Рай трескается под нашими ногами

✟

Дьявол, что носит лицо отца Кима, ужасающий. Субон должен был знать, что слишком поздно для его души. Конечно, он не встретиться с отцом Кимом в раю. Было глупо с его стороны даже думать, что есть такая вероятность после всех тех ужасных вещей, которые он совершил. – Пожалуйста, просто скажи, кто ты на самом деле, – молит Субон, несмотря на то, что знает самый вероятный ответ. Потому что у отца Кима нет татуировок. У отца Кима нет длинных волос. Он не матерится и не поминает Бога всуе. Он не кричит на Субона и не делает грубые, сексуальные комментарии. Отец Ким – отец Ким, которого знал Субон – ангел. Отец Ким определенно сейчас в раю. Субон заслуживает свое место в аду. Он лишь желает, чтобы ад перестал отправлять ему дьявола, маскирующегося под все его извращенные фантазии об отце Киме. Словно этот дьявол проник в его мозг, вытаскивая самые грубые и мерзкие сны, какие только мог вообразить его больной разум, – всю эту обнаженную кожу прямо на нем. Голые ноги, обхватывающие его талию. На дьяволе нет ничего, кроме свободных трусов. Субон может увидеть очертания его паха. Реакция собственного тела вызывает в Субоне панику. – Я Ким Намгю, – говорит дьявол. Он не материться в этот раз. Он говорит это мягко. Его голос точно такой же, как у отца Кима. Это только усиливает панику Субона. Он не может вынести то, что дьявол выглядит и звучит как отец Ким. – Нет, ты не он, – говорит Субон, резко мотая головой. – Да, это я, – настаивает дьявол. Он издает смешок – пронзительный и полный нервного напряжения. Его глаза, широко раскрытые и безумные, метнулись к Субону, прежде чем он зажмурился и недоверчиво покачал головой. – А ты Чхве Субон. Даже его смех звучал точно так же. Субон неотрывно смотрит на лицо дьявола, чувствуя, как его сердцебиение учащается. – Да? – говорит Субон, отчаянно цепляясь за простынь в тщетной попытки сбежать. Но куда бы он мог сбежать? Исходя из его последних исследований, в поезде нет ничего похожего на выход. Он застрял здесь с этим дьяволом навсегда. – Не Танос, – говорит дьявол сквозь очередной нервный смех, – Но все еще Чхве Субон? Субон не знает, что ответить. Он без понятия, что Танос должно означать. Он лишь кивает. – Хорошо тогда. Получается, это значит, что я не отец Ким, но я все еще Ким Намгю, – очередной нервный смех. Он проводит дрожащими руками по своему лицу, – Вот дерьмо. Какого хуя происходит? Риторический вопрос, конечно же. Но когда Субон не отвечает, брови дьявола поднимаются, глаза расширяются, а руки лихорадочно хватаются за ткань дурумаги Субона. Это движение заставляет еще сильнее прижаться его бедра к ногам Субона. Он может почувствовать пах дьявол сейчас. Это погружает его в еще большую панику. Он начинает дрожать. – Серьезно, – говорит дьявол, лицо слишком близко к лицу Субона. – Какого, блять, хуя происходит? – Пожалуйста, не рань меня, – молит Субон. Злость сочится с лица дьявола. Его губы хмурятся, а брови тревожно сдвигаются. Его темные глаза блестят от беспокойства. Это сбивает с толку. Это точно такой же взгляд, который бросил на него отец Ким, когда они впервые встретились. Тот же взгляд, который был в тот день, когда рухнул мост. Даже веснушки на его лице абсолютно такие же. – Почему я должен тебя ранить? – мягко спрашивает дьявол. Субон не уверен риторический ли это вопрос в этот раз. Потому что Субон грешник, очевидно. Он лжец, наркозависимый, предатель и извращенец. И теперь он в аду. Он лишь хмурится и говорит: – Ты на мне. – Ой, – говорит дьявол, морщась и хлопает Субона по груди. – Точно. Ты, скорее всего, не… ладно. Извини. Дьявол наконец-то поднимается с ног Субона, двигаясь в сторону, чтобы сесть рядом с ним на кровати. Это огромное облегчение. Ощущение всей этой голой кожи прямо на нем слишком напоминает ему о множестве его отвратительных, извращённых снов. Он всегда только фантазировал о том, чтобы увидеть отца Кима таким открытым. – Итак, тогда ты проснулся таким? – спрашивает дьявол, указывая на его волосы. Субон моргает в замешательстве. – Что ты имеешь в виду? – Волосы? – говорит дьявол, – Татуировки? Ты проснулся без них? Ничего из того, что он сказал, не имеет смысла. Субон просто зажмуривается и мотает головой. – О чем ты говоришь? – Черт, ладно. Я думаю… – начинает дьявол, ковыряя ногти дрожащими руками. Субон видел эту привычку у отца Кима бесчисленное количество раз. Субон старается не зацикливаться на этом. Должно быть это уловка, чтобы сбить его с толку, – Я думаю что-то реально херовое происходит с нами прямо сейчас. “Херовое” даже не совсем подходящее слово, чтобы описать ситуацию. Субон подбирается к изголовью кровати в попытке максимально, насколько это возможно, увеличить расстояние между ними, и потягивает край своего дурумаги, чтобы скрыть реакцию своего тела на голую грудь и ноги дьявола. – Ты помнишь игры? – спрашивает дьявол Субон мотает головой в замешательстве – Что за игры? Дьявол кивает, глаза расширяются, как если бы он пришел к какому-то осознанию. – То есть ты не помнишь “третий лишний”, или “ддакчи” или что-то из этого рода? Субон хмурится. – Что? – Хм, – говорит дьявол с застенчивой улыбкой. – Хорошо. Ты помнишь клуб Пентагон? – Клуб… клуб что? – говорит Субон и хмуриться сильнее. – Ну знаешь? Место, где мы встретились? Может быть, дьявол путается в деталях здесь. – Ты имеешь ввиду Квинта-холл? – Что за Квинта-холл? – Оперное здание, – нерешительно произносит Субон. Он не знает, зачем утруждается. Дьявол, должно быть, просто играет с ним. Дьявол снова кивает. – Кажется, я слышал об этом место. Оно сгорело во время Корейской войны, да? Субон прижимает коленки к груди в отчаянной попытки защитить себя. Он понятия не имеет, что происходит. Он без понятия, о чем сейчас говорит дьявол. Он никогда не слышал об этой войне. Квинта-холл все еще стояла, когда Субон уходил. – Хорошо. Я думаю, я начинаю понимать, что происходит. Субон делает глубокий, дрожащий вздох и проводит рукой по волосам. Они влажные от пота и снова спутались, несмотря на то, что он распутал все колтуны в душе. – Что ты имеешь в виду? – Как ты думаешь, какой сейчас год? Странный вопрос. Субон прижимается к изголовью кровати, когда говорит: – 1950. Дьявол кивает в третий раз. Несмотря на осмысленный взгляд на его лице, его руки все еще дрожат. Он выглядит испуганным. Это так поразительно похоже на испуг на лице отца Кима в те последние моменты, что заставляет Субона задаваться вопросом: что если это, каким-то образом, каким-то чудом, и есть отец Ким? Или, по крайней мере, версия его. – Для меня, это 2024. 2024. Как-то, семьдесят четыре года пролетели в мгновение ока. Черт возьми. – Можно мне немного? – спрашивает Субон, указывая на бутылку виски, лежащую на кровати. Дьявол – или Ким Намгю, или отец Ким, или кем бы он ни был – улыбается ему. Точная копия улыбки отца Кима. Субон делает долгий, резкий глоток из бутылки, когда ему ее дают. По крайней мере, в аду есть виски. В аду могут быть дьяволы, демоны или реинкарнации, которые носят красивое лицо отца Кима, но, по крайней мере, тут есть виски.

✟

– Как ты хочешь, чтобы я тебя называл? Человек, дьявол или демон, выглядит гораздо менее ужасающий, когда он носит одну дурумагу, которую Субон нашел в комоде. Он отказывается надевать что-то еще, утверждая, что штаны Субона будут ему слишком длинными, и он не хочет носить одежду из собственного комода. По крайней мере, его торс больше не открыт. Куртка не сильно прикрывает его открытые ноги, учитывая, что это точная копия укороченной куртки, что носит сам Субон. Он жалеет, что обрезал ее, потому что, как бы модно это ни казалось в то время, теперь из-под зеленой ткани видны бедра этого человека. Субон старается из-за всех сил не смотреть на них, когда они идут к следующему вагону. Виски не способствуют этому. Он направляет слова себе под ноги, когда говорит: – Субон будет хорошо. Может быть, это слишком неформально. Но он не сможет вынести, если этот человек будет звать его мистер Чхве. Отец Ким звал его так. – Субон, хорошо, – говорит парень с небольшой улыбкой, когда делает глоток из бутылки, – Ты можешь звать меня Намгю. – Намгю, – говорит Субон, пробуя его имя на вкус. Это другое. Он знал имя отца Кима, конечно же, но обращаться к нему так обыденно ощущается странно. Однако, он полагает, отца Кима больше нет. Намгю – единственный человек здесь. Эта мысль приводит его в слезы. Отец Кима действительно правда больше нет. Намгю может быть таким же как он, возможная его реинкарнация, но они – не один человек. Субон выхватывает бутылку из рук Намгю, отпивая еще в попытке отвлечь свой разум. Слезы все равно падают. – Эй, все в порядке, – нежно говорит Намгю, кладя руку на плечо Субона. Это то, что делал отец Ким бесчисленное количество раз. Его рука ощущается абсолютно также. Его голос нежный в точности также. Это заставляет Субона плакать сильнее. Это мышечная память и, возможно, алкоголь заставляют его согнуться пополам и уткнуться лицом в сгиб шеи Намгю. Он даже пахнет также. Это агония. Ад действительно жестокое, необитаемое место. И, конечно же, это поезд. Конечно же, он вынужден слышать колею под ногами. Этот звук мучительно знакомый – точно такой же звук он слышал, когда видел, как отец Ким умирал. – Все в порядке, – успокаивающе говорит Намгю, обнимая руками талию Субона, – Мы разберемся с этим, хорошо? – В чем мы разберемся? – стонет Субон в шею Намгю, – Мы мертвы. Намгю сжимает его талию сильнее. – Я знаю, да? Черт возьми. “Черт возьми” и вправду. Субон обнимает Намгю за плечи. Они такие знакомые. – По крайней мере, мы не одни, а? Как-то, несмотря на все, эти слова - утешение. Субон ненавидит быть один. По крайней мере, у его компаньона знакомое лицо и теплые, успокаивающие руки. И роскошные ноги. Столько снов Субона заполнили пробелы в представлениях о том, как должна выглядеть голая кожа отца Кима. Независимо от того, действительно ли этот человек отец Ким или нет, он все равно красив. Сексуальный, дополняет извращенный мозг Субона против его воли. Субону надо перестать его трогать. Его мысли снова станут мерзкими, если они продолжат находится так близко. Он смаргивает свои слезы и отрывается от шеи Намгю. Слабо улыбается, вытирая глаза тыльной стороной ладони и спрашивает: – Как давно ты здесь? Намгю пожимает плечами. – Пару часов, думаю? Что насчет тебя? – Пару часов, – говорит Субон, – Время, должно быть, двигается по другому в загробной жизни, если мы оказались тут в одно время. – Наверное. Странно. Очень странно. Субон делает глоток из бутылки, перед тем как вернуть ее Намгю. Виски успокаивает его, возможно, слишком сильно, потому что он вдруг спрашивает: – Как ты умер, Намгю? Скорее всего, это бестактный вопрос. Субон не знает, какой этикет в загробной жизни. Намгю натянуто улыбается. – Это долгая история. Как ты умер? Субон невольно издает влажный смешок. – Это долгая история. – Ну, у нас нет ничего, кроме времени. Хочешь поделиться историями? Субон размышляет об этом, шагая в следующий вагон. Наверное, это стоит того - увидеть, где сходятся и расходятся их временные линии. Может быть, в их жизни есть части, которые отзеркаливают друг друга. Или, может быть, Намгю и отец Ким не имеют ничего схожего, кроме внешнего вида. Ему больно об этом думать о таком исходе, но нервы утихают, когда они находят вагон-ресторан в следующем вагоне. Он роскошный, как и все другие вагоны, что Субон видел в этом поезде. Полированные дубовые столы и плюш, кожаные кресла выстроены напротив окон. На каждом столе тарелки с едой: тонтэчжон, супы, десятки разных панчханов. Субон не ел ничего подобного уже несколько недель. Ну, семьдесят четыре года, предполагает он. От мысли о том, чтобы поесть что-то аппетитное у него текут слюнки. Из некоторых тарелок идет пар - часть еды даже теплая. В животе у Субона урчит. Значит, голод - это что-то, что он все еще способен чувствовать в загробной жизни. Так же как легкое опьянение от виски. Трудно представить ад, в котором у него есть виски и вкусная на вид еда. Он убеждается все больше и больше в том, что Намгю не дьявол. Просто еще одна душа, что нашла себя в этом поезде. Может быть, он действительно реинкарнация отца Кима. Его улыбка слишком похожа, чтобы не быть им. – Блять, да, – говорит Намгю с широкой улыбкой. Его пухлые губы так знакомо приподнимаются, что сердце Субона замирает в груди. – Я не ел хорошую еду целую гребанную вечность. Он такой грубый. Это немного забавно – слышать как такие слова выходят из губ отца Кима. Субона не может не усмехнуться и сказать: – Я тоже. – Хочешь тогда пообедать и поговорить о наших смертях? – спрашивает Намгю, присаживаясь за один из столов и тут же накалывая палочки в миску с тушеной говядиной. Он подтягивает колени к своей груди в процессе, постукивая пальцами по икрам от возбуждения. На среднем пальце у него серебряное кольцо. Это напоминает Субону о персте отца Кима. Другой дизайн, но тот же материал. Субон выбрасывает эту мысль из головы и садится напротив него, наполняя себя тарелку. Это ощущается будто, в каком-то смысле, загробная жизнь побуждает их к разговору. Это очень напоминает Субону о тех моментах в приходском доме, когда они делились историями с отцом Кимом за чаем и печеньем. Отец Ким сидел намного прямо, чем Намгю сейчас. Он носил в разы больше одежды. Тем не менее, воспоминания здесь. – Хорошо, – говорит Субон. У них нет ничего, кроме времени, полагает он. У них целая вечность. И пусть это может или не может быть отец Ким, Субон все равно хочет поговорить с ним. Он наконец готов к признанию. Последний раз, когда он пытался, он был слишком болен, чтобы говорить слова четко. Отец Ким не услышит этого, но, по крайней мере, его реинкарнация услышит. – Хочешь пойти в хронологическом порядке? – спрашивает Намгю с набитым ртом. От этого у него раздуваются щеки и поджимаются губы. Он очень милый. Виски спасает Субона от того, чтобы чувствовать себя слишком ужасно из-за таких мыслей. Он улыбается и говорит: – Конечно. Я начну первым тогда.

✟ 28 июня 1950 ✟

Отец Ким выглядит иначе на улице, вне своей ризе и епитрахили. Он выглядит иначе в сумерках ранней среды, чем в яркое воскресное утро. Впрочем, Субон все равно узнал бы его, вне зависимости от обстоятельств. – Мистер Чхве? Что-то не то было с его улыбкой в такой день как сегодня, но Субон все равно улыбнулся. Он надеялся, что отец Ким будет здесь. Он также очень, очень молился, чтобы он уже ушел. – Отец Ким.

