Анатомия убийства

Если бы у Честера спросили в детстве чего бы он больше всего хотел, он бы, наверное, ответил, что хотел бы избавиться от своего отца, отравляющего его существование. Каждый рассвет для него начинался не с золотого луча, пробивающегося сквозь занавески, а с ядовитых слов, шипящих о его никчемности, о том, какой же Беннингтон бездарный сын, позорящий отцовское имя. Поначалу Честер глотал обиды, словно горькие лекарства, но не те, что от простуды, а те, что от обиды. Молча и безропотно глотал. Его душа, подобно ледяной пещере, постепенно покрывалась наростами из обиды, гнева и слепой ярости. Он ненавидел одноклассников, их жестокие насмешки, их издевательства над его внешностью. Честер превратился в живой магнит для чужой злобы и несправедливости. Каждый находил в нём удобную мишень, готовую безмолвно принять чужой гнев и уйти, не проронив ни слова. И поначалу так и было. Он терпел. Копил в себе яд. Обрастал злобой и обидой, словно непробиваемой бронёй. Честер был готов полюбить весь мир, но мир остался глух к его порывам. Даже отец, кровный отец, не смог постичь его душу. И тогда он выучился ненавидеть. Честер ненавидел всех. Он ненавидел каждого, кто учился с ним в одном классе. Он ненавидел своего отца. Он ненавидел самого себя за то, что просто был рождён и проживал эту никчёмную жизнь, как уличная грязная собака, которую все обходят стороной, а толпа маленьких школьников после уроков забивает до смерти. Честер устал. Честер устал жить. И тогда он нашел забвение в алкоголе. Первая, украденная с балкона бутылка пива, стала началом падения. Пока отец пропадал на работе, Честер топил боль в горькой жидкости, сдабривая ее едким дымом сигарет. Этот удушающий коктейль впервые дарил обманчивое спокойствие, позволяя на время отрешиться от всего. И отец, слепо веря в благополучие своей семьи, винил во всем дурное влияние улицы, не подозревая, что корень проблемы кроется в нем самом. Вместо ласкового «доброе утро, сынок» его встретил удар под ребра, выворачивающий наизнанку. Беннингтон, скрючившись от боли, рухнул на пол, а над ним навис отец, словно грозовая туча. Грубые пальцы вцепились в его длинные волосы, отчего по коже побежали мурашки ужаса. — Дрянь ты малолетняя, когда ты перестанешь меня позорить? — прорычал мужчина, отшвыривая сына к стене. Беннингтон, заслоняя голову руками, сполз по шершавой поверхности на пол, и тихий плач, больше похожий на жалобный скулеж затравленного щенка, вырвался из его груди. — Ты думаешь, я не знаю, что ты творишь за моей спиной? С дружками своими, такими же отбросами, как и ты сам! – отец наступал, словно хищник, на жертву, загнанную в угол. В глазах его плескалась ненависть, от которой кровь стыла в жилах. Беннингтон съежился, пытаясь стать меньше, незаметнее, но это было бесполезно. Он знал, что сейчас начнется. — дядя твой мне все рассказал как ты себя вел, когда оставался с ним. И слова как лезвие ржавого ножа резанули глубоко по живой не зажившей ране, что Беннингтон взвыл от всей боли, что он испытал в этот момент. — да он насиловал меня каждый раз! Я лишился девственности в семь лет и тебе плевать! Тебе плевать на меня и на то, что я твой сын! — крикнул в лицо мужчине Честер, приподнявшись на локте и смотря на отца глазами полными страха от пережитого им ужаса. — сам виноват, никто не просил тебя так вести как ты вел себя, — равнодушно бросил отец, и на изможденное, хрупкое тело Честера обрушился первый удар. Удары сыпались градом. В живот, в бок, по лицу. Беннингтон задыхался, пытаясь увернуться, но тело отказывалось слушаться. Каждый удар отзывался болью, которая, казалось, проникала в самую душу. Он не плакал, не кричал, только тихо скулил, словно раненый зверь. В голове мелькали обрывки воспоминаний: улыбка матери, давно ушедшей из их семьи, запах свежеиспеченного пирога, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву деревьев в парке. Все это казалось таким далеким, таким