Расстрел

Обречённость порой принимает разные оттенки. Иногда это несколько брошенных взглядов в толпе, когда никто не знает, что вы знакомы. Или едва заметное касание на очередном мероприятии, когда вы проходите мимо друг друга. А иногда… это Ханджи, отчаянно прижимающаяся к Леви во сне, ищущая крупицу дома в руках этого мужчины. Это начинается давно и внезапно, без каких-либо предпосылок и логики, вопреки всей их упорядоченной жизни. Просто в одну из ночей Зоэ ложится спать к нему в постель, объясняя это одним лишь взглядом, из которого Леви ничего не понимает. В чём нет ничего удивительного. Ему никогда не удавалось разгадать эту женщину, а поездка на материк, смена имени и идентичности задачу только усложнили. Ханджи Зоэ в обычной жизни - загадка со звёздочкой. Повышенная степень сложности, требующая немалых интеллектуальных усилий. Она — секрет, который трудно понять даже ей самой, не говоря уже об окружающих. Даже самый близкий к ней — Леви — едва понимает, что творится в этой огромной, но такой чудной голове. Со временем начинает складываться впечатление, что Зоэ и сама до конца не осознаёт причины своих действий — или же усиленно делает вид, что не осознаёт. Ей не хочется слишком сильно углубляться в анализ, чтобы не зайти в ту часть своего сознания и эмоций, где придётся встретиться с неприятной правдой, способной разрушить всё, на чём она годами выстраивала свою личность. Поэтому Ханджи молчит. Бросает острые взгляды на своего партнёра по преступлению, стоит им только пересечься где-то. Это похоже на игру. На адреналиновый всплеск, когда опасность разоблачения становится очевидной, но ты всё равно смотришь. Вопреки. Вразрез приказу. Дни сливаются в серую обыденность, месяцы текут медленно и тягуче. Сезон дождей сменяется приятным теплом и штилем, ревущие вихри уже не выбивают окна по ночам, не заставляют ёжиться в плохо сколоченных постелях и кутаться в худые драные пледы. Они меняют квартиру на ещё более убогую лачугу из страха быть раскрытыми. Здесь нет абсолютно ничего: пустая квадратная комната на два окна, камин да два спальных места вдоль стен, сооружённых из каких-то досок и прогнивших матрасов. Ханджи гораздо чаще можно встретить лежащей на полу перед огнём на расстеленных одеялах или шерстяной шинели. В ней с каждым днём что-то угасает, но она всё равно остаётся на порядок бодрее и веселее, чем сам Леви. Врождённый оптимизм ей к лицу, как и широкая искренняя улыбка, которую капитан видит всё реже. Их новое жильё не вдохновляет. Сырость прокрадывается во все щели, и они оба пытаются занять себя хоть чем-то, опасаясь сойти с ума от однообразия и тягостей собственного существования. Леви тратит дни на то, чтобы наблюдать, как Ханджи потихоньку сходит с ума, становясь с каждым днём всё более блёклой копией самой себя. — Тебе это доставляет удовольствие, да? Струйка дыма устремляется прямо из её рта в потолок, делая и без того невыносимо маленькое помещение ещё меньше. Радует лишь, что запах неплохого табака перебивает вонь плесени, которая пожирает стены. Скоро и они оба ею покроются. — Доставляет удовольствие что, очкастая? Его глаза сужаются, он старается прочесть намерение на лице Зоэ, но ничего не выходит. Её всё ещё не видно: она скрыта клубами дыма и ореолом безумной загадочности. — Глазеть на меня, — крючковатые пальцы наконец тушат окурок о дно жестяной банки, и взору предстаёт её бледное исхудавшее лицо. — Кажется, ты только этим и занимаешься целыми днями. Леви хмыкает, но не спешит отвечать, давая словам повиснуть в спёртом воздухе. Он и вправду наблюдает за ней уже очень давно. Странно, что до Зоэ это доходит только спустя столько лет. Не зря дома все говорили, что она не видит ничего дальше своего носа, если это не титан. А Аккерману до титана ещё далеко. — Извини, но здесь, — рука делает движение по кругу, очерчивая всю их квартиру буквально одним жестом. Убого. — Не на что больше смотреть. Ханджи хихикает, запрокидывая голову, — и есть что-то настолько девчачье в этом движении, что-то совсем юное и наивное. Глаза Леви теплеют, уголки губ приподнимаются лишь на какие-то доли секунд, пока он не берёт себя в руки. Она, кажется, не замечает этот жест: просто тушит сигарету и подползает ближе, усаживаясь совсем рядом, так, чтобы их ноги соприкасались. Её книга оказывается у него на коленях, и вся она будто вжимается в него в попытке не оставить между ними ни крупицы пространства. — Ну вот, — голос Ханджи скрипит после выкуренной сигареты; ей хочется кашлять, но она отчего-то сдерживается. — Так у тебя не получится глазеть. — Железная логика, очкастая. Леви выдыхает ей в макушку, но не позволяет себе даже шевельнуться. Просто застывает в моменте и вправду перестаёт на неё смотреть. Зачем тратить на это время, если вместо одного органа чувств он может ощущать её всеми сразу. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Леви чувствует тепло её тела через тонкую ткань рубашки — и впервые за долгое время не хочет отодвигаться. Меняется квартира за квартирой, укрытие за укрытием. Они перемещаются, как две затаившиеся крысы, несущие в себе угрозу: ночью и мелкими перебежками, боясь попасть под свет фонарей или под взор зевак. Их подозревают — Леви чует это нутром. Марлийцы оказались не дураками: их военные структуры сложные и разветвлённые, состоят из множества подразделений, и здешние офицеры не так уж плохи, как Леви думалось. Они умны и сообразительны; даже в общей массе рядовых и младших офицеров их умственные способности превосходят рядового жителя острова. Капитану понадобилось много времени, чтобы признаться в этом самому себе. Эта мысль далась дорого, сквозь ужасное преодоление, но в конце концов она сформировалась и поселилась в голове Аккермана слишком прочно. Вливаясь в чужое общество, капитан Аккерман и майор Зоэ совершенно не замечают, как начинают терять самих себя. Скрываясь под чужими личинами, они так прочно срастаются со своими новыми идентичностями, что даже иногда дома называют друг друга выдуманными именами. Просто по привычке. Каждый из них в такие моменты тут же осекается, прикусывает язык и отводит взгляд. Между ними поселяется безмолвие, и каждый думает об одном: как было бы проще и вправду украсть чужую жизнь и больше не вспоминать о проклятом острове, которому они так многим обязаны. Эта вязкая мысль — вслед за внезапной близостью — оказывается разделённой между двумя людьми, начинающими тонуть в отчаянии. Ханджи, которая думает гораздо больше и анализирует на порядок глубже, чем Леви, однажды приходит к выводу, заставляющему её замолчать на добрых три дня. — У этой миссии нет конца и края, ведь так? — говорит она однажды ночью, прижимая свой выступающий кривоватый нос куда-то в район лопаток Леви. Она тяжело дышит, обжигая кожу, и время от времени задевает его губами, совершенно не придавая этому значения. — Ты понял это в тот день в зале совещаний, пока я прижимала руку к сердцу, да? Ты ведь мне говорил… Но я никогда не верила тебе. Я и сейчас не могу поверить до конца. Нас не отзовут. Никогда. Ханджи в ту ночь обвила руками тело Леви и прижалась так сильно, что он никак не мог уснуть до самого рассвета, ощущая спиной чужие жгучие слёзы. Она так и не дала ему возможности развернуться на другой бок и обнять её в ответ. Он лежал неподвижно, слушая её сбивчивое дыхание, и впервые позволил себе представить, что это — не слабость. Что это — единственное, что осталось от дома. С тех пор они говорят больше, но тише. Таятся как никогда тщательно. Следят за окружающей обстановкой слишком пристально. Начинают носить с собой оружие: Ханджи скрывает миниатюрный пистолет либо под пиджаком, либо в складках юбки, а Леви добавляет к своему табельному оружию по ножу в каждый сапог, как в старые добрые времена. Между ними что-то меняется каждый день, да так часто и быстро, что капитан не поспевает за изменениями. Ханджи становится всё тише и всё ближе. Порой ему кажется, что когда-нибудь он откроет глаза, а она окажется под кожей. Залезет туда и просто останется жить в его сердце. Иногда, в минуты слабости и безрассудства, ему хочется этого так сильно, что приходится сжимать кулаки и впиваться ногтями в ладони. Но приходится напоминать себе, кто он и зачем он тут. Некоторые вечера оказываются лучше других, и тогда Ханджи позволяет себе смеяться, сидя на его кровати и скрестив ноги самым безумным и неудобным образом. Она пьёт сладкую медовуху, которую сварила её пухленькая коллега с кривозубой улыбкой. Ест свою привычную рыбную похлёбку и смотрит на Леви так, будто уже что-то для себя решила. Она начинает