✟

– Подожди, подожди? – говорит Намгю, пропуская ладонь через свои волосы. Они такие длинные. Субон не может оторвать от них взгляд. Отец Ким всегда носил короткие волосы, оставляя лишь переднюю длину настолько, чтобы они касались кончиков бровей. Волосы Намгю достают до плеч. Это странно – красиво, в каком-то другом смысле. Он очень красивый мужчина. Виски продолжают держать его от того, чтобы чувствовать себя слишком ужасно за подобные мысли. По крайней мере, “милый” и “красивый" менее извращённые слова, чем “сексуальный”. Хотя Намгю все равно очень сексуальный. – Что? – спрашивает Субон, покраснев и слегка растерянный. – Мне надо многое осмыслить сейчас. То есть я был священником? Субон хмурится. – Отец Ким был священником, да. – Как… Католическим священником? С воротником, Иисусом и все прочим? Субон хмурится еще сильнее. – Да. Намгю фыркает, откидываясь на своем стуле и раздвигая ноги. – Черт возьми. Это сумасшествие. Знаешь, мои родители отправляли меня в католическую школу. Они точно хотели, чтобы я был хорошим маленьким католическим мальчиком, но потом я открыл для себя траву и гей порно в интернете. Слишком много слов. Некоторые из которых, Субон понимает, но большинство – нет. – Что? Намгю застенчиво улыбается. – Извини. Я имею ввиду, типа, марихуана? И гомосексуальная эротика? Это слова вашего времени? У вас были косяки и порно в 1950-ых? Ох, ладно, эти слова Субон точно может понять. Он краснеет. – Что? – Чувак, ну же. Каннабис? Парень-с-парнем порнография? Намгю правда стоит перестать вызывать в голове Субона порнографические образы. Это, в сочетании с тем, как его поднятые колени раздвинулись, никак не спасает его от неподобающих мыслей. Субон стонет и снова пьет из бутылки “Ямадзаки”. – Я знаю, что эти слова значат. Намгю снова наклоняется вперед, на лице появляются извиняющаяся выражение. От этого движения дурумаги соскальзывает с его плеча. Открытая ключица не помогает. – Извини. Я нечувствительный, да? Ты, скорее всего, супер против наркотиков и геев, так? Раз уж ты из тех времен. Субон делает очередной длинный глоток из бутылки. Он морщится и вытирает рот. – Можешь поправить свою кофту пожалуйста? – Ах, – пробормотал Намгю со знающей улыбкой, – Ты гомофоб? Субон чуть не давиться виски. – О, господи. Что? – Извини, извини, – фыркает Намгю, поправляя дурумаги на груди, – Продолжай говорить. Я не буду опять тебя перебивать. Субон кивает, снова переводя взгляд на красивые волосы Намгю перед тем как снова погрузиться в свой рассказ.

✟

– Почему Вы здесь? – спрашивает отец Ким. Тяжело разглядеть выражение его лица в темноте, но Субон уверен, что оно такое же, как и в первый день их знакомства– губы нахмурены, брови беспокойно сдвинуты. Темные глаза блестят от беспокойства. Точно также, как и в тот день, Субон лениво пожимает плечами, тело ощущается тяжелым от кайфа. Выражение отца Кима проясняется, когда он выходит из тени. Как Субон и предсказывал, он выглядит обеспокоенным. Испуганным, почти. Отец Ким никогда не выглядел испуганным. Если бы Субон был в нормальном состоянии, возможно, он осознал бы всю серьезность ситуации. Однако он не в нормальном состоянии, так что он просто продолжает улыбаться, когда отец Ким спрашивает: – Почему Вы до сих пор не ушли? По правде говоря, Субон не знает. Возможно, он думал, что это все сон и что он проснется сегодня утром в своей кровати, не разбуженный звуками выстрелов, марширующими солдатами и людьми, кричащими на улице под его окном. Возможно, он думал, что если выкурит достаточно опиума, реальность изменится, и он будет далеко от этого хаоса. Но это не сон, и здесь всего одна реальность. Это ощущалось угрожающе реально, когда Субон проснулся от звука внезапного взрыва моста Ханган ранним утром. Небо озарилось дымом и огнем еще до восхода солнца. Его гостиная была озарена дымом из его трубки чуть позже. Звуки криков звучали менее ужасающе, когда его мозг притуплялся. Он все еще парит в этом приятном, гудящем неведении. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на отца Кима с улыбкой, что все еще приклеена к его лицу. Возможно, ему не стоит улыбаться так много, но это тяжело, когда отец Ким такой красивый. Даже в темноте, даже в окружении великолепных произведений искусства и безупречных стен часовни, даже с лицом, искаженным тревогой, он все еще самое прекрасное, что когда-либо видел Субон. – Мне некуда идти, – говорит Субон. Отец Ким садиться на скамейку рядом с ним, кладя руку ему на плечо. – Тогда я рад, что Вы пришлю сюда, Мистер Чхве. Здесь Вам всегда есть место. Субон ненавидит, что отец Ким все еще здесь, но он также счастлив увидеть его еще один раз. Это может не быть сном, но отец Ким выглядит так же красиво, как и тогда, когда появляется в сознании Субона во время сна. Бледный, туманный. Окутанный дымкой сновидения. Возможно, это просто дым в воздухе. Возможно, это просто дым, что вьется в его легких. Субон слишком счастлив его видеть, чтобы задумываться об этом.

✟

– Ладно, извини, я знаю, что сказал, что я не буду перебивать тебя снова, но чувак. Черт возьми. – Ты много ругаешься, – беспечно сказал Субон, когда сделал еще один глоток из бутылки “Ямадзаки”. Намгю краснеет. От этого его веснушки становятся еще заметней. – Извини. – Все в порядке, – говорит Субон, пренебрежительно размахивая палочками. Честно говоря, это даже забавно. Трогательно, в страном смысле. Эту часть он опускает. – Почему ты перебил меня в этот раз? – Мне просто надо многое осмыслить. Так, ты куришь опиум? – Больше нет, – говорит Субон, хмурясь, – В тот день у меня случился рецидив. – По уважительной бл… извини, – застенчиво говорит Намгю, обрывая себя, – По уважительной причине, похоже. Но, ты типа гей? Субон старается не подавиться в этот раз. Может быть, из-за виски его рот стали слишком свободен. Он только что отклонился от темы, говоря о красоте отца Кима. Ему приходит в голову, что он косвенно говорит о красоте Намгю. Он закрывает бутылку крышкой и ставит ее на соседний стол. Наверное, на сегодня ему хватит. – Это круто, если ты такой. Я имею ввиду, ты же знаешь, что я – да, так что я не буду разжигать ненависти или типа того. Это странно – говорить о таких вещах вслух, но это не первый раз, когда он признается в этой части себя этому лицу. И, возможно, в отличии от отца Кима, эта реинкарнация, по его же собственным словам, тоже гей. Это дает Субону смелости сказать: – Да, я, пожалуй, склонен к мужчинам. Намгю недоверчиво смеётся. – Невероятно. То есть ходящая в церковь, читающая Библию во время Корейской Войны версия Таноса абсолютно спокойна с принятием того, что он гей, но не Танос 2024 года. Это безумие. – Я не настолько верующий, – говорит Субон, хмурясь. Он все еще не до конца убежден в существование рая. Загробная жизнь абсолютно не такая, какой ее описывал отец Ким. – Ладно, но все равно. Чувак. Надо иметь действительно большие яйца, чтобы быть геем в то время. Танос вел себя так, будто даже сказав слово “гей” могло привести к тому, что его раскритикуют на таблоидах. Субон хмурится от недоумения. – Что? Намгю улыбается, его веснушчатые щеки розовеют от смеха. – Верно, верно. Эти слова вероятно не использовались в твое время, а? Я имею ввиду, Танос так боялся, что, если люди узнают, то он получит кучу негативного внимания. Он был довольно популярен. Популярен. Это интересная деталь. Субон думает, что он был в своем роде популярен, по крайней мере до того, как его уволили из Квинта-Холл. Но это не та часть, за которую он должен цепляться. – Моей реинкарнации тоже, ну, нравились мужчины? – Ему нравился я, по крайней мере, – усмехается Намгю, – Это была такая глупая хрень. Я расскажу тебе позже. Ему надо многое осмыслить. Все выше сказанного. Странного рода надежда зарождается в груди Субона, потому что если эта версия отца Кима была в отношениях с его версией Субона, значит ли это, что отец Ким мог тоже этого хотел? Могли бы они быть вместе, если бы все сложилось по другому? Может быть, он сможет убедиться в загробной жизни. Каким бы грубым и вульгарным не был этот человек, в нем все же много отголосков отца Кима. Не только одинаковые веснушки – где-то, за всей это грубой личностью, есть крошечная часть отца Кима. Что-то милое в нем. Он громкий и дерзкий, но он добрый, каким-то странным образом.. Его смех такой же как у отца Кима. Его прикосновения ощущаются точно также. От этого у Субона кружиться голова. – Знаешь, ты типа совершенно не похож на Таноса, но в то же время в тебе есть много от него? – говорит Намгю, кусая губу, – Это странно. Это очень странно. – В тебе тоже многое от отца Кима. Намгю смеётся и мотает головой. – Я сомневаюсь в этом. Итак, что произошло дальше? Субон хмурится, переходя к следующей части истории.

✟

– Почему Вы все еще здесь, отец? – спрашивает Субон сквозь улыбку. Отец Ким отвечает ему тем же, сжимая его руку. Его прикосновения мягкие, как и всегда. Субон знает, что не должен, но все же тянется к прикосновению. Его не отталкивают. Никогда не отталкивают. – Я ждал, если вдруг кто-то будет искать здесь убежище, – сказал отец Ким, – Я рад, что подождал. Он такой добрый. Он такой красивый. Субон не должен зацикливаться на этом, когда мир вокруг них рушится. Но он не может. – Мистер Чхве, – тихо говорит отец Ким, когда Субон ничего не отвечает, рука все еще теплая и мягкая в его руке. Его глаза такие яркие сквозь стекла. В них отражаются слабые отблески раннего рассвета. Его глаза такие красивые. Наверное, сейчас не лучшее время думать о таких вещах, но Субон все равно думает. Отец Ким красивый. Жаль, что они оба скоро умрут. – Ты не… – начинает отец Ким, красивые глаза мечутся между глазами Субона, – Ты же не делал этого, правда? Субон опускает взгляд на свою обувь. Нет смысла врать отцу Киму. Он никогда не делал так раньше. – Извините. Чужая рука сжимает его руку сильнее. – Ты обещал мне, что бросишь навсегда в этот раз. Обещание, которое дал Субон, когда думал, что мир перестал рушиться. Он все еще чувствует невероятную вину за это. Он стыдливо опускает голову. – Простите, отец. – Не извиняйся, – говорит отец Ким, мягко сжимая его руку. – Я понимаю. Но Мистер Чхве, они не пустят Вас на борт лодки в таком состоянии. Отец Ким не выглядит просто обеспокоенным теперь – он выглядит по-настоящему напуганным. Даже в своем нетрезвом состоянии, Субон начинает понимать серьезность момента. Ему не разрешат быть на лодке таким. Его бы не пустили бы и так, учитывая, что он мужчина без женщин, детей или стариков в отряде. Он обречен на смерть. – Простите, – повторяет Субон, кладя свою руку на руку отца Кима. Отец Ким так старался спасти его от смерти. Субон жалеет о том, что пришел сюда. Отец Ким не должен был увидеть, что все его труды напрасны. – Не стоит, – отвечает отец Ким, – Ты же знаешь, что я понимаю. Субон знает, что он понимает, но ему все равно стыдно. Он улыбается – чуть заметно и смущенно, проводя большим пальцем по костяшкам отца Кима. – Было приятно увидеть вас в последний раз. Прощайте, отец. Он упускает “Я буду скучать по Вам”. Нет смысла говорить очевидное. Отец Ким поворачивает свою руку, чтобы сжать руку Субона в своей. В этом есть сила, к которой Субон не привык. Прикосновения отца Кима всегда были мягкие и успокаивающие. Это ощущается как нечто, граничащее с отчаянием. – Не говорите так, – бормочет он, его лицо близко к Субону. Несмотря на темноту, Субон может увидеть едва заметные веснушки на щеках отца Кима. Субон надеется запомнить их до того, как упадет следующая бомба. – Давайте уйдем вместе, хорошо? Вы бы хотели так поступить? – Вместе? – переспросил Субон. – Как? Они не пустят Субона на лодку. Что отец Ким собирается сделать? Провезти его контрабандой? – Мы пойдем пешком, – говорит отец Ким, решительно кивая. – Вы же не… – запинается Субон. Его глаза расширяются, когда отец Ким хватает его за рукав дурумаги и заставляет встать. Он спотыкается, шатаясь от тумана в голове. – Мы же не пойдем в Пусан, правда? – Какой еще у нас есть выбор? Никакого, знает Субон. У них нет выбора. Либо они идут, либо умрут. Они умрут в любом случае. Его затуманенный разум нездорово радуется тому, что, по крайней мере, кажется, они умрут вместе. Он не может допустить смерть отца Кима. – Мы не можем, – говорит Субон, высоким и взволнованным голосом, пока реальность прорывается сквозь его вялый мозг. – У меня нет никакой еды, одежды или... блять, чего-либо. Все, что у него есть, это его скрипка. Он не знает, зачем взял ее с собой в церковь. Не то, чтобы тут есть кто-то, кто будет слушать, как он играет. Но отец Ким здесь. Он любит слушать, как играет Субон. Это мысль снова заставляет Субона улыбнуться. Может быть, он сыграет на своей скрипке для него в последний раз. Отец Ким не дрогнул на мате. Он просто сказал: – В приходском доме есть еда и одежда. Субон все еще улыбается, но уже натянуто. – Я лишь буду Вас задерживать. Уходите без меня. – Я не оставлю Вас. У Субона кружится голова. Он неуклюже стоит на ногах. Он не сможет идти вровень, когда они будут сбегать через лес. – Вы умрете, если будете со мной. Отец Ким сжимает его руку. Это успокаивает и дает тепло. Его пальцы такие красивые. Они выглядят такими длинными и элегантными с серебряным перстнем на костяшке указательного пальца. Взгляд Субона устремляется на них, переплетает свои пальцы с его, когда отец Ким говорит: – Пойдемте со мной.