нереальным. Когда все закончилось, Беннингтон лежал на полу, свернувшись калачиком. Отец ушел, хлопнув дверью, оставив после себя лишь тишину и боль. Он лежал, не двигаясь, боясь даже пошевелиться. Тело горело, каждая клеточка кричала о помощи, но он знал, что помощи ждать неоткуда. Он был один. Собрав последние силы, он поднялся на ноги. Честер дошел до ванной, шатаясь. В зеркале на него смотрело лицо, с кровоточащей губой и разбитым носом. Он долго смотрел на свое отражение, пытаясь понять, за что ему все это. За что он заслужил такую жизнь? Медленно, дрожащими руками, он открыл кран с холодной водой и подставил лицо под струи. Вода смывала кровь, но не смывала боль. Он продолжал стоять, пока тело не начало бить озноб. Тогда он выключил воду, вытер лицо полотенцем и, с трудом передвигая ноги, пошел в свою комнату. Он знал, что завтра все повторится. Но он также знал, что однажды это должно закончиться. *** Последний день месяца выдался дождливым и серым. Честер вернулся домой со школы, как обычно, мрачным и уставшим. Он швырнул в угол комнаты свой рюкзак и сел за письменный стол, собираясь достать очередной бутылек, чтобы получить наслаждение от очередной дозы. Но тут на телефон приходит сообщение. Но кому Беннингтон был нужен так поздно? Одноклассники никогда у него не спрашивали домашку и ответы на контрольные. Парень разблокировал телефон и прочел содержимое сообщения: Неизвестный: «Хочешь я изменю твою жизнь в лучшую сторону и ты навсегда забудешь о причиненной тебе боли? Тебе же сейчас больно, все вокруг тебя ненавидят, так давай я тебе помогу? Ты согласен?» Беннингтон сел ровнее, читая сообщение еще раз. Он нахмурился. Chaz: «как вы меня нашли? Что вам нужно? У меня все в порядке, мне не нужна помощь.» Неизвестный: «но книжки про оружие, которые ты таскаешь со школьной библиотеки говорят об обратном, зачем они тебе?» Chaz: «Какая разница? На обж проходим разбор оружия я урок пропустил мне нужно было и вообще мне нужно идти, до свидания.» Неизвестный: «неужели так и будешь сидеть и терпеть унижения от своего папочки? А как же дядя? Разве ты все хочешь так оставить?» И Честер насторожился ещё больше. Этот человек знал о его жизни, значит следил через кого-то. Но потеряет ли что-то Честер, если согласится, а это окажется ложью и это будет его последний день? Ему уже было все ровно. Chaz: «даже если и хочу, я бессилен и именно поэтому живу в этом всем и терплю» Неизвестный: «но только ты в праве менять свою жизнь, так вот измени ее сейчас. Я жду тебя по адресу, который будет ниже, я хочу поговорить лично с тобой, Честер.» Chaz: «хорошо... Я подъеду в ближайшее время.» И Беннингтон действительно собрался. Он кинул в рюкзак пару вещей из шкафа, старый перцовый баллончик, на всякий случай, телефон, зарядку и кошелёк с отстатками данег. Сумерки сгущались, окутывая тихие улицы частного сектора. Честер брёл в этой зловещей пустоте, рассекая тишину пинками подвернувшихся под ноги камней. В душе царил ледяной вакуум, отравленный предчувствием беды. Он готов был встретить смерть лицом к лицу, если все сказанное в сообщениях окажется кошмарной иллюзией. Но сама мысль об этом сжимала сердце в тиски. В груди будто туго затянули веревки, лишая возможности вдохнуть полной грудью. И вот, впереди выросли массивные ворота богатого особняка. Бесшумно отворилась калитка, и в проеме возник невысокий мужчина с располагающей внешностью. — я польщен твоей смелостью, Честер, — начал мужчина и пропустил его к себе во двор, — проходи, думаю поговорим спокойно уже в моем кабинете. Беннингтон в безмолвном согласии кивнул и последовал за ним в дом. Кабинет дышал простором. На стенах, словно экспонаты странной выставки, теснились лимитированные музыкальные пластинки, соседствуя с чертежами оружейных деталей. За массивным креслом хозяина возвышался детальный план снайперской винтовки, и Честер замер, словно заворожённый, вперившись в хитросплетение линий. Он впитывал