Расстрел

Приспособиться быть дичью — несложно. Человек по своей природе способен адаптироваться под любые условия жизни и угрозы, которые она несет. На то он и венец творения. Даже титаны, сколь смертоносны бы они ни были, по итогу оказываются людьми либо же их творениями. Постоянная привычка ходить, оглядываясь, внедряется в сознание мгновенно. Это становится частью протокола выживания. Каждый встречный начинает веять угрозой, а каждый чужой взгляд воспринимается как разоблачение. Держать маску и играть роль с каждым днем становится одновременно сложнее и проще. Для Леви его личина уподобляется второй коже, к его же собственному удивлению. Он позволяет себе быть собой внутри Дитриха Хартмана, и это делает существование более выносимым. Теперь, когда контроль ослаблен, капитан больше не ведет борьбу на два фронта; битва с самим собой переходит в режим оперативной паузы. Можно немного выдохнуть. С другой стороны, отсутствие потребности контролировать каждое слово и жест освобождает больше времени для сбора информации, которая Аккерману совсем уж не приходится по душе. Марлийцы, оказывается, не дураки: их военные структуры сложные и разветвленные, состоят из множества подразделений, и здешние офицеры не так уж и плохи, как Леви думалось. Наблюдая за ними долгие недели, выпивая в барах по вечерам, общаясь на перекурах, выполняя совместную работу в группах, Аккерман приходит к просто ужасающему выводу, способному разрушить всю ту стройную картину мира, которую он вдолбил себе в голову. И самым печальным во всем этом остается один простой факт: Ханджи оказалась права. В этом и заключалась главная жестокость миссии: не пули и не пытки, а медленное отравление правдой, которая разъедала веру изнутри. Леви вдруг остро осознал, что ему не хватает прежней простоты — той, где враг был монстром, а свои — безусловными героями. Теперь же границы стирались, и мир покрывался тысячей оттенков серого. Наступило очередное воскресенье, и улицы города заполнились людьми, спешащими на утреннюю службу. В Марли церковь давно стала продолжением военной машины: вместо тихих молитв под сводами собора Хелоса звучат пафосные выступления о превосходстве нации, долге перед родиной, патриотизме и превосходстве. Пасторы в накрахмаленных рубашках и строгих синих сутанах толкают свои проповедные речи в строго отведенное время, начиная ровно в восемь часов утра. К этому моменту храм уже полнится людьми, спешащими рассесться по скамьям без спинок. Внутри церковки все так же, как и на работе: люди сидят в зависимости от своего чина, семейного положения и статуса в обществе. Высокопоставленные офицеры — впереди. Мелкие служащие — в середине, составляя общую массу прихожан. Позади — ряд для тех, кто работает на самых низших должностях. Вдоль стен выставлен ряд солдат с винтовками наизготове. Для чествования бога из легенд и, конечно, всеобщей безопасности. Леви сидит в середине, как и Зое, втесавшаяся между несколькими незамужними коллегами чуть ближе него к кафедре, на которой стоит пастор. Он пронзительно говорит: глаза, налитые кровью, грозят вывалиться из глазниц, а изо рта мерзко брызжет слюной. У капитана это вызывает омерзение, но местные подобное считают признаком великого духовного просветления. Признаться, религия Аккермана никогда не привлекала. Он думал и думает, что любая вера в мифических людей без каких-либо на то доказательств — глупость для дураков. Даже дома, так называемый культ стен, скорее вызывал смех над недалекостью бедных необразованных крестьян, вынужденных следовать за идеей хотя бы ради поддержки общины. Сам же Леви не такой. С раннего детства он обижен на жизнь, и если существует некий праотец или праматерь, которые вздумали даровать ему подобную судьбу, то они не достойны ни его веры, ни уважения. А уж риторика Марли — совершенно далека от того, во что они привыкли верить дома. — Братья и сестры, чистые кровью марлийцы! — Леви смотрит на макушку Ханджи не отрываясь, стараясь пропустить мимо ушей навязчивый голос пастора. — Взгляните на этот алтарь. Что вы видите? Вы видите историю своей страны, вписанную кровью и сталью в полотно нашего государства. Века эльдийского ига, века тьмы и страха. Километры земли, сожженные тварями и выродками, подошли к