✟

“Пойдемте со мной”. Это первое, что сказал отец Ким Субону. С тех пор Субон следовал за ним, словно уличная собака. Как он мог поступить иначе? В темноте и упадке, которые преследовали Субона всю его жизнь, отец Ким был единственным лучом надежды, не дающим ему сдаться. Он красивый, добрый и верующий в рай. За тридцать два года своей жизни, Субон был уверен, что такого места не существует. За последние семь с половиной месяцев он убедился, что рай может быть найден в самых неожиданных местах. Как на мосту Ханган. Это была поздняя суббота, когда Субон решил, что пришло время умереть. Он был под кайфом, как обычно. Опиум и бутылок соджу больше, чем он может сосчитать, циркулировали в его организме, убеждая его, что разбивающиеся волны внизу были единственным источником утешения от всего, что пошло так ужасно неправильно в его жизни. Во время исполнения “Méditation from Thaïs” Масяне у него лопнула струна на скрипке. Он нажимал слишком сильно на смычок. Ему не стоило так много курить перед таким важным выступлением. Он не смог бы выступать совсем, если бы не курил. Его руки дрожат, когда он не под кайфом. Он обманщик среди музыкантов – он обманщик, в целом. Еще хуже, что, когда у него лопнула струна, он заметил какого-то в публике. Он не был одет дорого. В западные костюмы, как у других членов аудитории. Он носил черную рубашку с белым воротником. Это ощущалось знаком. Священник смотрел на его падение. С самыми красивыми глазами, которые видел Субон в своей жизни. Как будто все недостатки Субона обрушились на него одновременно: презрение, которое он испытывает к своей музыке, его зависимость, его ориентация. Так много того, что он пытался скрыть от окружающих, сейчас открылось на многотысячную аудиторию. Только один слушатель смотрел на него нахмурено. Его глаза были широко открыты и блестели от жалости. Жалость, потому что он видел, насколько сильный Субон обманщик – Субон уверен. Эта мысль билась в голове Субона – горькая, ядовитая и болезненная, – когда он опускал дрожащие руки на ограждение. Он был обманщиком всю свою жизни. Музыкальный протеже, слишком хорошим и из слишком богатой семьи, чтобы работать в трудовом лагере. Выступал с классикой перед солдатами и офицерами, которые убивали его людей. Годы спустя, делал тоже самое для другой группы иностранных войск. Соблюдал приличие, притворялся верным. Сообщал о революционерах и протестующих, как и положено. Он стал владеть английским и японским свободнее, чем родным языком, и он, блять, ненавидит это. Он был обманщиком. И теперь он безработный обманщик. Квинта–Холл отослала его и сказала не возвращаться, пока он не сможет выступать трезвым. Субон не способен делать вообще ничего трезвым. Он смотрел на воду, стараясь набраться смелости, чтобы прыгнуть.

✟

– Что? – спрашивает Субон, когда замечает, что лицо Намгю сморщилось. Намгю мотает головой. От этого движения его длинные волосы падают на лицо. Субон борется с желанием придвинуться ближе и заправить их за ухо – это не его Намгю, чтобы трогать. Он пытается не чувствовать разочарование, когда Намгю сам заправляет волосы за ухо. Этот не его Намгю. Просто из-за того, что они разделяют одинаковый интерес к мужчинам и его лицо пожоже на человека, которого любил Субон, вовсе не означает, что он – его. Даже отец Ким не был его. Субон пытается не слишком расстраиваться от этого. – Просто… — нерешительно говорит Намгю, кусая губу. – Вы с Таносом и правда очень похожи. Я имею ввиду, он сделал то же самое? На том же мосту и все такое. Это дико, слышать настолько разные версии. Но такие же одинаковые. Наркотики и провальная музыкальная карьера и просто… Вау. Грудь Субона сжимается от этого. Он задумывается, помнит ли хоть какая-то часть его перерожденной души ту версию себя. Это сбивает с толку. Это тяжело осмыслить. Субон задумывается, помнит ли это хоть какая-то часть души Намгю. Ему больно думать об этом. – Он тоже был музыкантом? Это заставляет Намгю улыбнуться. – Да. Он был рэпером. Субон морщится от замешательства. – Точно, – говорит Намгю со смехом. – Ты не знаешь о рэпе, да? – Не могу сказать, что да, – говорит Субон с коротким смешком. – Как он звучит? – Ну… – Намгю на мгновение замолкает, снова закусывая губу, прежде чем погрузиться в странную, полную матов мешанину из слов и пения. Это слегка пугает. Это совсем не похоже на музыку. Это даже не звучит, как настоящие слова. Субон может сказать, что это смесь корейского и английского, но на этом его понимание заканчивается. Субон не может не засмеяться. – Что это было? Намгю улыбается и придвигается ближе, чтобы слегка толкнуть плечо Субона. – Это была одна из твоих песен! Правда? Тяжело поверить, что хоть какая-то версия его души будет писать настолько странный текст о… о чем это вообще было? Субон фыркает и говорит: – Я не понимаю, что вообще эти слова должны значить. – Ладно, может это был не лучший пример. Здесь много современного сленга. Если я найду свой телефон или что-то похожее в этом тупом поезде, я покажу тебе другие реп песни, хорошо? – Как ты собираешься использовать свой телефон для того, чтобы показать мне музыку? Намгю снова смеётся. Это прекрасный звук. Намного лучше того, чем бы не была эта песня. – О, я объясню тебе позже. Давай вернемся к твоей истории, м? Ты сказал, я был там? Или, ну, отец Ким был там? Он следовал за тобой до моста? – Верно, – тихо сказал Субон, воспоминания о той ночи стерли улыбку с его лица, до того как он вернулся к истории.

✟

– Пойдемте со мной. У Субона не было выбора. Сильные руки обхватили его талию и вытащили его с ограждения. Когда он повернул голову, чтобы попросить незнакомца просто позволить ему умереть, он запнулся. Самые красивые глаза, которые он когда-либо видел, смотрели на него в ответ. Те самые, которые он видел в зале Квинта-Холл. Он видел отражение рая в этих глазах. Рай привел его от моста к католической церкви Святой Камиллы. Рай дал ему чашку чая и утешили его, прижавшись плечом. Рай успокаивающе положили руку ему на тыльную сторону ладони и спросил, не хочет ли он поговорить об этом. Чувство вины разъедало грудь Субона. Он был обманщиком. Он не был готов признаться в этом самому красивому человеку, которого он встречал. – Нет, – сказал Субон, лениво пожав своими тяжелыми плечами. – Я думаю, Вам станет легче. Субон мотает головой. – Я не заслуживаю, чтобы мне стало легче. – Все заслуживают, чтобы им стало легче. Не Субон. Он был ужасным человеком. Он снова мотает головой. – Хотите, чтобы я услышал вашу исповедь? – спросил отец Ким с доброй, красивой улыбкой. Слишком красивой для священника. – Перегородка между нами может помочь, и я очень хороший слушатель. Он был, а перегородка помогла, и Субон обнаружил, что ему действительно стало лучше. Рассказать кому-то, особенно когда его лицо скрыто за деревянной перегородкой, обо всем, что он сделал, заставило его чувствовать себя лучше. Это была долгая исповедь. Наркотики, которые он принимал, ложь, которую он говорил, люди, которых он предал, предательские выступления для врагов в зале. Кипящее презрение, которое он теперь испытывает, когда выступает. Выступает все равно, потому что слишком привык к деньгам и вниманию. То, как он не выносит находится в одиночестве, потому что быть одному значит встретиться с самим собой. То, как он невероятно сильно ненавидит себя. Голос отца Кима был спокоен и успокаивающим, заверяющий его после каждой исповеди, что Бог все равно его любит. Субон никогда не задумывался о чувствах Бога к нему. Однако любовь ощущалась осязаемо и реальна через эту деревянную перегородку. Будь то любовь Бога или незнакомца, она есть. Реальная. Глубокая. Его руки совсем не трясутся, когда отец Ким велит ему прочитать пять раз “Богородицу” и восемь раз “Отче наш”. – Я не знаю никаких молитв, – признался Субон. – Я научу тебя им. Отец Ким научил Субона многому с той воскресной ночи спустя семь с половиной месяцев. Он научил его читать розарий. Он научил его молиться. Он научил его, как искренне наслаждаться представлениям, когда толпа не смотрит на него испытующим, покровительным взглядом. Он научил его, что красивые успокаивающие улыбки и добрые темные глаза могут так же эффективно успокаивать нервы, как и опиум. Он научил его, что любовь все еще существует после войны. Отец Ким научил его, что рай может быть найден в самых неожиданных местах: на заднем ряду церкви, в приходском доме за чашкой чая и тарелкой дасика. В исповедальне, в розарии, в нежных прикосновениях и прекрасных улыбках. Субон не уверен, искренне ли он верит в Иисуса пока, но он уверен, что от верит в отца Кима. Как он может не верить? Отец Ким добрый, он красивый и он правда верит, что в мире есть нечто большее, чем война и разрушения. Он верит в рай. Субон любит его. Отец Ким не знает об этом. Может быть, Субон исповедуется ему в этом в один день. Но сегодня не такой день. Он все еще не крещен, так что его грехи не могут полностью быть прощены. Может быть, отец Ким покрестит его, когда они прибудут в Пусан. Может быть, тогда Субон скажет ему.

✟

– Я думаю, тебе хватит, – нерешительно сказал Субон, смотря как Намгю делает долгий, глубокий глоток из бутылки “Ямадзаки”. Там осталось совсем немного. Намгю вздрагивает и вытирает рот. – Извини. Субон хмурится. Он снова выглядит нервным. Его руки дрожат. Может быть, Субон сказал слишком много. То, что Намгю гей, вовсе не значит, что ему приятно слушать, как Субон поэтично рассказывает о своей любви к его двойнику. – Нет, ты меня извини. Я заставляю чувствовать тебя некомфортно, да? – Нет, все в порядке, – вздыхает Намгю, закрывая бутылку крышкой и ставя ее обратно на соседний столик. – Просто… не знаю. Между тобой и Таносом много отличий, понимаешь? У нас все было совсем по-другому. Субон не может не задаться вопросом, что он имеет в виду. Звучит так, будто романтические чувства точно были замешаны в той или иной степени. Намгю выглядел таким счастливым, когда увидел его – точнее счастливым, когда увидел Таноса, – в первый раз. Он обнял Субона так легко, будто они делали это миллион раз. – Ты хочешь поговорить об этом? Намгю фыркает. – Нихера, – он снова вздрагивает, – Прости за ругань. Он и правда милый в какой-то степени. Это заставляет Субона улыбнуться, несмотря на то, что его грудь начала сжиматься от тревоги. – Все в порядке. – Я расскажу тебе о Таносе чуть позже, хорошо? Ну так, что произошло дальше? Субон метнулся взглядом на бутылку виски. Им обоим уже хватит. Субон начинает пьянеть. Но все равно, алкоголь для храбрости ему точно не помешает. Он делает последний глоток и кидает почти пустую бутылку в мусорную корзину в углу комнаты. – Лицемер, – со смешком говорит Намгю. С легким смешком. В его голосе нет осуждения. У него так много общего с отцом Кимом, невольно задумывается Субон. Может быть, это просто красивые темные глаза, в которых он теряется. Он практически ничего не знает о Намгю, как о человеке. Ему определенно больше не нужен виски. Хорошо, что он выбросил бутылку. Он возвращается на свое место напротив Намгю и продолжает рассказ.

✟

– Не оставляйте его здесь, – говорит отец Ким, когда Субон собирается оставить свой футляр для скрипки в дверях приходского дома. Субон смотрит на него с недоумением: – Он нас замедлит. – Нам нужна музыка точно так же, как еда или одежда, – говорит отец Ким со своей спокойной, умиротворяющей, красивой улыбкой. Это приятная сентиментальность, когда они просто болтают за чаем и дасиком после мессы. “Сердце церемонии” – говорил он так много раз после того, как Субон уже отыграл на скрипке вместе с хором. Музыка - это то, что приносит Святой Дух прихожанам. Приятная сентиментальность в обычное время. Сейчас не обычное время. – Я не смогу столько нести, если буду держать его в руках, – говорит Субон. Отец Ким пожимает плечами, на его губах все еще играет умиротворяющая улыбка. – Тогда я понесу больше. У Субона нет аргумента на это. Они в любом случае оба умрут. Если он сможет увидеть улыбку отца Кима еще пару раз до того, как это случится, тогда, конечно, он не откажет ему в этом удовольствии. – Ты примерно такого же размера, как отец Юн, – говорит отец Ким, копаясь в комодах в спальне отца Юна. – Он не будет скучать по своей одежде? Отец Ким мотает головой, доставая две рубашки и штаны. – Он ушел два дня назад. Отец Ким должен был уйти вместе с ним. Субон чувствует ужасно виноватым за то, что он рад, что отец Ким не ушёл. – Я рад, что Вы здесь, – признался Субон. Щеки отца Кима окрасились легким румянцем. От этого его веснушки стали еще заметнее. – Я тоже. – Разве Вам не страшно? – Субон не смог удержаться от вопроса. – Мне страшно, – отец Ким сказал с легкой, жалобной улыбкой. – А Вам? Субон очень блин напуган. Но реальность не так ужасает, когда перед ним стоит отец Ким, все еще улыбаясь, несмотря на рушащийся вокруг них мир. Субон улыбается в ответ и берет рюкзак, который ему подает отец Ким. Они почти в дверях, когда глаза отца Кима расширяются, и он замирает. – А, – говорит он, хватая руку Субона и ведет его обратно в часовню. – И последнее. Субон следует за ним через боковые двери в ризницу. Он никогда не был здесь раньше. Он думает, что больше никогда сюда не вернется. Его взгляд блуждает по небольшой комнате, переходя на стихаря и ризы, висящие аккуратными рядами вдоль дальней стены. Отец Ким выглядит красиво в своей длинной, струящейся одежде. Он выглядит также прекрасно в простом черном кардигане и белой рубашке с воротником. Реальность не так пугает, когда кто-то красивый, как мечта, ведет его через комнату. Сердце Субона бьется не так сильно, когда он смотрит, как отец Ким достает из ящика свой нательный крест. Он открывает его, показывая пустоту внутри. Субон и не подозревал, что в нем есть секретное отделение. Он наблюдает, как отец Ким открывает другой шкафчик и достает коробку с облатками для причастия. Он разламывает их и кладет в краст, перед тем как аккуратно закрыть снова. Субон улыбается, когда смотрит, как отец Ким одевает крест на шею и прячет его под воротником рубашки. Может теперь, когда они на пороге смерти, отец Ким разрешит ему причаститься. – Хорошо, мистер Чхве. Вы готовы? – спрашивает отец Ким, закидывая рюкзак на спину. Нет, Субон не готов. Но он все равно кивает.