каждую деталь рисунка, будто стремясь запечатлеть её в памяти навсегда. — Я Джефф, и мне нужно знать лишь одно: чего ты хочешь? Честер оторвался от чертежа, словно от колдовского наваждения, поднял взгляд, задержал его на мгновение, и тишина в комнате загустела, словно смола. — Я хочу убивать людей. Вместо ответа Джефф лишь усмехнулся, удобнее устраиваясь в кресле, словно его не удивило столь откровенное признание. — Для начала тебе нужна школа, юный друг. Без нее ты не станешь успешным. Твоя будущая "работа" с жертвами напрямую зависит от твоих знаний. — Отец не позволит мне сменить школу, — голос Честера был бесстрастным, как у автомата. — Он считает, что во всем виноват я. — Хорошо. Я займусь твоим образованием и дам тебе знания, необходимые для твоего… ремесла. Ты будешь посещать школу лишь формально, чтобы не вылететь. Идет? Беннингтон погрузился в раздумья, слова Джеффа звенели в нем, словно камертоны, высвечивая все возможные исходы. Наконец, он кивнул, словно подписывая кровью договор. — Тогда рад приветствовать тебя в качестве моего ученика. И с этого дня все начало меняться. *** С каждым днем Честер расцветал все ярче, словно робкий цветок, отыскавший живительную влагу под палящим солнцем. Глаза его искрились неистовым огнем, словно в глубине их горели два маленьких прожектора. Он мчался из школы домой, едва успевал бросить свои вещи и несся по знакомому адресу – к Джеффу, человеку, сумевшему преобразить его жизнь, высечь искру из пепла, где, казалось, навеки угасла надежда затравленного жизнью ребенка. Честер склонился над чертежами, словно алхимик над философским камнем. Его глаза, обычно рассеянные и мечтательные, теперь горели сосредоточенным огнем. Каждая линия, каждый винтик, каждая выемка на схемах оружия казалась ему священной, открывающей тайны мироздания. Он жадно впитывал знания, словно пересохшая земля – долгожданный дождь. Его руки, неуверенные, нежные и мягкие, когда-то, теперь ловко и уверенно манипулировали деталями, превращая груду металла в смертоносный инструмент. Он собирал собственные модели, экспериментировал, подгонял, стремясь к идеалу. Каждая собранная им единица была не просто оружием, а произведением искусства, плодом его кропотливого труда и неуемной жажды познания. Полигон стал его вторым домом. Часами Честер оттачивал мастерство стрельбы из каждого вида оружия, будь то громоздкий пулемет или изящный пистолет. Он знал их особенности, понимал их характер, чувствовал их силу. Каждый выстрел был не просто нажатием на курок, а тщательно выверенным движением, направленным на достижение цели. Но особое его внимание приковала к себе снайперская винтовка. Это стало его любимое оружие и первое, которое он собрал от и до сам. Постепенно, незаметно для самого себя, Честер втянулся в этот мир оружия и власти. Он забывал о былом, о прежних увлечениях и мечтах. Теперь его жизнь – это оружие, стрельба, и Джефф, его наставник, его учитель, его новая семья. Беннингтон в свои семнадцать лет уже искусно смешивал шепот стали, шелест дерева и отблески оптики, постепенно выковывая из разрозненных элементов свое смертельное оружие. Каждая гайка, каждый винтик, каждый поворот резьбы был исполнен с любовью и точностью, словно он создавал не оружие, а музыкальный инструмент. Он начинал с малого: подбор гильз, калибровка ствола, подгонка прицела. Каждая деталь должна была быть безупречной, каждый узел - надежным, как скала. Он не доверял заводской сборке, полагаясь только на собственные руки и знания, которые ему передал теперь уже родной отец. Затем приходила очередь установки оптики, регулировки спускового механизма винтовки. Он превращал оружие в невидимую угрозу, способную поразить цель с любой дистанции, в любую погоду. Каждый выстрел был подобен вздоху, точному и смертоносному. Пуля, выпущенная с любовью и мастерством, рассекала пространство, чтобы коснуться цели. Честер тренировался часами, оттачивая свои навыки, сливаясь