Он отчетливо помнит, как наклонился за таблеткой из кулона Таноса, но обнаружил, что он пустой. Он вспомнил, как твердый металл скакалки ударил его по лодыжке, сломав кость. Он вспомнил, как упал с края железной дороги на твердый цветочный пол в сотнях метрах внизу. Он вспомнил как умер. Боже мой, он мертв. Он, блять, мертв. “Блять” простонал Намгю, цепляясь за стену дрожащими пальцами. Вода делает ее скользкой. Он не может удержаться на плитке Он поскальзывается и с грохотом падает в ванну. Новая боль едва ощущается. Он блять мертв, и теперь он… где? Чистилище? Ад? Определенно не рай. Он убил слишком много людей для рая. Он убил слишком много людей. Он даже не уверен насколько много. Дюжину, наверное. Только одного человека он может действительно назвать. Он улыбался, пока убивал ее. Он определенно в аду. Получается, это не была его кровь, что он смывал с тела. Это кровь Сэми, игрока 331 и игрока 185. 235 и 411 и черт еще знает кого. Намгю был под кайфом до мозга костей, когда убивал их всех. Пел и смеялся и вел себя так, словно это все игра. Гребанные детские игры. Господи боже. Он все еще может увидеть это - то, как их глаза медленно тускнеют, превращаясь в безжизненные стеклянные глаза кукол. У Таноса стоял такой же взгляд в глазах, когда он умер. Тусклый и мертвый. Как у куклы. Глаза Намгю, должно быть, выглядели так же в те последние мгновения. Не то, чтобы там был кто-то, кто мог это увидеть. Он умер совершенно один, все остальные все еще были на платформе. Намгю сворачивается калачиком на полу душевой, его слезы мешаются с водой, окрашенной кровью. Он душераздирающе, болезненно всхлипывает. Он не уверен из-за чего. Он уже мертв. Больше не из-за чего плакать. К тому же, у него нет права плакать. Он не может винить кого-то, кроме себя. Он может также лишь принять свою судьбу - он теперь в аду. По крайней мере, в аду есть теплый душ и дорогой виски. В аду также очень, очень блять одиноко. Намгю ненавидит быть один. Вполне логично, что его личным адом был бы пустой поезд. Он умер на железнодорожных рельсах. Он умер один. Блять. Он умер абсолютно и точно один. Даже Минсу отвернулся от него в конце. Придурошный, застенчивый Мин Су, который не обидел бы даже муху. Минсу убил его. Нет, он сам убил себя. Он тот, кто перестал прыгать. Он не может винить кого-то, кроме себя. Блять. Намгю вытаскивает себя из душа, закрыв воду и вернувшись в спальню. Когда он проверяет комод, он находит там зеленый спортивный костюм с маркировкой “124”. Ну конечно же, блять, ад заставит его ходить в этом уродливом спортивном костюме. Одна лишь мысль о ношении одной и той же одежде, в которой он умер, пускает мурашки по спину Намгю. Но ему не обязательно одеваться. Он абсолютно один. Он откладывает спортивный костюм и роется там, пока не находит пару боксеров. Они такие же, которые он носил во время игр, но, по крайней мере, они действительно его. По крайней мере, они не запачканы кровью. Он надевает их и хватает бутылку Ямазаки из ванной с собой перед тем, как вернуться в основную часть вагона. Он открывает двери в другие комнаты. Везде пусто. Шесть спален в этом вагоне - с каждой открытой дверью, он чувствует нарастающее чувство страха. Он абсолютно один здесь. Это ад, и ад для него - это одиночество. Он, блять, ненавидит быть один. Он скучает по Таносу. Он ненавидит, что это правда, но он по-настоящему блять скучает. Он был мудаком. Зацикленном на себе, заносчивым, зависимым наркоманом, покравительным придурком, что видел в Намгю лишь лакея и рот для того, чтобы согревать свой член, но все равно. Намгю скучает по нему. Он все еще чувствует ту глубокую боль в груди с того момента, когда увидел, как жизнь Таноса ускользает из его глаз - в короткий момент трезвости, до него дошло, что он абсолютно один. Без Таноса, у него никого нет. – Блять, – Намгю бормочет, поднося бутылку к губам. Он такой, блять, жалкий, скучающий по самовлюбленному куску дерьма, что даже не потрудился запомнить его имя. Намгю ненавидит то, насколько он скучает по нему. Это настоящая, ощутимая боль в груди. Словно его сердце разбито. Свежие слезы стекают с его щек. Блять. Даже после смерти, он не может избавиться от мыслей о Таносе. Это и есть ад. Ад - это одиночество, и ад - это тоска по Таносу. По крайней мере, в аду есть виски. Намгю плюхается на кровать и прислоняется к окну, глядя на проносящиеся мимо рисовые поля, делая долгие, обжигающие глотки из бутылки и пытаясь сдержать слезы. Может быть, где-то на борту есть героин или экстази. Разум Намгю начинает затуманиваться, так что, очевидно, он все еще способен напиться