✟

– Как этот крест выглядел? – спрашивает Намгю. Субон наклоняет голову. – Как обычный крест, наверное. А что? – Я имею ввиду, ну, из чего он был сделан? Он был серебряным? Насколько большой? Он выглядит очень заинтересованным. Его руки лежат на столе, пальцы слегка подрагивая. Он снова нервничает. Это заставляет нерничать Субона. Он тревожно хмурится, вытягивая большой и указательные пальцы на расстоянии шести сантиметров. – Примерно такой. – И он был серебряным? – настаивает Намгю. – И в центре был крест поменьше? И типа маленькие серебряные линии по бокам? Субон хмурится. – Да? Откуда ты это знаешь? Глаза Намгю расширяются. – Я думаю, что это может быть связь между нашими временными ветками. В моей временной ветке, ты был тем, кто владел этим крестом. На этом этапе такие вещи действительно не должны шокировать. Его реинкарнация почти совершила попытку суицида на том самом же мосту, на котором собирался сделать он. Он в поезде в загробной жизни с реинкарнацией отца Кима. Они едят еду, что магическим образом появилась до них. Субон проснулся абсолютно здоровым, несмотря на то, что ему казалось, что прошло всего мгновение. И все равно – это застает Субона врасплох. – Ты думаешь это что-то значит? – Может быть, – пожимает плечами Намгю. – Извини, если я типа забегаю вперед, но отец Ким умер, держа его в руках? Субон кусает губу на мгновение. – Нет. Так умер я. Намгю улыбается – слегка и нервно. – Это так странно, а? Типа, знать, что мы оба мертвы? Субон кивает с нервной улыбкой на его губах. Это очень странно: говорить с мертвым человеком, несмотря на то, что он выглядит живым. Это жутковато. И действительно грустно. Намгю выглядит таким молодым. Он должно быть того же возраста, что и отец Ким. – Сколько тебе лет? – не может удержаться от вопроса Субон. Намгю удивленно моргает. – Двадцать семь. А что? Субон кивает. – Другая связь с временными ветками, тогда. Полагаю, твоему Таносу было тридцать три, когда он умер. – Ха, – сказал Намгю, откидываясь, – Наверное, я не должен быть удивленным, да? В смысле, ты знаешь, в какой день ты умер? – Когда-то поздним июлем, – говорит Субон. – Я не знаю точный день. – Ты знаешь, в какой день вы с отцом Кимом встретились? Это Субон знал наверняка. – Пятого ноября. Намгю издает недоверчивый смешок. – Черт, тогда ставлю на то, что ты умер двадцать первого июля. Субон наклоняет голову. – Что заставило тебя так решить? – Кажется, наши даты перевернуты, – говорит Намгю с широко раскрытыми глазами. – Ты умер в день, когда мы с Таносом встретились, а я умер в день, когда ты с отцом Ким встретился. Это правда не должно быть таким шокирующим. Честно говоря, ничто после смерти не должно шокировать. Тем не менее, Субон шокирован. – Вот черт. – Ха! Так ты все-таки ругаешься, – говорит Намгю с ухмылкой. Субон закатывает глаза. – Я человек, не так ли? Намгю пожимает плечами с легкой улыбкой на губах. – Может быть. Или, может, мы теперь призраки? Или зомби? В смысле, мы в поезде в Пусан. – Как это связано? – говорит Субон со смешком. – Черт, верно, ты не знаешь о “Поезд в Пусан”. Если я найду тут DVD player, я покажу тебе.        – Найдешь что?        – Я позже объясню, – смеется Намгю, пренебрежительно маша рукой. – Итак, вы начали идти? Что случилось дальше?        Намгю и вправду странный человек. Он говорит вещи, которые Субон не может понять. Но все равно – в нем так много знакомого. Его смех такой похожий. Субон должен был привыкнуть к этому уже, но он не может.        Но, может быть, это потому что он пьян? Он откусывает еду, чтобы протрезветь, перед тем как вернуться к истории.       

✟

Это была долгая дорога из Хуам-дона до Сувона. Сорок километров. Субон никогда не проходил такое расстояние за один день, особенно с тяжелым рюкзаком и футляром для скрипки. Легче идти с другими людьми рядом. Первым, кто присоединился к их группе был Ёнсок. Субон никогда не думал о том, что у него до сих пор остались фанаты, особенно после столь долгого отсутствия в Квинта-Холл, но когда Ёнсок появился рядом с ним, хваля его выступление восьмимесячной давности, Субона наполнила гордость. Так много людей, что приходили в Квинта-Холл были надменными и из высшего класса, а музыка Субона лишь исполняла роль аккомпанемента к их сплетням и изысканного обслуживания ужина. На него было просто приятно поглядывать между глотками дорого вина и заграничных коктейлей. Ёнсок, как оказалось, действительно слушал его игру. – Ваша интерпретация “Chaconne” была так прекрасна, – с радостной улыбкой на лице восхищается Ёнсок. – Это требует техники, но вы выглядели так непринужденно. Как Вам это удается? Опиум. Ёнсоку не обязательно это знать. Субон смущенно улыбается и отвечает: – Годы практики. Он обменивается быстрым взглядом с отцом Кимом, но не видит осуждения в его глазах. Все та же спокойная, безмятежная улыбка, которая появляется на его лице, когда он наблюдает за развитием диалога. Отец Ким никогда не осуждал его. Ни за опиум, ни за мат, ни за ту ночь на мосту, ни за что-либо другое. Субон задается вопросом не осудит ли он наконец его, когда узнает, что Субон чувствует по отношению к нему. Это то, что он никогда не поднимал на исповеди – его интерес к мужчинам. Он никогда не проявлял это, поэтому, он полагает, это не настоящий грех, но теперь, должно быть, стал, правда? Теперь, когда он любит мужчину? Теперь, когда в его снах так часто присутствует красивое лицо отца Кима, а его красивые руки, касаются Субона далеко не в святом смысле?

✟

– Нет, подожди-подожди, – фыркает Намгю. Черт, Субон снова сказал слишком много. Он делает большой глоток воды – сразу, чтобы протрезветь и спрятать то, насколько он краснеет. – Извини. Это неприлично. – Чувак, все отлично. Ты не первый человек в истории, которому снились гейские сны. В смысле, мне снилось куча гейских снов с Таносом. Это, может быть, действительно ад, решает Субон. Намгю может не быть дьяволом, но он точно пытает его также. – Так ты девственник? Это ужасно. Субон краснеет настолько сильно, что ему кажется, что у него жар. Это вполне возможно. Он так смущен, что уверен, что мог заболеть – Извини-извини. Я просто слегка пьяный сейчас. Продолжай. С радостью.

✟

Именно эта мысль – вероятность, что отец Ким может счесть этот грех не подлежащим прощению, – заставляет Субона искать Джинтэ и Мёнджу – брата и сестру, путешествующих в одиночку. Отвлечься от красивых рук отца Кима и неуместных комплиментов Ёнсока. И группа из пяти человек гораздо безопасней, чем группа из двух или трех. Они смогут защитить друг друга. – Так Вы правда священник? – спрашивает Джинтэ, когда они идут вместе по железнодорожным путям с другими беженцами. Отец Ким кивает и поправляет рюкзак на спине, энергично фыркнув. – Да. – Но Вы выглядите слишком юным. Как давно Вы приняли сан? – Я не так уж юн, – говорит отец Ким с натянутым смехом. Субон смотрит на рюкзак, который он несет. Он, должно быть, тяжелый – намного тяжелее, чем его. – Я принял сан, когда мне было двадцать пять. Два года назад. Субон уже знал сколько лет отцу Киму, но его сердце все равно сжимается, когда эта цифра произносится вслух. Двадцать семь. На шесть лет младше Субона. Он такой юный. Кто-то настолько юный не должен носить такую тяжесть – он был просто ребенком, когда мировая война началась. Он едва взрослый, когда новая нависла над горизонтом. Субон не может облегчить тяжесть мира вокруг них, но он, по крайней мере, может облегчить тяжесть на его спине. – Давайте поменяемся, – говорит Субон, спуская лямка с рюкзака с плеч. Отец Ким смотрит на него, приподняв брови от удивления. – Все в порядке. Он не такой тяжелый. Субон улыбается и сталкивает их плечи. – Мы можем меняться каждые пару часов. Мой едва весит. Отцу Киму требуется мгновение, чтобы сдаться. Он смотрит на Субона, прищурившись, и опускает уголки губ, а затем тяжело вздыхает и сбрасывает рюкзак. – Ладно. Но я понесу скрипку. – Конечно нет, – говорит Субон, подняв футляр высоко в воздух. – Мистер Чхве! – вздыхает отец Ким, смеясь и вытягивая руку, чтобы достать его, – Не будьте ребенком. Его смех прекрасен. Намного прекрасней, чем любая музыка, которую играет Субон на своей скрипке. Если он сможет услышать этот смех хотя бы пару раз перед тем, как они умрут, он умрет счастливым. – Это всего лишь уловка, чтобы украсть мою скрипку, – дразнит Субон. – Я не дам Вам сделать это так просто, отец Ким. Отец Ким закатывает глаза, но соглашается. Он все еще улыбается, когда они идут параллельно друг другу. – Вы сыграете что-нибудь сегодня вечером? – взволнованно спрашивает Ёнсок. Это рискованно. Они не должны слишком шуметь. Субон обменивается взглядом с отцом Кимом. – Это было бы славно, – пожимает плечами он. И все с той же улыбкой. – Хорошо, – говорит Субон, улыбаясь в ответ, перед тем как вернуть свой взгляд на Ёнсока. – Я сыграю. Рюкзак тяжелый. Из-за этого у Субона болят плечи, а рубашка липнет к спине от пота. Он жалеет, что сорвался этим утром, потому что он выдохся еще до того, как они прошли половину пути до Сувона. Но он не жалеет, что пошел за отцом Кимом. Даже с трудом переводя дыхание, он не может сдержать улыбку. Через несколько дней они будут в Пусане, далеко от всех этих бомб. Они будут в безопасности. Они будут вместе. Субон клянется рассказать отцу Киму, как только они будут в безопасности. Он знает, что отец Ким не сможет ответить взаимностью, но его груз будет снят с плеч. И может быть отец Ким по-своему тоже полюбит его. Иногда ему правда кажется, будто он его любит. Возможно, просто как священник или наставник, но все равно. Субон более, чем счастлив принять любую любовь, которую ему может предложить отец Ким.

✟

Этой ночью идет дождь. Самодельный брезент, который Джинтэ и Менджи натянули под деревья, едва защищает носки Субона от воды. Его руки трясутся на струнах скрипки, когда он играет “Maybe” от Эллы Фицджеральд. Это прекрасная песня, которую он услышал по радио всего несколько недель назад. Менджи и Джинтэ знают слова. Слышать, как они напевают слабыми голосами, облегчает разум Субона, но не его пальцы. По крайней мере, их голоса отвлекают, когда он неуклюже перебирает струны или слишком резко нажимает смычок. Он задается вопросом помог бы ему опиум, если бы он его принял. Хотя нет смысла зацикливаться на этом, потому что у него все равно его нет. И он бы в любом случае не хотел разочаровывать отца Кима. Он всегда выглядит так гордо, когда Субон появляется на воскресной мессе трезвым. За исключением сегодняшнего утра, он был трезвым месяц. – Вы хорошо себя чувствуете? – шепчет отец Ким, когда они садятся около костра, кушая холодный рис и пэксольги. Субон поднимает взгляд, нахмурившись. – Да. Глаза отца Кима перемещаются на других. Все трое наклонились к огню, тихо переговариваясь, едя и грея руки. Они не слушают их, так что это не становится неожиданностью, когда отец Ким спрашивает: – Как Ваши нервы? Он знает какой Субон. Он был рядом, когда Субон впервые решил бросить шесть месяцев назад. Он видел, как ломка оставляла его тревожным и больным. Он видел это снова четыре месяца назад, когда Субон решил бросить второй раз. Один месяц назад, когда он решил бросить в третий раз. Все эти разы он был рядом, когда у него болел живот, шел холодный пот, была депрессия, паника и галлюцинации. Хоть Субон и испытывал тревожность и легкую дрожь, он уверен, что это скорее связано со взрывом моста Ханган, чем с отсутствием кайфа. Субон похлопывает рукой по колену отца Кима и говорит: – Я чувствую себя хорошо. Обещаю. Он не врет отцу Киму. По крайней мере, обычно. Но это не обычное время. Отец Ким накрывает своей ладонью его. Его серебряное кольцо блестит в лунном свечении. Его пальцы такие красивые. Прошли часы с тех пор, как Субон был под кайфом, так что у него нет оправдания, когда он переворачивает свою руку и переплетает их пальцы. Отец Ким не убирает руку. Он никогда не убирает. Их руки остаются сцепленными, когда отец Ким читает молитву перед сном. Субон уже выучил ее наизусть. Это простая молитва, просьба к Богу простить их грехи и даровать им приятные сноведения. Эти слова сегодня звучат особенно убедительно. Субон крепко держит отца Кима за руку, когда другие укладываются спать. – Вы уверены, что Вы в порядке? – шепчет отец Ки, когда кладет свой рюкзак под голову. Субон ненавидит врать отцу Киму. Но если когда-то и был подходящий момент, то это сейчас. – Да. Обещаю. Отец Ким кусает губу. Субон не должен пялиться. У него нет опиума, циркулирующего в крови, чтобы использовать это как оправдание сейчас. Но он все равно пялится. – Вы все еще дрожите? Вам холодно? Субон чувствует себя виноватым, когда кивает. Ему холодно, но как и всем им. Они все мокрые от дождя. – Идемте сюда, – говорит отец Ким, кладя руку на землю и побуждая Субона устроиться рядом с ним. Субон подчиняется без колебаний. Он должен был колебаться, знает Субон, учитывая секрет, который он скрывает от отца Кима, но он дрожит, ему тревожно, а здесь нет лучшего средства успокоить нервы, кроме отца Кима. – Помогает? – спрашивает отец Ким, успокаивающе водя ладонью по его руке. – Вам теперь теплее? Более чем. Субон все еще трясется, но в его груди тепло. Это помогает ему очистить разум настолько, что он может закрыть глаза и попытаться уснуть. – Да. Спасибо Вам, отец. – Всегда пожалуйста. Спите спокойно, мистер Чхве, – шепчет отец Ким. – Спокойной ночи, отец. Он находит руку отца Кима, когда закрывает глаза. Отец Ким не отталкивает его. Он никогда не отталкивает. Он просто слегка сжимает руку Субона перед тем, как сцепить их руки.

✟

– Ты выглядишь так, будто снова хочешь меня прервать. Намгю смущенно улыбается. – Ладно, извини, но это просто охереть как странно. Ты играл ту же песню, что я пел буквально только что. – Это популярная песня, – говорит Субон, но он должен признать, что это совпадение. Именно пение этой песни помогло ему найти его в поезде. Его голос звучит абсолютно так же, как у отца Кима. – Может быть в твое время, – парирует Намгю, – Но не только это, понимаешь? Я имею в виду, имена разные и личности, но в моей временной ветке мы с Таносом объединились с двумя парнями и девушкой. Это странно видеть так много сходств. У Субона невольно перехватывает дыхание, хотя связи между их временными ветками довольно частая вещь. – Твоя группа выжила в твоей временной линии? Я никак не смог узнать дошли ли Джинтэ, Менджи и Ёнсок до Пусана. Может быть, если твои люди выжили, то мои – тоже. Лицо Намгю краснеет. – Эм, я расскажу тебе об этом позже, ладно? Там все сложновато? Здесь все сложно. Субон кивает и делает паузу в своём рассказе, чтобы съесть что-то еще. Он давно не ел такой сытной еды. Она приятно оседает в его желудке. Еда отрезвляет. Он невольно улыбается. Однако Намгю не улыбается. – Слушай, я просто хочу предупредить тебя, что в моей временной ветке все правда по-другому, ладно? И… ну. Я совсем не похож на отца Кима. Типа, совсем. Субон пожимает плечами. Он уже знает, что они отличаются друг от друга. Они делят одну душу и одно красивое лицо, но их личность проявляется по-разному. – Я серьезно. Я правда другой. Тон его голоса заставляет Субона замереть. Он откладывает палочки для еды. – Все в порядке. Ты сказал, что я тоже отличаюсь от Таноса. Намгю снова выглядит напуганным. У Субона разрывается сердце от этого вида. Даже если это не его отец Ким, это все равно его лицо и видеть это лицо таким напуганным заставляет Субона протянуть руку и утешить его. Ему не стоит, но все равно делает. Тянется через стол к руке Намгю. Отец Ким никогда не отстранялся от его прикосновений. Намгю же отстраняется. – Серьезно, Субон, – тихо говорит Намгю, – Я совсем не такой как отец Ким. Он говорит это как-то угрожающе. Будто чувствует себя виноватым за это. Субон хмурится и говорит: – У вас есть сходства. – Только лицом. Это все. Он выглядит будто вот-вот расплачется. Точно также как он плакал, когда Субон впервые столкнулся с ним в поезде. Субон правда хочет взять его за руку. Но он не будет снова пробовать. Он, может быть, расстроен из-за того, что Субон так явственно дает понять, что он все еще любит отца Кима. Возможно, это заставляет Намгю чувствовать себя некомфортно. Просто потому что Субон любит отца Кима вовсе не значит, что Намгю любит Таноса. Эта мысль не должна разочаровывать Субона. Но почему-то все-таки разочаровывает. – Извини, – говорит Намгю с нервным смешком, – Извини. Я продолжаю перебивать тебя. Расскажешь мне остальное? Что произошло дальше? Субон вздыхает. Может, когда они оба поделятся историями, Намгю будет легче говорить с Субоном открыто. Они научатся это делать, если они собираются провести вечность вдвоем.