с винтовкой в единое целое, становясь продолжением ее смертоносной силы. Полигон был его сценой, винтовка – его инструментом, а точность – его искусством. Джефф заменил Честеру отца. Именно он открыл ему этот мир, научил его выживать и процветать в нем. Честер смотрел на него с восхищением и благоговением, стараясь во всем ему подражать, доказывая свою преданность и показывая, что достоин его внимания и заботы. И если бы у Честера спросили «Кто твой отец?» он бы с уверенностью ответил: «Джефф Блу». *** Пятнадцатое апреля, казалось бы, вроде обычный день, но не для Честера. В этот день его родной дядя совершил то, что сломало в этом юном мальчишке все надежды, всю любовь и доверие к этому миру. И сегодня, пятнадцатого апреля Честер был готов сделать то, что собирался сделать еще в возрасте семи лет. Он знал что сегодня он будет есть на ужине со всеми. Он знал где именно он будет сидеть за столом. Он знал все. Он готовился. Пальцы скользнули с восхищением по холодному металлу винтовки, предвкушая этот сладкий и едкий момент, когда все станет справедливо. Когда пуля пробьет насквозь и останется в нем, отравляя его тело и душу, как когда-то он сам отравил душу юному Беннингтону. Честер помнил каждое мгновение того страшного дня. Как тот ухмылялся, как его голос звенел в ушах, как мир вокруг померк. Он помнил вкус страха и горечи предательства. И с тех пор в его сердце росла только одна мысль – о возмездии. Он тщательно спланировал все до мелочей. Изучил распорядок дня, привычки каждого члена семьи. Вычислил идеальное место для выстрела, угол обзора, траекторию полета пули. Он превратился в тень, в безмолвного наблюдателя, в машину возмездия. В этот день он был спокоен, как никогда. Все тревоги и сомнения ушли, оставив лишь холодную решимость. Он знал, что делает. Знал, зачем он здесь. Он должен был закончить то, что начал много лет назад даже не он сам. Ужин начался, как обычно. Смех, разговоры, звон посуды. Но Честер слышал только биение своего сердца. Он ждал. Ждал момента, когда дядя поднимет бокал, когда его лицо будет открыто и уязвимо. И этот момент настал. Палец плавно нажал на курок. Негромкий выстрел разорвал привычную тишину этого места. Все замерли в ужасе. Мужчина рухнул на стол, заливая скатерть кровью. Честер смотрел на него, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Месть свершилась. Но принесла ли она облегчение? Он не знал. Точнее пока еще не понял. Он просто стоял, с винтовкой в руках и наблюдал как смех и радость сменились криками и паникой. — Когда-то ты ворвался в мою жизнь, как предвестник тьмы, – прошептал Честер, и голос его был едва слышен в вечерней тишине, – теперь мы квиты. Это было его первое убийство. И нет, Честер не испытал ни проблеска восторга, лишь глухую пустоту, расползшуюся по венам после выстрела. Он просто исполнил свой долг, как палач, приводящий в исполнение смертный приговор. Потому что когда внутри тебя убивают человека, прежняя жизнь навсегда остается за гранью досягаемости. А когда ты сам лишаешь кого-то жизни, тому уже не нужно ни о чем беспокоиться. Неделю спустя, когда Честер вернулся домой за вещами, необходимыми для учебы, его встретил отец. Как всегда, его лицо искажала гримаса недовольства и раздражения. Он вышел в коридор, испепеляя Честера взглядом, словно желая прожечь в нем дыру. — Где ты шлялся? Опять пропивал мозги со своими дружками? — прорычал отец, делая шаг вперед. — Выворачивай карманы, где твоя наркота, щенок! Отец вцепился в его волосы мертвой хваткой, притягивая к себе. — Я тебя чему учил, скотина? — шипел он прямо в ухо Честеру. Но за это время Честер словно выковался в сталь – стал холодным и непробиваемым. Он выпрямился, перехватил запястье отца и резко вывернул его. Тот взвыл от боли и согнулся пополам. Честер смотрел на него ледяным взглядом, полным презрения. Он оттолкнул отца к стене и нанес удар в живот. Встав вплотную, парень схватил его за воротник. — Ты