в загробной жизни. Если он еще сможет находится под кайфом, это будет идеально. Эта мысль заставила его улыбнуться сквозь слезы вновь. Он был бы счастлив быть под кайфом прямо сейчас, и если запасы наркотиков такие же, как запасы алкоголя, ему хватит на целую вечность. Может быть, это не ад. Может быть, это рай. Вечность с виски и таблетками звучит просто невероятно прекрасно, теперь, когда он думает об этом. Он, скорее всего, привыкнет быть один. К тому же, он едва ли чувствует одиночество, когда его разум становится медленным и затуманенным от прихода. – Рано или поздно, может быть, – хмыкнул Намгю себе под нос, поднимаясь и направляясь к следующему вагону. – Если я смогу подождать, может, что-то вроде судьбы поможет мне обнаружить, где найти мою любовь. Он не знает, почему именно эта песня застряла в его голове прямо сейчас. Очередная любовная песня, полагает он. Несколько таких застряли в его голове пару дней назад. Однако, это довольно старая. Тяжело вспомнить любовную песню, с которой Танос был бы знаком. Не то, чтобы Танос когда-либо пел ему любовные песни. Самое приблизительное, что он слышал, это текст песни “Seven” от Чонгука, когда они тусовались в клубе. Он уделял гораздо больше внимания отрывку “Night after night, I’ll be fucking you right” чем “You wrap around me and you give me life”. Намгю правда ненавидит то, что он скучает по этим ночам в клубе с Таносом. Для него они очевидно значили не так много, как для Намгю. Он пытался вести себя так, будто ничего не было, когда они встретились на играх. Намгю ненавидит то, что это заставляет его чувствовать одиноко и несчастно, нежели раздраженно. Он правда скучает по Таносу, несмотря на то, какой он кусок дерьма. Он задумывается на секунду, как выглядит ад для Таноса. Наверняка не сильно отличается от его собственного. Танос ненавидит быть один так же сильно, как иНамгю. Ну, так ему и надо, если он страдает в одиночестве в своем личном поезде в аду. Намгю надеяться, что в поезде Таноса нет качественного бухла и теплого душа. Он заслуживает страдать. Он огромный кусок дерьма. – Рай открывает свои двери, – Намгю напевает, когда заглядывает в комнаты в новом вагоне. Очередная спальня. Комнаты выглядят практически одинаково с предыдущими, но когда Намгю открывает комод, он не находит спортивный костюм. Вместо этого, он видит пару серых шерстяных брюк, тускло-желтую футболку и зеленые дурумаги. Странно. Такое дерьмо носил бы только дед. Конечно же, в аду не будет действительно крутой одежды. Намгю может просто смирится с тем, что будет носить нижнее белье оставшуюся вечность. Надеясь, что ад не становится прохладным по ночам. Намгю начинает песню заново, пока заглядывает в комнаты. Все пустые, все одинаково похожи на предыдущие, в которых он уже был, заполненные одинаковой дурацкой стариковской одеждой. Ни баночки с таблетками, ни шприца не видно. Он начинает песню заново в третий раз, немного громче в этот раз в надежде сдержать себя от срыва. Здесь слишком тихо, если он не поет. Облегчение, что он испытывал недавно, оказалось кратковременным. От постоянного движения поезда его начинает тошнить. Виски никак не помогают ему с этим. Он все еще плачет. Он ложится на одну из кроватей и вытирает глаза, заканчивая песню, прежде чем закусить губу. Тишина оглушительна. Все, что он слышит, – механический звук поезда, катящегося по рельсам, собственное дыхание, звук открывающейся двери… – Это ты. Намгю вскакивает. Вот черт. – Вот черт, – говорит он, – Это ты. Так ведь? Намгю не уверен наверняка, оглядывая парня, стоящего в дверном проеме. Его волосы черные вместо фиолетовых. У него нет татуировок. Он не носит голубые контактные линзы. Его ногти не покрыты лаком. Он носит такую же дурацкую одежду, что Намгю видел в комоде. Это даже логично, что версия ада для Таноса заберет его крашенные волосы и тату и заставит носить дурацкую стариковскую одежду. Он был одержим этими идиотскими татуировками и своей нелепой мешковатой одеждой. Он был одержим желанием выглядеть круто. Конечно, ад для него - это выглядеть глупо. Он такой кусок дерьма. Танос вошел в комнату. На его лице была улыбка, когда он сел на кровать и протянул руку, чтобы коснуться лица Намгю. – Я не могу поверить, – сказал он со смешком, – Это правда ты. Я знал, что мы найдем друг друга. Намгю чувствует как его злость испаряется. У Таноса тот же смех, что и всегда был - яркий, громкий и глупый. Такой сексуальный, что Намгю слегка чувствует, что его сердце вот-вот остановится. – Почему ты плачешь? – спросил Танос, проводя большим пальцем под влажными глазами Намгю. Нет