✟

– Вам все еще холодно? Субон не может больше этого отрицать. Его трясет. Он чувствует слабость. Дождь продолжает идти, и даже с легким рюкзаком на спине и отцом Кимом. несущим его скрипку, его мускулы болят. Он смущенно кивает. – Давайте сделаем еще один перерыв, – говорит отец Ким, усаживая Субона у подножья дерева. – Вот, выпейте немного воды. – Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает Мёнджи, наклоняясь, чтобы прислонить свою руку к его влажному лбу. – Вы горячий. Это нехорошо. Прошло всего два дня, а Субон уже их тормозит. Он мотает головой и встает. – Я в полном порядке, – говорит он. Он протягивает руку и берет футляр для скрипки из рук отца Кима. – Дайте мне понести его ненадолго. Отец Ким смотрит на него с опаской. – Вы уверены? – Я уверен, – решительно заявляет Субон, прикладывая усилия, чтобы его шаги выглядели устойчивыми, когда он начинает снова идти. Он не оборачивается на остальных. Он уверен, что они смотрят на него с беспокойством. У них нет времени на беспокойство. Им нужно добраться до Пусана. Субон старается не чувствовать себя слишком счастливым, когда отец Ким догоняет его, а его руки обвивают его талию. Это точно не из-за желания прикоснуться. Субон знает, что выглядит так, будто может упасть в любой момент. Это не дает ему улыбнуться. Если его состояние ухудшится, отец Ким не сможет его поддерживать. Ему придется просто оставить Субона. Часть его боится быть брошенным. Его пугает мысль о том, чтобы остаться одному. Но еще сильнее его пугает вероятность, что отец Ким откажется оставить его, когда придет время. Он всегда был слишком самоотверженным. Субон не может смирится с мыслей о том, что он будет причиной, по которой отец Ким никогда не дойдет до Пусана.

✟

До Пхёнтхэка идти долго. Субон не уверен в расстоянии. Он ни в чем не уверен, кроме того, что ему холодно, а его живот так сильно болит, что пальцы то и дело сжимают ручку футляра. Он роняет его в грязь чаще, чем он может сосчитать. Дождь идет дольше, чем он может сосчитать. – Пожалуйста, позволь мне нести его, – просит отец Ким, протягивая руку к футляру. Он не дает Субону особого выбора, легко выхватывая футляр из его слабых рук. Субон чувствует, как его щеки горят, пока он, спотыкаясь, пробирается позади остальных. Прошло только три дня, а он уже задерживает группу. При таком раскладе, они доберутся до Пусана через недели. – Вы все должны просто идти вперед, – выдохнул Субон, когда им пришлось сделать двенадцатую остановку за день. Другие беженцы к этому моменту сильно опережают их, даже больные и старики. Субону стыдно за себя. Он был чист целый месяц. Он все разрушил за одно утро. Ломка еще никогда не ощущалась так остро. Возможно, это из-за напряжения от ходьбы. Ёнсок приседает рядом с ним. – Нет. Мы не оставим Вас, мистер Чхве. Субон мало, что может сделать, когда Джинтэ и Менджа присоединяются к Ёнсоку на земле, бросая тревожные взгляды в сторону Субона. – Отдыхайте сколько Вам нужно, – говорит Джинтэ. – Мы окажемся там, когда окажемся. Он говорит это слишком повседневно. Время – самое главное сейчас. Кто знает, что ждет их в Пусане, если они не поспешат? Кто знает успеют ли они вообще, если не догонят остальных беженцев? Солдаты со всех сторон могут окружить их, расстрелять или сотворить нечто невообразимое, если на их стороне не будет безопасности толпы. В их группе девушка. Субон не может вынести мысли, что с ней будет, если ее похитят солдаты врагов. Это заставляет его сердце болезненно биться в груди. Именно из-за этой причины Субон сдерживает тошноту и встает. – Я в порядке, – решительно говорит он. – Пойдемте. Менджа, Джинтэ и Ёнсок выглядят неуверенными, но не возражают. Они знают насколько важно им поторопиться. Они могут не озвучивать это, но Субон знает, что они знают это настолько же хорошо, как и сам Субон. Отец Ким знает это тоже, даже если он это не говорит. Субон пытается не сжиматься от чувства вины, когда отец Ким хватает его локоть после того, как он споткнулся на неровном участке грунтовой тропы. Его рука ложится на талию Субона крепко и удерживающе. Субон тянется к прикосновению. – Выпейте немного воды, мистер Чхве, – говорит отец Ким, предлагая свою флягу. Субон принимает ее с рвением. Он пьет гораздо больше, чем ему положено, но постоянный дождь поддерживает их запасы воды от истощения. Это преимущество и весьма приятное: из-за дождя дурумага Субона стала мокрой и холодной. Он трясется. Он видит, что отец Ким тоже. Субон наклоняется еще сильнее к отцу Киму, когда возвращает флягу. Отец Ким никогда его не отталкивает. Как и всегда, он располагает к контакту, побуждая Субона цепляться рукой за его плечо. Отец Ким моложе, худее и ниже. Это так жалко, уверен Субон, цеплять его вот так. Отец Ким ни разу не заставлял его чувствовать себя жалким за необходимость в такой большой поддержке. Субон надеется, что эта ломка пройдет быстро. Он хочет добраться до Пусана как можно быстрее. Когда он будет там, он попросит отца Кима дать ему совершить свое первое причастие. Когда он наконец сможет отпустить грехи, он исповедуется отцу Киму в любви. Отец Ким не будет зол, он уверен. Он не станет осуждать его. Он уверен, что он будет прощен за это, как было с каждым грехом Субона, в котором он исповедовался. Маленькая часть его все еще цепляется за надежду, что возможно, отец Ким любит его в ответ. Он никогда не отстраняется от его прикосновений. Может быть, за этим есть причина, помимо обычной жалости. Субон чувствует себя слишком плохо, чтобы рассуждать об этом так глубоко.

✟

Дорога до Чхонана проще. Фермерские земли ровные, а дождь уже прекратился. Несмотря на это, Субон чувствует слабость, измученость и такой холод, словно его кости положили на лед. Каждый раз, когда он кашляет, это отдает острой болью в легких. Он весь горит в лихорадке. Они должно быть уже в провинции Чхунчхон. Они покинули Сеул пять дней назад. Другие беженцы опережают их минимум на два дня, если не больше. Отец Ким и другие умрут, если они продолжат так останавливаться. Субон чувствует невыносимую вину, когда он снова их останавливает, чтобы сделать перерыв в следующем рисовом поле. Кашель заставляет его чувствовать, что он вот-вот упадет, и лучше несколько минут посидеть в грязи. чем потерять сознание на час. Что он вчера едва не совершил. Он отказывается поступать так сегодня. Он отказывается стать причиной, по которой умрут четыре невинных человека. – Я пойду туда, – говорит он, указывая на фермерский дом в нескольких километрах от них. – Вы должны идти без меня. – Мистер Чхве, – резко говори Джинтэ, сжимая его руку. – Мы уже сказали Вам, что мы не поступим так. Субон проводит дрожащими руками по волосам. Они влажные от пота и прилипли ко лбу. – Вы должны. Иначе мы все умрем. – Мы не позволим Вам умереть, – парирует Джинтэ. Субон улыбается ему. – Я уже умираю. Это правда, знает Субон. Это не нормальная ломка. С ним что-то серьезно не так. Что именно он пока не знает, но он знает, что это будет летально, если он продолжит так нагружать свой организм. Ему нужен отдых. Отдых означает смерть. Субон в любом случае умрет. Остальные не должны пострадать от той же участи только потому, что привязали себя к нему. – Не говорите так, – настаивает Ёнсок, садясь рядом с ним. – Вы не умираете. Субон улыбается ему. – Ты знаешь то же самое, что я, Ёнсок. Я не могу продолжать идти вот так. – Тогда мы все передохнем в том доме фермера, – говорит отец Ким. Субон мало, что может поделать с этим. Он пытается сопротивляться, пытается подтолкнуть их, чтобы они продолжали идти, но он слаб и чувствует, как скользит. Ему нужно поспать. Он едва может держать глаза открытыми. Все, что он может – это позволить отцу Киму и Ёнсоку взять его под руки и помочь ему дойти до фермерского дома. – Если мне не станет лучше завтра, вы должны уйти без меня, – говорит Субон Менджэ, пока другие разжигают огонь. Она, по крайней мере, должна понять. Она в большем риски, чем кто-либо другой, если их поймают солдаты. Она знает это. Субону остается надеяться, что она готова быть практичной. Менджэ задерживает на нем долгий, кроткий взгляд. Спустя долгое время она все-таки кивает – коротко и неуверенно, но все же это кивок. – Пообещай мне, – настаивает Субон. Он хватает ее руку, сжимая. Она опускает взгляд на их переплетенные руки. – Я обещаю, – тихо говорит она. Это большое облегчение. Субон наконец закрывает глаза и засыпает.

✟

Субон слишком слаб, чтобы спорить. – Вы должны идти, – говорит он. Его голос выходит слишком тяжелым и невнятным. Он просто хочет снова заснуть. Ёнсок, Джинтэ и отец Ким удерживают его от этого. – Мы не уйдем без Вас, – резко говорит Джинтэ. Субон может услышать смех солдат. Он может услышать это, несмотря на пульсирующую кровь в его голове, значит, они где-то рядом. Он слепо тянется в темноте к рубашке Джинтэ. – Уходите сейчас же, – шипит он. – Нет! Это так раздражает. Они умрут. Им следовало уйти сегодняшним утром. Субон должен был сделать все возможное, чтобы собраться с силами и заставить их уйти. Теперь, когда стемнело, а они минимум на три дня отстают от других беженцев, солдаты на подходе. – Нам действительно надо идти, – нерешительно говорит Менджа. – Они почти здесь. Слава Богу. Наконец-то голос разума. Субон улыбается и говорит: – Я обещаю, я буду в порядке. Я найду вас в Пусане. Это конечно же, ложь. Субон умрет в этом фермерском доме. Но даже если ложь – это грех, он должен заставить их уйти. Даже если солдаты говорят на корейском, они могут быть с Севера. Даже если они солдаты Южной Кореи, у них могут быть плохие намерения. Менджа должна быть далеко отсюда до того, как они найдут этот дом. Их голоса становятся ближе. Субон чувствует, как его охватывает паника – острая и мучительная. Он чувствует, как его вот-вот вырвет. Его тошнит уже несколько дней. Его тошнит от всего – даже от воды, когда они добрались до фермерского дома прошлой ночью. Если он не спит, его тошнит. Даже во сне, он дрожит. Иногда он кашляет, и обнаруживает в мокроте капли крови. Он скоро умрет. Он не позволит другим умереть с ним. – Идите, – прошипел он, – Сейчас же. Раздается особенно хриплый смех. Они уже близко. Джинтэ спрашивает дрожащим от паники голосом: – Мы можем его понести? – Не надо, – молит Субон. – Вам нужно уйти прямо сейчас. – Мы будем слишком медленны, если понесем его, – тихо говорит Ёнсок. Он звучит напуганным. Конечно, он напуган. Они без понятия, что эти солдаты сделают, когда найдут их. Они должны уйти прямо сейчас. Субон всхлипывает. Это жалко - взрослый мужчина плачет. Но он вымотан, болен и в отчаянии. – Пожалуйста, – просит он. Раздается приглушенный шёпот над ним. Он плачет слишком сильно, чтобы услышать их. Он просто молится Богу, чтобы они наконец ушли. Он уверен, Бог его услышит. Он стал довольно хорош в молитвах за последние семь месяцев, даже если он до сих пор не уверен, верит ли он в сущность, которой посылает их. – Я останусь с ним, – говорит отец Ким. – Остальные из вас, идите. Блять. Субон ищет его в темноте, отчаянно сжимая его руку. – Вы должны пойти с ними. – Нет, – говорит отец Ким. В его тоне есть решимость, которая заставляет Субона колебаться. Он звучит так твердо, только когда он за кафедрой, читая Писание своим красивым, властным голосом. Божьи слова, он говорит так твердо. Свои собственные он всегда говорит так мягко. Другие должны быть тоже услышали эту решимость. Субон выдыхает от облегчения, когда Джинтэ, Ёнсок и Менджа спешат накинуть сумки на свои плечи и встать. – Мы скоро увидимся, – говорит Ёнсок перед тем, как они выскальзывают из фермерского дома в темную ночь. Нет, не увидимся. Субон все равно повторяет их слова. – Следуй за ними, – говорит он, его голос низкий и затуманенный. Он вот-вот снова отключится, понимает он. Он лишь надеется, что когда он проснется, отца Кима уже не будет.