думаешь, раз ты меня зачал, то можешь называть себя отцом? — процедил Беннингтон сквозь зубы и с горечью в уголках губ хмыкнул. — У меня больше нет отца. Точнее, он есть, и он ждет меня дома. А ты умер для меня тогда, когда впервые поднял на меня руку. Очередной удар пришелся в печень. Честер схватил рюкзак, куртку и оставил ключи от квартиры на тумбочке в коридоре. Он уходил из этого места навсегда, оставляя за спиной всю свою прошлую жизнь. Шаги Честера эхом отдавались в подъезде, пока он спускался по лестнице. Он не оглянулся, не позволил себе ни капли сомнения или сожаления. Дверь хлопнула за его спиной, отрезая его от прошлого. Теперь он — это только он и его будущее, которое он собирался строить сам. На улице Честер глубоко вдохнул свежий воздух. Он чувствовал себя так, словно скинул с плеч огромный груз. Впервые за долгие годы он ощутил свободу, настоящую, ничем не омраченную свободу выбора. Он знал, что впереди его ждет неизвестность, но он не боялся. Наоборот. Неизвестность манила его. Вскоре хобби превратилось в рутину. Он достиг вершин, где лишь ему доверяли самые запутанные и опасные заказы. Выполняя их с безупречной точностью и ледяным взглядом, он ощущал, как по венам течет не кровь, а раскаленная сталь. Каждое движение выверено до совершенства, каждое нажатие на курок – танец смерти. И в этой отточенной, безжалостной жизни Честер осознал, что ему не хватает лишь одного – не отцовской любви, нет. Ему не хватало свободы. И сейчас Честер с уверенностью бы сказал, что он свободен. Он наконец-то начал чувствовать что-то кроме глухой боли внутри себя. Честер начал чувствовать себя живым и его жизнь перестала ощущаться как бесполезное существование. Беннингтон был пропитан насквозь обидой. И обида все ровно сидела у него глубоко под кожей и иногда подкрадывалась незаметно, как легкий зуд где-то под рёбрами. А потом становилась сильнее, что хотелось разодрать грудь и избавиться от этого мерзкого ощущения. Хотелось чтобы вся обида, боль вылились из него вместе с кровью. Иногда даже Честеру казалось, что его кровь стала чёрной. «эта боль отравила во мне все живое, внутри меня черный яд, я больше не человек...» И не смотря на эту отравляющую боль внутри, он улыбался другим, смеялся вместе с шуток Джеффа, вскользь называл его отцом сам того не замечая. И Честер остался собой, даже не смотря на то, что ему нужно было убивать других людей. Но он никогда бы не убил того, кто этого не заслуживает. «Нет, я не бог… Я лишь ничто, но эти люди отравляют жизни тех, кто этого не заслуживает, и я не позволю им причинять ту боль, которую когда-то испытал сам, ведь это ужасно.», — эта мысль, словно удар хлыста, хлестнула сознание Честера, пока он стоял у раковины. Подняв глаза, он встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Долгая, мучительная пауза. В этом взгляде – бездна, в которой тонула надежда. Щелчок крана, тишина… Честер вышел из ванной, возвращаясь в свою комнату – в свой персональный ад, где он вновь остался наедине с терзающими душу вопросами: кто он – вершитель судеб, бог на этой проклятой земле, или всего лишь жалкий, затравленный равнодушием отца семилетний мальчик Чез? *** Дни ползли, серые и однообразные, как гусеницы. Один цеплялся за другой, Честер, словно автомат, получал задания, выезжал на места, исполнял заказы. И так утекло еще одно лето его жизни. В двадцать один год он уже не мыслил себя без Джеффа, ставшего ему отцом с семнадцати. Отцом любящим и заботливым, рядом с которым Честер расцветал, словно цветок под ласковым солнцем. Сегодня Джефф позвал его в кабинет за новым делом. Беннингтон, склонившись над столом с мужчиной, что-то оживленно обсуждал. И вдруг, словно удар хлыстом, прозвучало имя, от которого по телу пробежала ледяная дрожь. — Майкл Кенджи Шинода, талантливый дизайнер, с опытом более пяти лет, отказался сотрудничать с одним влиятельным господином. Тот, не привыкший к отказам, заказал его смерть. И