рассуждать о запретном в подобные моменты расслабления и уединения. В её голову лезут недозволенные мысли, за которые на родине их бы подвергли трибуналу, а может, даже и казнили бы. — Как думаешь, Леви, — шепчет Ханджи, привычно тихо, пристально разглядывая, как стекло бутылки преломляет тусклый свет от их печки. — Смогли бы мы уйти? Жить простыми людьми, освободиться от этой ноши? Это ведь было бы так просто — уйти. Собрать вещи и скрыться на границах, в каком-нибудь укромном городке. И больше никогда не думать о прошлом. Но она спрашивает не всерьёз. Майор Зоэ никогда не покинет свой пост. Она безмерно предана своему долгу, да и идти ей, собственно, уже давно некуда. Оттого Леви глупо ухмыляется. — Сбежала бы со мной, очкастая? — дразнится капитан, словно мальчишка. Он задумчиво сверлит её взглядом, лёжа на своей убогой кровати подле неё. Поддерживает подбородок руками, а языки пламени бросают на лицо причудливые узоры. — Неужто обрекла бы себя на жизнь с таким, как я? Она хихикает, игриво прикрывая рот рукой. Сегодня они оба в удивительно приятном расположении духа, перекидываются глупыми шутками, болтают без умолку на разные темы, стараясь не касаться вопросов их работы. Притворяются, играют роли. Будто они уже сбежали и являются обычными людьми. Стараются не замечать, как тучи сгущаются над их головами, а неведомые силы уже заносят клинки над их шеями. Опасностью пахнет в воздухе, но прожившие всю свою жизнь бок о бок с титанами Зоэ и Аккерман её уже и не замечают. — Не думаю, что это будет уж настолько ужасно. Не драматизируй. Ты вполне сносный сосед, — отзывается наконец майор. — Просто представь, какими старенькими и немощными мы бы были. Сажали бы овощи в огороде и наслаждались бы жизнями. Леви, к своему превеликому сожалению, представить такое не может. Нет у него картинок в голове, способных отразить их в пожилом возрасте. У него банально не хватает воображения, чтобы увидеть перед собой женщину с серебром в волосах и мелкими морщинами, испещряющими лицо. Он не озвучивает свою мысль, чтобы не расстраивать Ханджи. Но капитан не думает, что они способны дожить до старости. Он точно знает: он умрёт с молодым, но ужасно усталым лицом, перекошенным от боли. Не видать ему мира и покоя, да и не заслужил он их. — Ты была бы несносной старухой. Я бы не стал с тобой жить, — лишь цыкает он, закатывая глаза. — Ты бы тоже был не подарок в старости, но я бы тебя не оставила. В него прилетает подушка прямо в лицо, и Леви не может сдержать слабой улыбки. Это не скрывается от его напарницы. Женщина подползает ближе - хватает всего пары движений. Зоэ тянется к нему, обвивает шею руками, подтягивается, прижимается щекой к его щеке. — Я рада, что ты здесь со мной, коротышка, — шепчет женщина на ухо. — Спасибо. Это первый раз за долгие месяцы, когда Ханджи говорит что-то подобное. Она уже давно осознала, почему Леви здесь с ней. Зачем он вызвался добровольно, но никогда не поднимает этой темы. — Ты знал, что умрёшь, если поедешь со мной. И ты здесь. Леви хочется уйти от этого разговора, но он не может пошевелиться. Его лицо прижато к лицу Зоэ, она держит его цепкими пальцами за шею, не оставляя ни единого шанса на капитуляцию. Кончики пальцев жжёт человеческим теплом, когда Леви скользит по женским плечам невесомо — будто на вкус пробует, будто боится. Ханджи дёргается от прикосновения, но не отступается. Зоэ — его самый близкий товарищ. Та, кто больше десяти лет плечом к плечу ныряет в любое дерьмо и выбирается из него почти невредимой. Та, на кого можно рассчитывать, и та, кто никогда не отвернётся. Женщина, ради которой он здесь. Леви закрывает глаза и, сам того не замечая, вдыхает запах её волос — горелый табак, дешёвое мыло и что-то ещё, давно забытое, похожее на дом. Он не говорит «спасибо» в ответ. Но в том, как его рука наконец ложится ей на спину, — всё, что он никогда не сможет произнести вслух. Он не отвечает. Не может и не хочет. Вместо этого Леви делает то, чего не позволял себе годами. Ему до одури хочется ее почувствовать, чтобы заглушить ту боль одиночества, что сидит в нем годами, и он впервые не сопротивляется этому порыву. Притягивает ее ближе, едва касаясь пальцами каштановых волос. Это движение — не приказ, не завоевание. Это просьба. Самая тихая в его жизни. Ханджи