✟

Субон не уверен, что за день, когда он просыпается. Во рту сухо. Голова болит. Но он не трясется, а чувствует себя до странного в порядке. Он не чувствует, будто он умирает. Он чувствует легкость – парящую, туманную, словно он во сне. Словно он под кайфом. Может быть, он мертв. Лицо, встречающее его после смертью – принадлежит отцу Киму. Он красивый, как во сне. Солнечные лучи отражаются на его лице, освещая его веснушки и заставляя темные глаза блестеть за очками. Субон лучезарно улыбается. – Отец Ким. Отец Ким улыбается и гладит рукой его волосы. Субон закрывает глаза на мгновение, напевая от этого успокаивающего прикосновения. Он чувствует себя абсолютно прекрасно. Он чувствует себя умиротворенно. Возможно, несмотря на то, что он не крещен, он попал в рай. – Доброе утро, мистер Чхве. Как Вы себя чувствуете? – Хорошо, – мечтательно говорит Субон. Он облегченно смеется. – Это рай? – Нет, это Чхонан, – говорит отец Ким, тоже смеясь. – Насколько я понимаю, морфий помогает? Субон морщится от недоумения. Так он не мертв. Пока что, по крайней мере. – Где вы достали морфий? Отец Ким гладит Субона по лицу и говорит. – Я обменял кое-что на него с теми солдатами. Черт, солдаты. Субон почти забыл. Он тянется к руке отца Кима и сжимает ее. – Они вас не ранили? – Совсем нет, – уверяет его отец Ким, – Они были очень рады узнать, что я священник. Некоторые из них были христианами. Субон выдыхает от облегчения. – Что вы обменяли? – Мое кольцо, – говорит отец Ким. Субон хмурится, пробегая пальцем по костяшкам отца Кима. Его кольцо исчезло. – Зачем вы это сделали? – Вам нужно было лекарство. – Почему Вы не отдали им мою скрипку? – спросил Субон со стоном. Он чувствует себя таким виноватым. Его скрипка все равно ничего не дает, кроме тяжести все это время. Отец Ким пожимает плечами и отвечает ему яркой, красивой улыбкой. – Нам все еще нужна музыка, не так ли? Особенно сейчас, когда нас всего двое. Блять, остальные. Субон молится Богу, чтобы Джинтэ, Ёнсок и Менджа были в порядке. – Остальные справились? – Я убежден в этом, – сказал отец Ким. – Мы поищем их в Пусане, хорошо? Я уверен, они в порядке. Они есть друг у друга. – Ваше кольцо… – стонет Субон. Отец Ким смеется и снова гладит его по волосам. – Не беспокойтесь о моем кольце. Все, что меня сейчас заботит, чтобы Вам стало лучше. Это, невольно думает про себя Субон, то, почему он так сильно любит отца Кима. Он такой бескорыстный. Он идеальный. Субон не заслуживает взаимности, но осознание того, что отец Ким заботиться о нем настолько, чтобы пожертвовать то, что он глубоко ценит, наполняет Субона легкостью и счастьем. Субону надо доставить отца Кима в Пусан как можно скорее. Ему необходимо убедиться, что он выживет. Тогда, он достанет ему новое кольцо. Субон купит ему его, решает он. Может быть, он даже накопит деньги благодаря публичным выступления со скрипкой. – Какую песню Вы играли раньше? – спрашивает отец Ким, когда они начинают идти. – Ту, которую вместе пели Джинтэ и Менджа. Субон улыбается, поправляя рюкзак на спине. Он все еще тяжелый, но груз не давит на него как раньше. Он чувствует себя почти здоровым. Это огромное облегчение. – “Maybe” Эллы Фицджеральд, – говорит он. – Это новая песня. – А. Вот, должно быть, почему я не знаком с ней, – отвечает Намгю. – Ты можешь спеть ее для меня? – С радостью, – Субон прочищает горло и начинает петь.

✟

– Что не так? Намгю не отвечает. Он встает на нетвердых ногах, резко мотает головой, и, спотыкаясь, выходит из вагоны-ресторана. Что такого сказал Субон? Что-то, что напомнило Намгю о его собственной смерти? Субон чувствует глубокое болезненное чувство вины, растекающееся у него в груди от этой мысли. Намгю сказал, что они с отцом Кимом ничем не похожи – может, в этой временной линии, он тот, кто заболел, а не Танос. Может, это пробудило в нем слишком много воспоминаний. Он пел “Maybe” до этого, как Субон нашел его. Может, его Танос пел ему эту песню тоже, когда он умирал. – Намгю, – кричит Субон, следуя за ним в спальный вагон. – Что-то не так? Намгю вбегает в одну из спален и закрывает за собой дверь. Субон вздыхает и проводит рукой по волосам. Возможно, рассказывать друг другу истории о собственных смертях так рано, чтобы узнать друг друга, оказалось слишком для него. Субон все еще ничего не знает о временной ветке Намгю. Множество того, что он сказал, могло оживить плохие воспоминая. Едва ли воспоминания – все это ощущается для Субона, как будто это произошло вчера. Должно быть, это ощущается так же для Намгю. – Извини, – говорит Субон в дверь. Он слышит прерывистое, отчаянное дыхание на той стороне. – Намгю? – Пожалуйста, просто уйди, – говорит Намгю прерывистым, сдавленным голосом. Это нехорошо. Всего один день в загробной жизни, а Субон уже разрушил все между собой и своим спутником. Он даже не уверен, что именно он сказал неправильно. Если он собираются провести вместе вечность, им надо поговорить. Они не могут позволить этому, чем бы это не было, просто продолжаться. – Можно я войду? – спрашивает Субон. – Нет. Черт, Субон не должен просто открыть дверь, правда? Он должен уважать личное пространство Намгю. Они практически незнакомцы. Не совсем так – как-то, каким-то образом, их души переплетены. Они провели друг с другом, по крайней мере, две временные линии. Они не незнакомцы. Родственные души? Субон не должен использовать это слово, но оно все равно пришло к нему в голову. Именно оно заставляет его открыть дверь, даже если это разозлит Намгю. Однако то, что он видит, когда входит в спальню, вовсе не злое лицо Намгю. Он снова выглядит напуганным. Всего за пару часов их знакомства, он выглядел напуганным слишком много раз. – Эй, – тихо говорит Субон, садясь на кровать и поглаживая дрожащую руку Намгю. – Что не так? Намгю вздыхает и резко трет покрасневшие глаза. – Ты сказал мое имя. Субон в недоумении хмурится. – Разве это не нормально? Ты хочешь, чтобы я начал звать тебя по-другому? – Нет, – говорит Намгю, треся головой. – Я имею в виду, в твоей истории. Ты назвал отца Кима моим именем. Черт, Субон так сделал? Он даже не заметил. Справедливости ради, у них одинаковые имена. Все равно, он говорит: – Извини. Я буду осторожней со словами. – Я не такой как он, – говорит Намгю, его лицо краснеет и он морщится. Субон кивает. – Я знаю. Все в порядке. – И не такой как ты. – Это тоже в порядке. Намгю садится. Его волосы опадают и путаются возле лица. В этот раз, Субон не сопротивляется желанию заправить их обратно. Намгю выглядит слишком опечаленным, чтобы его не трогать. Конечно, он не отец Ким, но он такой же человек в горе. И он точно не против контакта в этот раз, потому что он судорожно вздыхает и тянется к прикосновению. – Это так чертовски расстраивает меня, что ты не Танос, – говорит Намгю с дрожащим смешком. Субон точно может это понять. Это также расстраивает его, что Намгю не отец Ким. Но им нужно принять, что они разные люди – теперь, когда они здесь, в загробной жизни, им не стоит зацикливаться на своих прошлых жизнях. – Танос был плохим человеком, – тихо говорит Намгю, – Типа.. реально плохим. И я был таким же… Я имею в виду, блять, я плохой человек. Мне надо, чтобы ты это понял, хорошо? Я правда очень плохой человек. Насколько он может быть плохим? Точно не хуже Субона. Субон наркоман, лжец, предатель и извращенец. Он влюбился в священника, бога ради. Он фантазировал о непристойный вещах с человеком, который принял обет безбрачия. Он сам занимался сексом до свадьбы с множеством женщин просто ради внимания, а не ради любви. Это, пожалуй, худшее, что может быть. – Все в порядке. Знаешь, я тоже не очень хороший человек. Эти слова не принесли облегчение Намгю. Наоборот, он выглядит еще более расстроенным. – Ты не понимаешь. Вещи, которые я делал… блять. Я сделал кучу херни, ладно? Типа отвратительной херни. Субон не уверен, что понимает, что именно имеет в виду Нам Гю. Но сейчас не лучшее время спрашивать. – Хочешь взять на время перерыв в рассказе наших историй? Намгю выдыхает от облегчения. – Это будет нормально? Субон улыбается. Немного натянуто, но он все равно улыбается. – Конечно. – Я думаю, я пойду спать, если ты не против. Часть Субона хочет спросить его, не хочет ли он спать один. Но это не отец Ким. Они не спят рядом с друг другом. Субон кивает и последний раз похлопывает Намгю по руке. – Хорошо. Спи спокойно, Намгю. Намгю неуверенно улыбается. – Ты тоже, Субон. Субон задерживается в дверях на секунду, наблюдая. С дурумагой, покрывающей его татуированные руки, он выглядит точно также как отец Ким. Длиннее волосы, но то же лицо. Веснушки разбросаны по тем же щекам. Субону надо перестать думать об этом. Они не один и тот же человек. Он уходит из спальни, чтобы найти себе спальню на ночь. Спать одному странно. Но, быть может, это потому что он засыпает в загробной жизни.

✟

Субон чувствует себя странно. Он чувствует себя под кайфом, но не так, как обычно. Опиум оставляет ощущение отстраненности и легкости. Он словно в тумане, будто во сне. Прямо сейчас он наэлектризован. Словно каждый нерв в его теле стал гиперчувствительным. Это эйфория. Чтобы он не принял, это несравненно лучше опиума. Это заставляет его танцевать. Странно. Субон не танцует. Он точно не танцует так, как танцует прямо сейчас. Его тело неконтролируемо, когда он пробирается сквозь толпу и находит бедра человека в обтягивающей темной футболкой и джинсах на низкой посадке. Рубашка задралась, обнажая полоску молочной кожи. Субон двигается на автопилоте, будто он пассажир своего собственного мозга, когда он тянется и хватает человека за талию. Он совершенно не контролирует свои движения. Он пытается остановить себя, когда он толкает свои бедра вперед, но не может. Тогда он осознает, что его руки не его – они не могут быть его. Руки, блуждающие по коже этого человека, забирающиеся под его футболку и щупающие живот, покрыты татуировками, которых у Субона нет. Ногти на пальцах окрашены в яркие цвета. Субон никогда в жизни не красил свои ногти. А, это все, должно быть, ему снится. Он расслабляется, когда осознает это. Под кайфом хорошо, так что он разрешает себе не слишком напрягаться, когда тело, в котором он заключен, начинает двигать бедрами. Это еще лучше. Он чувствует, как тело напрягается от трения. Это далеко не первый раз, когда Субон возбуждается во сне. Он никогда не был в странном, темном здании, наполненным танцующими людьми и со странно играющей музыкой, но это нормально. Он в загробной жизни теперь. Это естественно, что его сны будут странными. Но он застигнут врасплох, когда человек оборачивается. Это отец Ким, темные глаза блестят, словно глянец, а губы приподняты в улыбке. Его веснушестые щеки пылают румянцем. Он такой же красивый, как и всегда. – Как дела, красотка? Ты часто здесь бываешь? Странно. Это был голос Субона, только что сорвавшийся с губ. Он слишком поглощен видом отца Кима и собственным голосом, чтобы попытаться остановить, когда его руки тянутся к заднице отца Кима. Не то, чтобы он мог это остановить, если бы постарался. Он не тот, кто сказал эти слова. Это не его руки. Он может только смотреть, испытывая странную смесь вины и возбуждения, пока притягивает отца Кима к себе и качает их бедрами в такт пульсирующей, прерывистой музыке. Отец Ким улыбается и говорит: – Да, чел. Я работаю здесь. Я здесь каждую ночь. – Тогда, это только что стал мой новый любимый клуб. Тело, в котором он находится, наклоняется вперед и приближает губы к губам отца Кима. Сердце Субона болезненно бьется в груди. Он никогда не целовал отца Кима до этого. Он мечтал об этом много раз, так что он не должен быть так шокирован, когда это происходит в этом сне, но это ощущается слишком реально. Его губы мягкие и теплые. Его дыхание сладкое и фруктовое. Его язык кажется влажным и горячим, когда он проникает в чужой рот. Его собственный язык ощущается настоящим, когда он проникает внутрь, облизывая зубы отца Кима. Его руки кажутся такими твёрдыми и реальными, когда он они обнимают плечи Субона. Они ощущаются такими знакомыми. Субон чувствует как его собственные руки тянутся вверх и зарываются в волосы отца Кима. Пот кажется пугающе реальным. Тогда Субон осознает, что волосы отца Кима другие. Эти намного длинее. Эти спутались в пальцах Субона, ниспадая длинными волнами ниже костяшки. Это не отец Ким. Это Намгю. Но это одно и тоже, не так ли? У них абсолютно одинаковое лицо. Они делят одну душу. Они один и тот же человек. Это сбивает с толку. Это возбуждает. Намгю сексуальный. Сексуальный настолько, насколько отец Ким был только в снах Субона. Он выглядел таким сексуальным вчера, когда полуголый сидел на талии Субона. Тело Субона разворачивает Намгю. Оно прижимает бедра Намгю ближе, в то время когда толкает вперед. У этого тела... у Субона стоит. От кайфа это ощущается несравненно сильнее обычного. У Субона закипает кровь. Ему хочется разорвать одежду Намгю и заняться с ним сексом прямо здесь, посреди этой толпы. Господи боже. Даже во сне, Субон не должен даже думать о чем-то столь пошлом. Ни о Намгю, ни об отце Киме, ни о ком-то либо другом. Это так неправильно. Но не может остановиться. Он двигается более целеустремленно, чувствуя, как его эрекция упирается в задницу Намгю. Он хочет извиниться. Его голос не позволяет ему. Сон меняется – очень гладко, но все равно заметно. Они все еще в этой заполненной комнате, все так же темно, но теперь по-другому. Намгю больше не одет обтягивающую темную футболку. На нем майка, такая же обтягивающая, но в этот раз белая. На его открытых ключицах блестят капельки пота, отражающие свет. Влажные волосы прилипли к лицу. Щеки красные, отчего веснушки стали еще заметнее. Он, как прежде, улыбается, танцуя с Субоном, а его руки свободно обнимают его за плечи. Субон невольно думает, что он слегка выглядит как ангел, сияя под светом ламп и одетый в белое. Отец Ким был ангелом. Они один человек, так что Намгю тоже должен быть ангелом. На этот раз песня звучит по-другому. Субон не знает ее. Он никогда не слышал чего-то подобного до этого, но его тело должно быть знакомо с ней, потому что он поет слова прямо в ухо Намгю, пока обхватывает его задницу и прижимает их бедра друг к другу. Это пошлая песня. Он повторяет дни недели и говорит “Night after night, I’ll be fucking you right”. Прямо в ухо Намгю. То, как его горячее и влажное дыхание отскакивает от губ, кажется поразительно реальным. Он правда хочет извинится. Это грязно. Он не должен говорить что-то настолько извращенное такому идеальному, красивому ангелу. Но он не может извинится, потому что его тело не позволяет ему. Оно слишком занято тем, что ищет пах Намгю и трется им о свой. Намгю наклоняется, чтобы взять Субона через штаны и спрашивает: – В этот раз у тебя? “В этот раз”. Намек на это, в сочетании с рукой Намгю на его члене, заставляет Субона одновременно трястись от чувства вины и издать глубокий стон. Он не может понять стонет ли он сам или это тело, которое он занимает. Это преследует. Это сексуально. Это много всего, и в голове Субона абсолютный бардак, когда он пытается все это осмыслить.