просит, чтобы именно ты взялся за эту работу, — закончил мужчина, бросив тяжелый взгляд на Честера. Но Честер уже ничего не слышал. В голове взорвалась бомба, разлетевшись на тысячи осколков воспоминаний, и каждый из них был связан с Майком. Они знали друг друга с детства. Были близкими друзьями. Они любили друг друга. А потом их застали вместе, и жизнь разделилась на "до" и "после", они больше не виделись. Эта история пронеслась в голове со скоростью света, как старая кинопленка, мелькнувшая в проекторе. Честер оцепенел, уставившись невидящим взглядом в точку на стене. — Эй, Чез, ты вообще слушаешь меня? — окликнул его Джефф. — А? Да, да, конечно, просто задумался, извини, — поспешно ответил Беннингтон. — Тогда можешь приступать сегодня же. Точный адрес проживания я тебе сообщу. Не подведи меня. Честер лишь кивнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. В голове навязчиво пульсировало единственное имя. Майкл Кенджи Шинода. Вечер опустился на город мягкой, бархатной тенью. Честер, застыв в салоне автомобиля, не отрываясь смотрел, как невысокий темноволосый силуэт, словно призрак из прошлого, приближается к дому и исчезает за неприступными воротами. Честер судорожно выдохнул, побелевшими пальцами вцепившись в руль. Это был Майк. Тот самый Майк, чьи утренние поцелуи касались виска, как легкое дуновение ветра, чьи ночные шепоты о красоте Беннингтона согревали душу. Тот, кто был единственным лучом света, когда вокруг сгущалась тьма. Черт возьми, это был Майк Шинода, живший в соседнем от него доме. Семь лет разлуки схлопнулись в единый момент, превратившись в тончайшее, хрупкое стекло, склеенное из осколков воспоминаний. Беннингтон терзался, словно зверь в клетке. Его задача была проста и ужасна: хладнокровно избавиться от этого парня, исполнить прихоть очередного богатого ублюдка. Но Честер не мог, не имел права направить дуло пистолета на своего лучшего друга, на человека, с которым судьба так жестоко обошлась, разлучив их на долгие годы, и которого он, наконец, увидел живым. Он не мог предать себя, поднять оружие на того, кто поднимал его с колен, кто вытаскивал из самых темных пропастей, когда казалось, что выхода нет. Майк всегда находил его. Честер не смог. Он был бессилен перед единственным человеком в своей жизни — перед Майком. Его воля ломалась, как тростинка, перед этим именем. Перед этой памятью. Перед этой любовью. Беннингтон вышел из машины, суя за спину под ремень штанов лишь один единственный пистолет, просто для вида. Он знал, что не убьет, не потому что боится, а потому что просто не может. Майк был не просто человеком в его жизни, он стал чем-то большим, чем друг. Он был той недостающей частью самого Честера, без которой существование казалось невозможным. Майк слонялся по дому призраком. Изможденный, с бледным лицом, лишенным всякой искры жизни. Он прошел на кухню и, словно повинуясь отработанной инерции, заварил чай, разогрел ужин. Вечер в гордом одиночестве – ритуал, повторяющийся каждый день вот уже несколько лет, с тех пор, как Честер исчез из его жизни. Честер прокрался в дом через окно второго этажа, надеясь остаться незамеченным. Он затаился в комнате Майка, за дверью, словно хищник, подстерегающий добычу. Дыхание почти остановилось, редкие вдохи – глубокие, судорожные. Внутри все сжималось от осознания: он в доме человека, который однажды просто исчез, не оставив объяснений. И вот – глухие шаги в коридоре. Внутри все болезненно сжалось до размеров атома. Беннингтон зажмурился на мгновение, прислушиваясь. Майк был близко. Шинода вошел в комнату. Тихо, плавно, словно неживое тело. Остановился спиной к Честеру. Честер сверлил чужую спину взглядом, медленно шагнул вперед, приближаясь. Наклонился к его шее. — Долго меня искал? — прошептал Честер, обнажая зубы в хищной усмешке. Холодный металл ствола коснулся щеки Майка. Майк вздрогнул, но не обернулся. Его плечи лишь слегка напряглись, словно от внезапного порыва холодного ветра. Он стоял неподвижно, как статуя, выточенная из серого камня. Чайник на плите издал пронзительный свист, но Шинода не шелохнулся. — Ты вернулся, — тихо произнес он, словно разговаривая сам с собой. Голос был хриплым и словно лишенным эмоций. – Я знал, что однажды ты вернешься. Честер опустил пистолет. Металл соскользнул с щеки Майка, оставив легкий след. Но дуло ствола уперлось в бок. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Хищная усмешка исчезла, сменившись растерянностью. — но почему? – прошептал Беннингтон, и этот вопрос прозвучал скорее как мольба, чем как обвинение. – Почему ты просто ушел? Майк медленно повернулся. В его глазах не было ни злости, ни обиды. Лишь усталость и какая-то вселенская печаль. Он смотрел на Честера так, словно видел перед собой призрака, блуждающего между мирами. — Иногда, — ответил Майк, – чтобы спасти, нужно исчезнуть. Честер поднял на него глаза и тут же отвел взгляд, но короткой секунды хватило, чтобы влага предательски наполнила их. Он посмотрел снова. И в этот момент, словно хрупкая маска, образ сильного, невозмутимого парня треснул и с грохотом осыпался к ногам, когда Беннингтон, отчаянно вцепившись в Шиноду, лишь тихо всхлипнул в его шею. Майк запустил пальцы в ежик коротких волос, сжал их, вдыхая до боли знакомый запах, который Честер, казалось, всегда носил с собой. Они стояли вдвоем, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать, потому что вся вселенная сосредоточилась здесь, в этом моменте, между ними. — я скучал, Майк, — Честер прошептал тихо в его шею. Честер прижался к чужой шее, жадно ловя ускользающий аромат, когда-то вычеркнутый из его жизни. Тихий стон сорвался с губ, когда горячие руки Майка, словно ища спасения, обхватили его хрупкое тело под тканью одежды. Влажные губы коснулись шеи Беннингтона, и каждый стон, слетавший с его уст, растворялся в тишине комнаты, оседая в углах, впитываясь в стены. В этот миг Честер перестал думать. *** Тонкая рубашка, словно сброшенная тень, упала на пол. Честер сидел на бедрах Шиноды, утопая в поцелуях, будто он был его личным богом на этой грешной земле. Майк словно заново изучал, запоминал каждую клетку нежной, податливой кожи, мгновенно покрывшейся испариной от нахлынувшего наслаждения. Беннингтон припал к чужой груди и покрывал ее поцелуями. Он целовал его с жадностью, с наслаждением. Честер ждал этого. Честер хотел его. И всего его маски грубости и жестокости одна за другой слетали и обнажали его истинный облик. Облик того Честера с израненной душой и сломанным детством. И этого хрупкого, как хрусталь, парня удавалось держать в руках только Майку. Шинода скользнул руками по бедрам того, слегка их сжав. Губы накрыли губы напротив, где они растворились в долгом поцелуе полном жажды и нетерпения, желания и тоски. Майк целовал его долго, не желая отстраняться от парня в этот момент. Пальцы Шиноды искусно скользили к пуговице на штанах Беннингтона, растегивая которую, он выпускал последние искры самообладания Честера. Беннингтон шумно выдохнул, обжигая шею Майка горячим дыханием, и впился зубами в нижнюю губу. Шинода дразняще медленно провел пальцами по основанию члена сквозь ткань белья, вызывая у Честера судорожный вздох. Тот уткнулся лицом в чужую шею, пряча смущение и отдаваясь нарастающему желанию. Майк усмехнулся, чувствуя, как тело Честера дрожит в его руках. Он отстранился, заглядывая в потемневшие глаза Беннингтона, полные страсти и нетерпения. — Прям сильно по мне соскучился? — прошептал Шинода, обводя пальцем контур его губ. Честер лишь сильнее впился в его шею, не в силах вымолвить ни слова. Шинода освободил Беннингтона от брюк и белья. Член Честера, пульсирующий и готовый, предстал перед ним во всей своей красе. Майк взял его в руку, нежно сжимая и двигаясь вверх-вниз, тот застонал, запрокидывая голову и вцепившись пальцами в волосы Шиноды. —Майк… — простонал Беннингтон, его голос дрожал от