замирает. Её пальцы всё ещё сжимают его шею, но дыхание сбивается, становится прерывистым, почти испуганным. Она смотрит на него так, будто видит впервые. Будто этот человек перед ней - не Леви Аккерман, не капитан, не её партнёр по заданию Эрвина Смита, который ненавидит эту работу здесь, а кто-то совсем другой. Тот, кого она боялась разбудить. Он вряд ли отдавал отчет в своих действиях, когда его рука потянулась к ее волосам. Карие глаза распахнулись в удивлении за секунду до того, как она сама сокращает расстояние. Это не похоже на их обычную близость — вынужденную, случайную, рожденную холодом и усталостью. Когда они невесомо касаются друг друга, сплетая пальцы, когда Леви поправляет ей небрежный хвост или когда Ханджи задорно целует его в щеку. Это не сонный полуобморок, когда тела сами тянутся друг к другу в поисках тепла и неловких объятий. Это осознанно. Это что-то новое. Что-то, что заставляет сердце трепыхаться, а голову отключает надолго. Опасно. Необратимо. Её губы находят его губы не сразу. Сначала — уголок рта, скула, закрытое веко. Леви не понимает, дрожит ли он сам или это дрожит она. Но когда Ханджи наконец целует его — по-настоящему, впервые за все годы, — мир за их спинами перестаёт существовать. Тело пронзает электрическими разрядами, будто она не отвечает ему, а проводит новейшими лезвиями по его оголенным нервам. Он не стонет — просто не умеет. Но выдох, сорвавшийся с губ, оказывается громче любого слова. Ханджи слышит его и — странное дело — улыбается прямо в поцелуй. Не насмешливо. Не победно. А так, как улыбаются во сне, когда видят что-то невозможное. Она отстраняется ровно на секунду, чтобы стянуть через голову свою льняную рубашку — не глядя, путаясь в рукавах, смеясь одними глазами. Леви не помогает. Он смотрит. Заворожённо, жадно, впервые за много лет позволяя себе смотреть на нее открыто. В тусклом свете камина её кожа кажется бледной, почти прозрачной. Ключицы острые, ребра угадываются под тонкой кожей. Она исхудала за эти месяцы больше, чем он готов был признать. И всё равно она — самое живое, что он видит сейчас. — Леви… — шепчет Ханджи, и её голос ломается где-то между его именем и чем-то ещё, чему он не знает названия. Он не отвечает. Тянет её на себя, переворачивает, укладывает на прогнивший матрас, который никогда не был ему так дорог. Его пальцы скользят по её небольшой груди, животу, бёдрам — невесомо, будто он боится оставить синяки. Будто боится, что она исчезнет, если нажать чуть сильнее. Ханджи не исчезает. Она тянет его за собой, обхватывает ногами, вжимает ладони в его спину — туда, где под тканью угадываются старые шрамы. — Останься, — говорит она. Не просит. Требует. Он остаётся. Каждое движение — не торопливое, не грубое, но на грани. Между болью и нежностью, между «можно» и «нельзя». Леви двигается так, будто разучивал этот танец годами, но впервые исполняет на публике. Его пальцы скользят по её телу с той же осторожностью, с какой он когда-то чистил оружие — сосредоточенно, благоговейно и без единого лишнего жеста. Она встречает его без тени привычной насмешливости - с открытыми глазами, с прикушенной губой, с тихим звуком, который он запомнит навсегда. Этот звук похож на первый треск льда весной — хрупкий, неожиданный, обещающий скорое тепло. Ханджи не отводит взгляда, и это страшит Леви больше, чем любой титан. В её глазах нет вызова, нет привычного безумного блеска учёного. Там — доверие. Чистое, незащищённое, почти детское. Его лоб утыкается в её плечо, когда ощущения становятся слишком острыми. Он вдыхает запах её кожи, той самой едва уловимой сладости, которой неоткуда взяться в этой конуре. Зубы смыкаются на её ключице — не больно, скорее чтобы почувствовать, что она настоящая. Что это не очередной сон, где он просыпается в холодном поту один. Ханджи не протестует. Вместо этого её ногти впиваются в его спину, оставляя алые полумесяцы на старой ткани и на старой коже. Она тянет его ближе, и снова ближе, будто хочет спрятаться в нём от всего, что снаружи. В какой-то момент Леви ловит себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз закрывал глаза. Он смотрит на неё. На то, как она выгибается — плавно, будто волна, набегающая на берег. На то, как её пальцы царапают его лопатки, цепляются за шрамы, гладят