✟

Субон просыпается весь в поту и с влажным пятном на штанах. – Блять, – стонет он, ударяясь головой о подушку. Это точно усложнит все еще сильнее, чем было до. Сон преследует Субона, когда он лежит на кровати, пытаясь набраться смелость снова встретится с Намгю. Он должен встретиться с ним. В загробной жизни только они есть друг у друга. Пытаться избегать его будет плохой услугой для них обоих. Но все равно, мысль о том, что он увидит темные глаза и красивые веснушки и его сексуальное тело после такого сна, заставляет сердце Субона колотится в груди. Что если Субон снова не будет носить штаны? О боже. Что если Намгю снова будет раздет до боксеров? Субон отмахивается от этой мысли в голове. Он тридцатитрех летний мужчина. Он слишком взрослый, чтобы испытывать несвоевременные телесные реакции на красивых мужчин. И, несмотря на предположения Намгю, он не девственник. У него даже не было практики, но он вполне способен контролировать себя, если Намгю решил ходить только в нижнем белье сегодня. Несмотря на это, Субон все равно принял долгий, холодный душ. Он глубоко дышит, выбрасывая все мысли из головы. Только когда его начинает знобить и мысли наконец-то подавляются, он выходит из душа, надевая точно такую же одежду, в которой спал и выходит из спальни в поисках Намгю. Это долгий поезд. Он вполне может быть бесконечным. Впрочем, найти Намгю не составило большого труда. Он сидит в вагоне-баре, сгорбившись над стойкой, с бутылкой “Хеннесси” в руке. Переживания о сне быстро сменяются волнением о самочувствие Намгю. Субон садится рядом с ним и протягивает руку, пока тот не отдает ему бутылочку. Судя по количеству выпитой жидкости, он уже давно не спит. Он не может не обратить внимание во что сегодня одет Намгю. В этот раз он, к счастью, в штанах, но в странном наряде. Ярко-зеленая и с номером на спине куртка. Должно быть, он умер в этом наряде, если одежда, что появляется в их комоде, чем-то похожа на одежду Субона. Это настораживает. Это напоминает Субон о одежде, в которой ходят заключенные. День только начался. Очевидно, Намгю все еще чувствует себя ужасно, раз он сгорбленный напивается с утра пораньше. Сейчас не время спрашивать про одежду. – Доброе утро, – говорит Субон. – Агх, – стонет Намгю в ответ. Субон обеспокоенно хмурится и похлопывает Намгю по спине. – Как ты сегодня себя чувствуешь? – Как дерьмо. – Ну-ну, – со вздохом говорит Субон, нежно поглаживая Намгю по спине. – Хочешь поговорить об этом? – Чел, у меня похмелье и мы в зомбе-поезде в аду. О чем ты хочешь поговорить? Как ни странно, слышать такие шутки приносит облегчение. Сердце Субона бьется легче. – Ты правда думаешь, что мы в аду? Намгю пожимает плечами и дарит Субону томную улыбку. Его щеки розовые от алкоголя. Розовые, как в том сне. Субон старается не смотреть на них слишком пристально. – Не-а. Быть не может, что ты был отправлен в ад, мистер Идеальный Католический Девственник. Я думаю мы, типа, в каком-то нейтральном загробье. Каким-то образом, это развеивает переживания Субона. Конечно, они не в аду. Даже если Намгю настаивает на том, что он не хороший человек, никакая версия души отца Кима ни за что бы не оказалась в аду. Отец Ким был слишком идеальный для такой судьбы. Ему с самого начала было суждено стать ангелом. Субон не в аду. Он не наказан за простые неприличные сны. Конечно, он наслаждался сном прошлой ночью, возможно, слишком сильно, но в реальности он бы не стал прикасаться так к Намгю или петь ему эти грубые слова. К тому же, Намгю признался, что ему тоже снятся подобные сны. Еще вчера, он сказал, что ему снилось множество неприличных снов о реинкарнации Субона. Скорее всего это не настолько плохо, что Субону снится подобное сейчас. Он видел Намгю полуголого вчера. По крайней мере, сегодня он полностью одет. Субон в порядке. Сны в порядке. Он отключает свои тревоги и вместо этого сосредотачивается на глупом имени, которое ему дал Намгю. – Ты забавный. Улыбка Намгю становится шире. – Ты так думаешь? – Да. У тебя интересное чувство юмора. Намгю фыркает от смеха. – Спасибо, наверное. – Я говорил тебе, я не настолько уж религиозный, – беззаботно говорит Субон. – И я не девственник. Намгю выпрямляется и преувеличенно ахает. – Только не говори мне, что ты вступал в добрачную связь! Разве это не гигантское “нет-нет”? – Он замирает на мгновение, перед тем как ахнуть громче. – Подожди, черт, ты был женат? Субон смеется и качает головой. – Нет, у меня просто были отношения с несколькими девушками в музыкальном училище. – Отношения, – фыркает Намгю, – Я думал, ты сказал, что ты гей. – Да, – говорит Субон, пожимая плечами. – Я просто не осознавал этого, пока не встретил отца Кима. Намгю прищуривает глаза на мгновение перед тем как улыбнутся. – Ты точно такой же как Танос, а? Не могу поверить, я… или, точнее, моя душа или типа того превратила вас обоих в гея. Субон старается не краснеть слишком сильно. Взгляд Намгю скользит по красному лицу Субона. Он удовлетворенно кивает. – О да. Я горячая штучка, не правда ли? Теперь он выглядит гораздо спокойнее. Его улыбка широкая и искренняя. От нее веснушки растягиваются по щекам. Субон быстро отводит взгляд от них и встает. – Давай тебя немного просушим, а? Еще слишком рановато для пьянства. – Агх, я сделал всего два глотка. Из бутылки сделано намного больше чем два глотка. И судя по тому, как говорит Намгю, он явно не в трезвом состоянии. Просто потому что они мертвы, вовсе не означает, что они должны напиваться до смерти. Субон вздыхает и берет Намгю за руку. – Ну же, Намгю. Пора завтракать. Намгю закатывает глаза, но подается. – Думаю, я все же немного голоден. Это хорошо, потому что когда они приходят в вагон-ресторан, там их ждет полноценный обед. Похоже это мгновенно поднимает настроение Намгю. Его улыбка яркая и непринужденная, когда он падает на кресло и начинает накладывать еду в тарелку. – Я растолстею, если загробная жизнь продолжит так нас кормить, – говорит Намгю, все еще сияя. Субон улыбается в ответ. – Хорошо. Ты одна кожа да кости. Намгю отвечает ему игривым взглядом. – Ну и что. Ты тоже худощавый. Это приятно. Они улыбаются. Они шутят. Эта атмосфера намного лучше, чем то, как у них было вчера. Еда и компания сдерживают Субона от мыслей о сне. Они едят в приятной тишине. Спустя время, Намгю наклоняется к столу и говорит: – Ладно, в тот момент истории ты под морфием, ощущаешь себя хорошо и поешь слащавые любовные песни своему парню-священнику. Что произошло дальше? Субон не может не засмеяться. Намгю должно быть правда изрядно навеселе. – Я умер. Намгю краснеет. – Ну, да. Я понял. Но все же. Ты рассказывал мне всю историю. Что произошло дальше в этой истории? Это и правда помогает - думать об этом, как об истории. Она все еще свежа в памяти Субона, но он полагает, что это произошло действительно семьдесят четыре года назад. Он пьет воду и продолжает с того месте, где остановился.

✟

Субон чувствует себя прекрасно к тому времени, как они добрались до Северного Чхунчхона. Отец Ким дает ему морфий три последних дня, и хотя Субон все еще трясется и кашляет во время ходьбы, он просыпается каждое утро энергично. Они также двигаются медленно. Отец Ким настаивает на частых перерывах. Субон вовсе не против. Он уверен, что они дойдут до Пусана. Он уверен, что он заменит перстень священника отца Кима. Когда они находят заброшенный дом, где можно устроится на ночь, в шкафах оказывается нги, полные кимчи и риса. Они готовят еду прямо у очага – в этот раз в тепле. С наполненным животом еды и уверенностью, что они выживут, Субон чувствует себя хорошо. Он чувствует себя настолько хорошо, что, достал скрипку, когда они закончили ужинать. – Чтобы Вы хотели, чтобы я сыграл? – спрашивает Субон, поправляя струны на скрипке. Отец Ким улыбается – широко и радостно, когда он спрашивает: – Можете снова сыграть эту песню “Maybe”? Мне она очень нравится. Субон улыбается в ответ. – Только если Вы поможете мне с текстом. Субон постоянно слышал, как отец Ким пел во время мессы. Гимпы, молитвы. Его голос глубокий и успокаивающий, когда он поет на латинском. Слышать, как он поет любовную песню на английском, абсолютно другое. Впервые, Субон не противится тому, что он свободен на языке врага. Он просто чувствует себя легко и счастливо, слушая, как отец Ким поет о судьбе, рае и поиске своей любви. Он не чувствует себя виноватым, когда он прижимает голову отца Кима к своей груди, когда они ложатся спать в ту ночь. Несмотря на то, что дождь прекратился, здесь все еще холодно ночью. Отцу Киму не пристало дрожать во сне. Отец Ким не отталкивает его. Он никогда его не отталкивает.

✟

– Что заставило Вас стать священником? Они идут в хорошем темпе, приближаясь к Северному Кёнсану. Скоро они пересекут горы, но Субон не слишком переживает. Он чувствует, большую часть времени, себя хорошо. Им надо перестать так часто останавливаться, когда у него начинается очередной приступ кашля, но отец Ким не выглядит слишком обеспокоенным, так что Субон тоже. Они скоро будут в Пусане. Тогда он сможет увидеться с доктором. Тогда он сможет купить новое кольцо отцу Киму. Отец Ким улыбается Субону. – Много причин, думаю. – Например? – спрашивает Субон. В глазах отца Кима читается отстранённость, когда он говорит: – Я всегда знал, что буду священником. Даже когда я был ребенком, на самом деле. – Вы росли в церкви? – Так и было, – говорит отец Ким, – Моя мать водила меня в церковь каждую субботу. Я прислуживал в алтаре, так что я практически вырос в церкви. Субон, по правде говоря, не рос в религии. В большинстве конфуцизме, но не то, чтобы его семья проводила слишком много времени обучая Субона вере. Они были гораздо более склонны поклоняться деньгам и статусу. – Как это было до войны? – спрашивает Субон. – Вы молились тайно? – Да, – тихо говорит отец Ким. – Нам многое приходилось делать тайно. Субон кивает. Он очень хорошо это понимает. Стольким людям приходилось делать множество вещей в тайне – он счастливчик, в каком-то смысле, что его отправили в музыкальное училище в Токио. По крайней мере, ему не приходилось находится в трудовых лагерях, как большинству людей. По крайней мере, он не так уж сильно переживал, когда его заставили исповедовать синтоизм. – Вы всегда хотели стать музыкантом? – Да, – легко отвечает Субон. – Я люблю музыку. – Раньше вы ненавидели выступать, – беспечно говорит отец Ким. – Помните? Это было словно стиснув зубы – заставить вас выступать с хором в первый раз. Субон невольно смеется. – Я помню. – Вы очень хороший музыкант, – говорит отец Ким. – Я надеюсь, вы продолжите выступать, когда мы будем в Пусане. Субон улыбается и толкает его плечо. – Только, если это будет для Ваших прихожан. – Так Вы действительно хотите обратиться в христианство? – спрашивает отец Ким. Субон все еще не уверен в своей вере в Бога, но он знает, что ему нужно быть крещеным, если он хочет правильно исповедоваться в своих чувствах. Он должен быть крещенным, чтобы быть прощеным за эти чувства. – Конечно. Вы обещали меня покрестить, помните? Отец Ким улыбается – мягко, красиво и тепло. – Я помню. Легче идти, зная, что в конце путешествия они окажутся в Пусане. Они найдут церковь вместе. Субон сможет играть на скрипке для отца Кима в часовне, а не в руинах заброшенных домов. Эта мысль заставляет его сиять всю оставшуюся часть пути до Тэджона.

✟

Субон просыпается в дрожи. Нет, не в дрожи – в судорогах. Черт. Он знал, что у них больше нет морфия. Он принял последнюю дозу вчера ночью. Он должен был быть более осознанным. Он умрет. Они были так близко и теперь он умрет. – Я знаю, что Вам больно, но нам надо продолжать идти, хорошо? – говорит отец Ким, помогая Субону сесть. – В Тэгу есть железнодорожная станция. Нам надо туда и тогда мы найдем Вам врача. – Насколько далеко? – стонет Субон, прислоняя голову к груди отца Кима в попытке найти тепло. Ему так холодно. – Около двух дней, – говорит отец Ким. Субон не сможет пережить еще два дня. Все равно, он позволил отцу Киму помочь ему подняться. Он позволил отцу Киму накинуть оба рюкзака себе на спину. – Оставьте скрипку, – молит он. Отец Ким должен понять серьёзность ситуации. Он кивает, хмуро поджимая губы и говорит: – Ладно. Только когда солнце низко в небе и они уже почти на пути к следующей остановке, отец Ким говорит: – Я куплю Вам новую скрипку, когда мы будем в Пусане. Милая сентиментальность. Субон знает, что это не произойдет. – Я куплю Вам новое кольцо, – все равно говорит он, хотя знает, что у него нет ни шанса. Отец Ким улыбается и надежно обхватывает руку Субона через плечо. – По рукам. Субон отвечает ему тем же. Это тяжело, учитывая как сильно он пытается изобразить гримасу, но он все равно улыбается. – По рукам.

✟

До Тэгу остался еще один день. Горькая ирония. Субон умрет этим вечером. Отец Ким выглядит размытым над ним. Субон щурится, отчаянно пытаясь вернуть фокус. Его лицо похоже на вихрь. Субон совсем не может разглядеть веснушки. Именно эта деталь почему-то вводит его в особую панику. Он умрет, так и не увидев веснушки отца Кима в последний раз. Он умрет до того, как будет крещен. Эта мысль вводит его в панику еще сильнее. Он не может оказаться в раю, если он не крещен. Он не сможет найти отца Кима в загробной жизни. – Пожалуйста, – умоляет он, хватая отца Кима за рукав его кардигана. – Покрестите меня? Он может как следует разглядеть лицо отца Кима, но он, должно быть, тоже плачет, потому что его голос звучит сдавленным и хриплым, когда он отвечает: – Хорошо, мистер Чхве. Субон видел множество крещений за последние семь с половиной месяцев. Это красивая церемония, полная чистых белых одежд, благоухающих масел и богато украшенных облачений. Всего этого не будет сегодня. Все, что у них есть, – проливной дождь, сырой, обветшалый фермерский дом, в котором они сейчас находятся и нательный крест отца Кима. – Крещение в особых условиях, – говорит отец Ким, кладя голову Субона себе на колени. – Оно не будет похоже на другие, но я обещаю, оно такое же настоящие, как и обычное крещение. Субон пытается сосредоточиться. Но это тяжело. Он чувствует как его зрение все больше угасает с каждой прошедшей минутой, и хоть за последние месяцы он слегка улучшил свой латинский, он все еще недостаточно хорошо его знает, чтобы как следует понимать. Голос отца Кима становится глухим, гулким фоном к пульсирующей крови в его ушах. Он едва ощущает, когда отец Ким крестит его лоб. Прикосновения ощущаются отдаленными, словно во сне. Может быть он и есть во сне. Он уже несколько часов то приходит в сознание, то теряет его. Он задается вопросом действительно ли он попросил отца Кима покрестить его. Ему могла приснится эта часть тоже. Возможно ему снится то, когда он чувствует, как отец Ким просовывает кусочек причастия ему между губ. Его горло слишком сухое, чтобы он почувствовал вкус. Его рот слишком слабый, чтобы проглотить. Он оставляет причастие на языке, и оно медленно растворяется ,когда он закрывает глаза. – Хотите исповедоваться мне? – спрашивает отец Ким, переключаясь с латинского на корейский. Уже конец? Субон официально покрещен? Должно быть - да, если он уже причастился. Но это ощущалось так быстро. Тогда это должно быть сон. Время двигается по-другому во сне. Именно уверенность в том, что это скорее всего нереально придает Субону смелости кивнуть головой. Он наконец признается отцу Киму. По крайней мере, во сне. Он уверен, что это должно быть как-то засчитано в глазах Бога. Руки отца Кима нежно гладят его волосы, сопровождая его через крестное знамение и исповедальную могилу. Субон пытается бормотать в такт. Слова выходят тихо и невнятно. Он пытается набраться энергии, чтобы его слова были более слышимыми, когда он говорит: – Я люблю Вас. – Это Ваша исповедь? – спрашивает отец Ким с мокрой, сдавленной усмешкой. Субон улыбается – коротко и дёргано. – Да. Извините. – Любовь не является грехом. Не этот тип любви, знает Субон. – Извините меня. – Тш-ш, все в порядке, – говорит отец Ким, убирая волосы Субона со лба. – А теперь ложитесь спать, хорошо? – Разве мне не нужно покаяться? Его рука перемещается со лба на его щеку. – Бог прощает тебя. Субон вздыхает и тянется к прикосновению. – Вы прощаете меня? – Здесь нечего прощать. Субон знает, что есть. Может быть он недостаточно внятно объяснился? – Отец Ким, – говорит он, пытаясь собраться с силами, чтобы внести ясность. Это оборачивается в приступ кашля. Он чувствует как теплая, липкая кровь капает на его губы. – Все в порядке, мистер Чхве. Просто ложитесь спать. Вам понадобится энергия, когда мы отправимся завтра в Тэгу. Субон знает, что они никогда не дойдут до Тэгу. Они никогда не дойдут до Пусана. Он может не дойти до рая. Это большой грех, в котором он пытался исповедоваться, но не может произнести ни слова. Его глаза закрываются. Сон пытается одолеть его. Он должен исповедоваться, но он не может. Он не уверен по-настоящему это или нет, но отец Ким наклоняется и целует его в лоб. Даже в тумане сна это кажется реальным. Субон улыбается. Губы отца Кима такие же мягкие и теплые, каким он их и представлял. Он надеется, что это правда. Это ощущается как правда. Он не может увидеть веснушки отца Кима, но знание, что они там, парят прямо над его лицом, убаюкивают его. Он надеется, что рай также прекрасен, как его описывал отец Ким.