возбуждения. Но Майк не ответил, он продолжил двигать плавно рукой по всей длине, в параллель этому чувствуя как дрожащие руки Честера легли на его пах и сжали член, пульсирующий под тканями его одежды. Дыхание обоих участилось, в комнате повисла густая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми стонами. Майк опустился на колени, его взгляд не отрывался от лица Честера, искаженного похотью. Он медленно наклонился, обхватывая губами головку его члена, и начал ласкать, обжигая горячим дыханием. Честер задрожал всем телом, его стоны стали громче и отчаяннее. Он извивался под ним, и каждый стон, срывающийся с губ, звучал все громче и слаще — терпкая симфония близости, которую они ощущали кожей, вкушали языком. Волна наслаждения захлестывала с головой, унося в пучину страсти. Честер, словно обезумевший, метался по дивану под напором Шиноды. И когда последние оковы разума пали, он выгнулся в экстазе, и протяжный, истошный стон вырвался из его груди, когда он излился прямо в руку отстранившегося Майка. Он потянул Майка вверх, увлекая за собой на кровать. Они переплелись телами, жадно целуя друг друга. Честер коснулся головки чужого члена и Шинода довольно и сдавленно промычал, прося о большем. — если хочешь – попроси, — шепчет грязно Беннингтон на ухо Майку и расплыается в хищной ухмылке — прикоснись ко мне еще… Пожалуйста, — слова Майка прозвучали как мольба. Честер довольно хмыкнул, теперь чувствуя власть над ситуацией. Он медленно, дразняще провел языком по головке члена Майка, наслаждаясь его вздохами и подергиваниями. Его пальцы крепко сжимали бедра Шиноды, не давая ему отстраниться. Майк стонал, не в силах сдержать чувств. Он жаждал большего, его тело горело от желания. Честер знал это и намеренно тянул время, играя с его терпением. Он понимал, что сейчас он диктует правила, и ему это нравилось. Он опустился ниже, принимая в рот член Майка. Шинода застонал громче, запуская пальцы в волосы Честера. Беннингтон умело ласкал его, доводя до грани безумия. Майк был полностью во власти его рук, чувствуя, как волна наслаждения приближается. Честер отстранился, глядя в потемневшие глаза Майка. — Попроси еще раз, — прошептал он, с хищной ухмылкой. Шинода выгнулся, его губы дрожали. — Пожалуйста, Честер… Я умоляю тебя… Беннингтон улыбнулся и снова принялся за дело, доведя Майка до исступления. Они оба утонули в пучине страсти, забыв обо всем на свете. В этот момент существовали только они двое. Честер услышал мольбу и ощутил, как власть в его руках становится почти осязаемой. Он прильнул к Шиноде, с новой силой отдаваясь ласкам. Его движения стали более ритмичными, более уверенными, доводя Майка до предела. Каждый вздох, каждый стон Шиноды были музыкой для его ушей, подтверждением его контроля и его мастерства. Майк уже не пытался сопротивляться, полностью отдавшись во власть Честера. Его тело извивалось, стремясь к еще большему наслаждению. Он цеплялся за Честера, словно за спасательный круг, боясь потерять это чувство безудержной страсти. В его глазах плескалась такая жажда, такая мольба, что Честер не мог устоять. Беннингтон почувствовал, как Шинода начал приближаться к пику. Он усилил темп, даря ему последние, самые интенсивные мгновения. Майк выгнулся в спине и его тело пронзила волна экстаза. Честер почувствовал, как он изливается ему в рот, и с удовольствием проглотил каждую каплю. Оба тяжело дышали, лежа в объятиях друг друга. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Честер нежно поцеловал Майка в губы, все еще ощущая его вкус. —Ты был великолепен, — прошептал он, глядя в его покрасневшие глаза. Майк слабо улыбнулся, прижавшись к нему еще ближе. Они были единым целым, два тела, слившихся в безудержной страсти. — и я тебя рад видеть снова, — выдал Шинода на выдохе и прижался ближе к парню. И в этот момент, лежа в тишине ночи, Честер понял лишь одну вещь: Да, он бог. Бог лишь для единственного человека в этом мире — Майка Шиноды.