то, что никогда не гладил никто. На то, как по щеке течёт что-то мокрое — и он не уверен, что это пот или слёзы. Одна слеза срывается с её ресниц и падает ему на губу. Солёная. Тёплая. Леви машинально слизывает её, и этот жест оказывается интимнее всего, что было до. Ханджи замечает - она всегда замечает всё, кроме себя самой. Её губы дрожат в улыбке, и она проводит большим пальцем по его скуле, вытирая то, чего нет. — Ты всегда был слишком серьёзным для такого, — шепчет она, и голос её севший, низкий, совсем не похожий на её обычный бодрый тон. Леви не отвечает. Он опускает лицо к её шее, прячется в ямке между ключицей и плечом, где кожа тоньше всего, где бьётся жилка, отдающая в его губы. Он целует это место — раз, другой, третий. Невесомо, будто молится. Ханджи вздрагивает, её пальцы зарываются в его волосы, сжимают, тянут - и это уже не ласка, это крик, который она не позволяет себе издать. Ритм сбивается. Леви чувствует, как её ноги теснее обхватывают его поясницу, как пятки давят на крестец, не давая отстраниться ни на миллиметр. Её дыхание становится прерывистым, каждое «вдох-выдох» — всхлип. Он приподнимается на руках, чтобы видеть её лицо, и замирает. Ханджи Зоэ — его безумный майор, его заноза в боку, его единственный дом — лежит под ним с закрытыми глазами, с разметавшимися по матрасу каштановыми волосами, с губами, припухшими от его поцелуев. Она выглядит разбитой. И собранной одновременно. Как фарфоровая чашка, которую склеили заново, но трещины всё равно видны. — Не останавливайся, — выдыхает она, и это не приказ. Это мольба. Самая честная из всех, что он слышал. Леви не выдерживает всего этого. Он не останавливается. Впервые из его уст срывается еле слышимый, глухой стон. Её тело мгновенно отвечает ему, как струна смычку. Каждое движение отдаётся в ней дрожью, которую она перестала скрывать. Леви вжимается лбом в её лоб, их дыхание смешивается, становясь одним целым в эту ночь. Он не знает, где кончается он и начинается она. И ему, если честно, плевать. В какой-то момент Ханджи хватает ртом воздух, как утопающий, и её пальцы впиваются в его шею с такой силой, что Леви почти теряет пульс. Она шепчет его имя - не «капитан», не «Аккерман», а просто «Леви», - и в этом имени звучит всё: годы войны, запах крови, бессонные ночи, шёпот в темноте, общее одиночество на двоих. — Ханджи, — выдыхает он почти беззвучно. Впервые он называет её не «очкастая». Не «Зоэ». А так, как никогда не называл никого. Она слышит. Улыбается. Ломается. И собирает себя заново в его руках. Он кончает первым. Или вторым. Он не разбирает. Мир сужается до точки соприкосновения их тел, до влажной кожи, до гулкого сердцебиения в ушах. Леви падает на неё, не в силах держать вес, и Ханджи принимает его, обнимает, гладит по спине, будто он ребёнок, которого укачивают после кошмара. Они лежат так долго. Тишина заполняет комнату, но она не давит. Она мягкая, как пепел, осевший после пожара. Леви лежит на спине, пытаясь сохранить остатки разума. Ханджи сворачивается калачиком у его плеча, и её дыхание постепенно выравнивается. Он чувствует, как её пульс отдаёт в его шею, как чужие пальцы перебирают пряди у его затылка. Медленно, рассеянно, без всякой цели. Он прикрывает глаза и впервые за много лет не проверяет выходы, не слушает шаги за стеной, не просчитывает пути отступления. — Тяжело с тобой, — бормочет Ханджи куда-то в его макушку, и голос её всё ещё севший, но уже с ноткой привычной усмешки. — Молчи, — так же тихо отвечает Леви, но не двигается с места. Она смеётся. Тихо, горлом, вибрацией отдавая ему в грудь. И Леви не убирает голову с её сердца. Потому что впервые слышит, как оно бьётся не в унисон с его, а вместе с ним. Ее рука перемещается к его груди, вырисовывая бессмысленные узоры. Леви смотрит в потолок, где трещины от сырости разбегаются, как карта неизвестной страны. Он знает: завтра они проснутся, и всё вернётся. Допросы, слежка, страх, выученные имена, чужие лица. Он снова станет чужим, и она — тоже. Но сейчас… Сейчас её волосы рассыпаны по его плечу. Её ладонь лежит на его сердце, и Леви вдруг понимает, что оно бьётся быстрее, чем должен биться пульс у человека, который давно ничего не ждёт от жизни. Он не знает, что ждёт их завтра. Но сегодня он чувствует себя живым как никогда.