✟

– Мистер Чхве? Вы проснулись? Субон стонет. Он чувствует себя ужасно. Он едва может вдохнуть воздух в легкие из-за всей этой крови и мокроты, блокирующей путь. Его толкают, отчего стеснения в груди только усиливается. Он кашляет – мокро и болезненно, и прижимается лицом к спине отца Кима с глубоким, полным боли стоном. К спине отца Кима. Он несет Субона. – А? – бормочет Субон, наконец осознав, что под его ногами чужие руки. – Что? – Мы почти на месте, ладно? Спите больше, если Вам надо. Черт. Субон весит слишком много, чтобы отец Ким нес его вот так. Он должно быть оставил рюкзаки, потому что Субон не чувствует их на себе или на отце Киме. У них нет ничего. Ни еды, ни запасов. Отец Ким должен был оставить его вместо их сумок. Он пытается набраться сил, чтобы слезть, но отец Ким крепко держит его ноги. Субон не хватает сил ни на что другое, кроме как пробормотать: – Пожалуйста, поставьте меня. – Мы почти пришли, – просто отвечает отец Ким. Субон снова теряет сознание, прежде чем успевает произнести еще одну просьбу.

✟

Когда Субон просыпается снова, он все еще на спине отца Кима. Однако в этот раз они не одни. Они в массивной толпе людей, толкающих их со всей стороны. Воздух тяжелый и наполненный паникой. Люди громко говорят. Едва ли получается разобрать слова, когда кровь пульсирует в ушах, но время от времени Субон улавливает отчаянные мольбы, мольбы- пустить еще одного человека на борт. Он улавливает звук паровозного гудка. – А? – стонет он, потирая лицо о плечо отца Кима. – Вы проснулись, – со вздохом отвечает отец Ким. – Хорошо. Как вы думаете, вы сможете стоять самостоятельно? Субон мотает головой: “нет”. Он едва может держать глаза открытыми. Он знает, что он вот-вот умрет. – Черт, – бормочет отец Ким. – Ладно. Тогда подожди секунду, хорошо? Он смутно осознает, что отец Ким только что выругался. Он едва это делает. Субон не дразнит его за это. У него нет сил, чтобы сказать и слово. Его зрение продолжает ухудшаться. Время двигается слишком медленно и слишком быстро одновременно. В один момент, он на спине отца Кима. В другой, он скрючившись на полу, прислоняется спиной к твердой металлической стене. Стена двигается. Вибрирует. Когда он открывает глаза, он видит, что он в поезде. Отец Ким не с ним. – А, – хрипло бормочет Субон, пытаясь открыть глаза, чтобы что-то увидеть. Вокруг него слишком много людей – в поезде, они перешагивают через него, толпятся рядом. Еще больше людей пытаются попасть сюда. Отец Ким один из них. – Отец, – тянет Субон, протягивая руку. Отец Ким протягивает руку сквозь толпу. Их пальцы соприкасаются, перед тем как кто-то протискивается между ними. Субон хмурится. – Нет, – говорит он, подползая ближе к выходу из поезда. – Я не смогу туда попасть, – говорит отец Ким с натянутой улыбкой. Он выглядит напуганным. Это приводит Субона в ужас. – Мы встретимся в Пусане, хорошо? – Нет, – повторяет Субон, хватает его руку. – Пойдемте сюда. – Я не могу. Почему? Здесь дюжина людей, пытающихся попасть на поезд. Почему отец Ким не может быть одним из них. Причина становится очевидной, когда мужчина в военном куртке втискивается между ними. – Шаг назад, – командует он, голос слишком грубый и громкий, чем уши Субона могут вынести. Он дергается, теряет хватку руки отца Кима. Блять. Это не может случится сейчас. Субон может умереть в любую минуту. Он не может вынести смерти в одиночестве. Иронично, он будет окружен большим количеством людей, чем все эти дни, но он чувствует совершенно и абсолютно одним без руки отца Кима в своей. Он протягивает руку, уводя свою руку мимо солдата. – Назад, – командует солдат, громче в этот раз. Субон не слушает его. Ему нужно, чтобы отец Ким оказался в поезде. Он тянется вперед, умудряясь ухватиться за нательный крест и тянет. Цепь рвется, когда солдат ударяет прикладом своего пистолета в грудь Субона. – Перестаньте! – он слышит крик отца Кима. Свежая боль от пистолета в его груди заставляет голову Субона кружится еще сильнее, чем было до этого. В глазах снова темнеет. Он может почувствовать кровь между своих губ. Именно в эти последние моменты, перед тем как он снова потеряет сознание, он видит как начинается драка. Время снова движется медленно. Слишком медленно. Каждая секунда ощущается словно час, пока он сжимает крест так крепко, как позволяют его слабые пальцы, и наблюдает, как отец Ким сильно толкает солдата в плечо. Еще медленнее, когда солдат толкает его в ответ, сбивая на твердую землю. Еще медленней, когда отец Ким падает на рельсы. Практически останавливается вся вселенная, когда солдат нацеливает пистолет и стреляет. Последняя вещь, которую видит Субон перед тем как его зрение полностью померкнет – отец Ким, неподвижный лежащий на путях, с текущей кровью из его груди. Его очки упали, когда его пристрелили. Нет ничего, что могло бы смягчить тусклость и пустоту его взгляда. Безжизненные, как у куклы.

✟

– Мне так жаль, Субон. В этот момент так тяжело принять, что Намгю и отец Ким – не один и тот же человек. Его руки, обнимающие плечи Субона, до боли знакомы. Он пахнет так же. Его голос тот же. Он такой же красивый. В краткий миг, быстрый словно искра, которая тут же угасает, но на секунду Субон искренне ненавидит Намгю за то, что именно с ним он делит загробную жизнь. Несмотря на то, что он думал во сне, они не один и тот же человек. Он знает Намгю только один день. У них нет общих воспоминаний. Они не говорили за чаем и печеньем в приходском доме, не слушали вместе музыку, не молились вместе. У них нет истории длинной в семь с половиной месяцев. У них есть только один день. Он любит отца Кима так сильно. Отец Ким был идеальным и красивым. Добрым и бескорыстным. Он никогда ни за что не осуждал Субона. Он любил его в ответ, Субон уверен. Может не в том смысле, в котором хотел Субон, но в любом случае это была любовь. Намгю выглядит точно также как он, но это не он. Намгю не любит его. Блять, но он здесь и его руки вокруг Субона, и он успокаивает его. Они знают друг друга всего один день, и он все равно слушает историю Субона и дает ему утешение. Это не любовь, а такая же привязанность. Его злость исчезает моментально. Субон прячет лицо в сгибе шеи Намгю, и плачет. – Все в порядке. – успокаивающе говорит Намгю. – Ты в порядке. Намгю тоже добрый. Он такой же красивый. Он заверяет, что он плохой человек, но разве плохой человек может иметь такой мягкий, успокаивающий голос? Субону тяжело в это поверить. Он не отец Ким. Он – самостоятельная личность. Но, может, он тоже ангел. Даже если Субон не сможет провести бесконечность с отцом Кимом, он думает, что вполне возможно ему начнет нравится проводить вечность с Намгю. – Знаешь, – говорит Намгю, – У меня были те же мысли, когда Танос умер. Его глаза выглядели также кукольно. У Субона перехватывает дыхание. – Танос первым умер в твоей временной линии? – О. Точно. Полагаю, ты не знаешь этого, – говорит Намгю с неловким смешком. – Я думаю наши временные линии зеркалят друг друга, да? Типа, перевернуто? Потому что в моей временной линии это был его крест, и он умер первым. Субон выдыхает и обвивает руками талию Намгю. Это так запутано – пытаться разобраться, где проходит граница между тем кто они сейчас и тем кем они были в прошлых жизнях. Они так во многом переплетаются, и так во многом отзеркаливают друг друга. Это странно. Это успокаивает, знать, что они разберутся с этим вместе. – Мне жаль, что тебе пришлось это видеть, – говорит Субон. Намгю крепче обнимает Субона за плечи. – Мне жаль, что тебе пришлось это видеть. И, ну, извини, если это странно прозвучит, но мне теперь немного легче? С тех пор как ты выглядишь как он? И у тебя та же душа? Я не знаю. Будто ты не по-настоящему умер, – он морщится и отодвигается. – Извини. Это странно. – Это не странно, – говорит Субон. Он слегка улыбается, мысль появляется в его голове. – Как ты думаешь, Танос и отец Ким вместе делят загробную жизнь? Намгю издает мокрый смешок. Когда Субон поднимает глаза, он видит, что тот тоже плачет. – Может быть. Думаешь они поладили бы? Субон тоже фыркает со смешком, таким же мокрым. – Судя по тому, что ты мне рассказал, я думаю, что Танос доведет отца Кима до сердечного приступа. – Он бы точно попытался заставить отца Кима носить священническую одежду ради фетиша. Субон морщится от недоумения. – Что? – О, разве фетишей не было в 1950-ых? Типа, фетиш на священника? Дэдди кинк? Намгю по-настоящему странный человек. – О чем ты, блин, вообще говоришь? – Типа... знаешь. Секс штучки. Плетки и цепи? Переодеваться в костюмчики и шлепать друг друга? Субон чувствует как пылает его лицо, так что он возвращает взгляд в пол. Они до сих пор обнимаются. Субон быстро отцепляется от талии Намгю и неловко кашляет. Субон умиротворенно улыбается ему и возвращается на свое место. – Извини, я знаю, что ты все еще во всех этих средневековых сексуальных подавлениях. Субон фыркает и качает головой. Если б только Намгю мог проникнуть в его мозг, он бы знал, что он далек от правды. Он бы, скорее всего, рассмеялся, если бы знал, что снилось прошлой ночью Субону. На самом деле, он бы действительно рассмеялся. Он бы наверняка назвал Субон сексуально подавленным опять. Судя по всему, сны Намгю о Таносе зашли намного дальше, чем грязные танцы. – Ты очень интересный человек, Намгю, – говорит Субон с улыбкой. – Как и ты, – говорит Намгю, возвращая ему то же выражением. Однако оно исчезает, когда он тянется через стол и берет его за руку. Это ощущается так же, как и в те времена, когда отец Ким держал его руку. Мягко и ободряюще. Он все еще носит это серебрянное кольцо. – Если ты и я в загробной жизни, то уверен, что и они там. Возможно, мы увидимся с ними снова. Субон смотрит на их сцепленные руки и улыбается. – Я уверен, что Танос тоже там. Может быть, вы воссоединитесь. На мгновенние воцаряется тишина, пока они сидят держась за руки за столом. Субон невольно задается вопросом воссоединились бы Намгю и Танос уже. Воссоединился бы он с отцом Кимом. У них общие души. Это сбивает с толку и это странно и вселяет надежду – горячую, жгучую и болезнненную, – в груди Субона. Отец Ким может быть по-настоящему не мертв. Субон может держать его руку прямо сейчас. В конце концов, Намгю сжимает его пальцы и говорит: – Я надеюсь я не прозвучу… ну… грубо, но как ты умер? Эта часть слегка полегче, полагает Субон. На самом деле, в ней нет ничего сложного.

✟

Субон не уверен, что реально, а что нет. Он то появляется в поезде, то исчезает из него. Люди падают на него. Он едва замечает это. Люди заходят и выходят. Раздаются выстрелы. Люди кричат. Все, что он видит, это безжизненные глаза отца Кима. Все, что он слышит – последний выстрел, прежде чем из него полилась кровь. Это должен быть сон. Отец Ким не мог умереть. Субон тот, кто должен умереть. Что за гребанная ирония. У отца Кима впереди была вся жизнь. Ему было лишь двадцать семь. Он был хорошим человеком. Он собирался пойти в новую церковь в Пусане. Он собирался быть счастливым. Он собирался делать множество других людей счастливыми через свои наставления и проповеди. А теперь он мертв, потому что он был слишком бескорыстным, чтобы сесть в поезд вместо человека в нескольких часах от смерти. Бескорыстный не то слово. Глупый более подходящее. Отец Ким был чертовым глупцом. Кем он себя возомнил, чтобы жертвовать собой ради умирающего человека? В чем вообще смысл? Нет, отец Ким не был глупцом, решает Субон. Он просто был добр. Слишком добрый для собственного блага. Он был добр, бескорыстный и идеальный, а теперь он мертвый. Субон хотел бы закричать. Он слишком слаб для этого. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться, когда кто-то поднимает его и кладет в сток сена на рынке Кукче. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться, когда на него наступает обезумевшая толпа беженцев. Все, что он может сделать, – свернуться калачиком, пытаясь найти хоть какое-то подобие тепла. Когда при каждом новом кашле у него изо рта начинает хлестать кровь, он понимает, что скоро умрет. Гребанная иронию. Он умрет меньше, чем через день, после смерти отца Кима. Если бы отец Ким просто оказался в поезде, у него была бы впереди целая жизнь, только на пороге ее начала. Субон прошел весь этот путь до Пусана просто чтобы умереть. “Мне жаль” думает про себя Субон в последние секунду перед тем как у него останавливается дыхание. Он возносит последнюю молитву. Он все еще не уверен верит ли он в Бога. Тяжело верить в Бога, который позволил умереть кому-то столь идеальному как отец Ким. Однако он до сих пор верит в отца Кима. Он направляет молитву ему. “Я люблю Вас. Я скоро увижусь с вами на раю”