смысла врать. Они оба мертвы. Намгю улыбается и говорит. – Потому что я скучал по тебе. Улыбка Таноса настолько красивая, что Намгю уверен, что его сердце и правда остановится. По крайней мере, на мгновение замирает. Невероятно банально, но черт возьми. Он видит Таноса снова. Это и правда может быть рай. – Я тоже по тебе скучал, – сказал Танос, притягивая Намгю в объятия. Намгю, скорее всего, не должен поддаваться прикосновению. Танос - мудак. Он притворялся, что не знает Намгю днями. Он всегда относился к Намгю, как к дерьму. Но он не может с собой поделать, он обвивает руками спину Таноса, довольно вздыхая. Руки на его спине такие знакомые: грубые, мозолистые и сильные. Теплые и успокаивающие. Намгю чертовски скучал по таким прикосновениям. Это намного нежнее, чем последний раз, когда Танос его обнимал. Той ночью он не нежно обнимал Намгю за щеки. Он щипал его щеки, разжимая челюсти, перед тем как опустить его голову ниже. Эта мысль заставляет его замереть. Почему Танос начал вести себя мило сейчас? Его трудно назвать милым парнем. – Что случилось с твоими волосами? – спрашивает Танос, широко раскрыв глаза и крутя его прядь между пальцев. Странно. Но, может быть, это потому что они были грязные, когда они в последний раз виделись. Намгю смотрит на него с прищуром. – Я просто помыл их. Танос морщит нос в замешательстве. Намгю сам в гребанном замешательстве, когда Танос говорит. – Они такие длинные. О, да? Неужели? Танос правда забыл, как выглядят волосы Намгю? Злость начала возвращаться. – Да, конечно они длинные. Один день в аду действительно заставил тебя забыть, как я выгляжу? Растерянный взгляд на лице Таноса усиливается. Его щеки краснеют. – Ад? Отец Ким, о чем вы говорите? Намгю издает смешок. Блять, ад действительно жестокое место. Он ненавидит, что даже после смерти, Танос все еще не может запомнить его имя. – Отец? – Намгю повторяет сквозь смех, – Я думал, это тебе нравится, когда тебя называют папочкой. У Таноса отвисает челюсть. Он убирает руки со спины Намгю. Намгю ненавидит насколько он скучает по прикосновению. – Что? Боже, в чем, черт возьми, проблема Таноса? Он же не собирается притворяться, что у них никогда не было секса. Он не может правда все еще стыдиться этого. – Не притворяйся, что тебе это никогда не нравилось, придурок. К Таносу вернулся нервный взгляд. Он такой высокомерный, эгоистичный кусок дерьма. – Отец Ким? Что происходит? – Перестань, блять, меня так называть, – рявкает Намгю, сильно толкая Таноса в плечо. Он отшатывается назад, опираясь на локти, его рот открывается, а глаза расширяются от шока. Это чертовски раздражает. – Ты до сих пор не потрудился выучить мое имя? А? Намгю прижимает его к кровати, ладонь прижимает чужую грудь и он нависает над ним. Прищуривается, когда приближается к его лицу, от гнева у него начинают дрожать руки. Он собирается опустить рукава, но вспоминает, что он все еще в боксерах. Блять. Он ненавидит, что Танос видит его таким. Он ненавидит, что эта близость, что они лежат на кровати в этой позиции, ничего не отличающейся от тех, в которых они были раньше - заводит его. Он ненавидит насколько очевидно это будет, если у него встанет. – Я не понимаю, – говорит Танос, его голос дрожит от отчаяния, – Ты не… Кто ты? – Серьезно? Ты огромный кусок дерьма. Я Ким, блять, Намгю, – говорит Нам Гю, – Намгю. Гю. Не, блять, Намсу, не гребанный Отец, мать твою, и все такое, – Он вздыхает, проводя трясущимися руками по волосам и откидываясь на своим колени, – Господи боже, блять. Танос мотает головой, яростно и дергано. Он выглядит напуганным. Это очень напоминает Намгю о взгляде, который был у него на лице, когда Менги вонзил вилку ему в горло. Широко раскрытые глаза. Испуганные. По крайней мере, его глаза не были стеклянными и тусклые в тот момент. В них не было жизни. Или, по крайней мере, то, что считается “жизнью”, когда ты уже мертв. До Намгю доходит, что они проведут бесконечность в аду вместе. Он ненавидит то, насколько эта мысль приводит его в восторг. – Ты не можешь быть, – говорит Танос, цепляясь за простынь под ним, словно ища выход. Он выглядит действительно напуганным. Это сбивает Намгю с толку, – Ты не можешь… Ты не… Что? Что происходит? – Танос? – спрашивает Намгю. Глаза Таноса расширяются. – Что? Черт. Должно быть, что-то реально хуевое произошло. – Ты Танос, – говорит Намгю, сам не уверенный в этом. Танос мотает головой. Его руки, все еще цепляющиеся за простынь, дрожат. – О чем ты говоришь? Нет, я не он. Что-то хуевое точно произошло. – Тогда кто ты? – Чхве Субон. Блять. Что-то супер хуевое происходит с ними.