концу сто лет назад, даруя свободу самым достойным. Удивительно, как целая гребаная империя может существовать на истории столетней давности о том, как они, его собственный народ, топили кого-то в крови. Пастор указывает на каменные барельефы, высеченные за его спиной на высоких стенах собора. Резьба искусно демонстрирует знакомый сюжет: их герой протыкает голову несуразного титана копьем. Подобные статуи раскиданы по всему городу, и Леви видит их каждый божий день. — Герой Хелос, отец каждого марлийца и марлийки, всегда был непоколебим! Все страны склонили головы под гнетом дьяволов. Сложили оружие к их гигантским ногам и терпели унижения и разорения из страха, но только не наш герой. Ему были нипочем угрозы, он не дрожал перед лицом врага. Хелос взял клинок и обрушил свою мощь во имя своего народа и его судьбы. Он обратил демонов в бегство на их остров, проклял их быть вечно запертыми там и изгнанными. Он сокрушил тьму, оставив здесь, на материке, лишь жалкие остатки своего семени, дабы они вечно замаливали грехи отцов! Его голос становится все громче к концу проповеди, а тело само собой переминается через кафедру, за которой он стоит. Пастор Вольф эффектен. Он говорит одно и то же каждое воскресенье, но делает это так пронзительно, что люди тянутся к нему со всех рядов, внимая каждому слову. Они хлопают глазами, как завороженные, и поддакивают в такт священнику. — Сыны и дочери Хелоса, вы впитали с молоком матери силу нашего предка. Его огонь горит в каждом из сердец, что сейчас передо мной. Я вижу решимость в ваших глазах. Леви не может сдержаться от того, чтобы не закатить те самые глаза, предусмотрительно опустив при этом голову вниз. Ему нельзя себя выдавать, но терпеть этот бред из раза в раз становится все невыносимей. — Достаточно ли крепка ваша верность Марли? Достаточно ли вы трудитесь на благо нашего государства? Достаточный ли вклад вносите в сохранение наследия нашего великого героя? Спросите себя, братья и сестры: «Что сегодня сделал я, чтобы преумножить превосходство Марли?». Знайте, что только наша армия — самая великая в мире — способна противостоять врагам вокруг нас. Но не забывайте и о тварях, что притаились совсем рядом с нами, в гетто. Пастор визжит, и голос его достигает непостижимой для мужчины ноты в конце фразы. Он уже стоит совсем близко к первому ряду тех избранных, что достойны там сидеть, одаряя их дорогие наряды брызгами своей слюны. — Кто отнесется к выродкам со снисхождением — предаст свой народ и своих предков. Тот пустит дьявола в самое свое сердце! Конец почти близок, и Леви стискивает кулаки на коленях, стараясь смотреть отрешенно и совершенно бесстрастно. Это — его маска. Безразличие. Дитрих Хартман — человек без чувств, и это играет на руку актеру, исполняющему его роль. — Будьте верны, братья и сестры! Будьте покорны своему командованию, ибо они ведут Марли к победе! Он делает театральную паузу, и на миг собор погружается в звенящую, напряженную тишину. — За Марли! За Хелоса! Ну вот и все. Толпа взрывается овациями и экстазно подскакивает, напоминая волну, подхватывающую и самого Леви. Каждый должен ответить на этот призыв пастора, и каждый делает это как можно громче и яростнее, вскидывая сжатые кулаки или поднимая детей повыше, чтобы те могли увидеть больше и крикнуть громче. Не обращая внимания на подступающую к горлу тошноту, Леви Аккерман слышит будто через плотную завесу свой собственный, но в то же время и совершенно чужой голос, кричащий в ответ на призыв пастора Вульфа: — За Марли! За Хелоса! Они стоят перед церковью и разговаривают, словно ничего не произошло. Леви говорит о новом плане тактической подготовки бойцов, который он написал в прошлом месяце и должен теперь презентовать начальству. Его товарищ по работе одобрительно хлопает его по плечу и приговаривает: — Так держать, Дитрих! А его темноволосая маленькая жена добавляет: — Вы так много трудитесь, господин! Мой Отто постоянно говорит о том, какой замечательный коллега у него имеется на работе. Самый преданный делу марлиец. Она что-то еще говорит об их заболевшей дочери, и Аккерман дежурно желает той скорейшего выздоровления. Машинально. Механически. Где-то на периферии слышится смех Ханджи: его ни с чем не перепутать. Она шутит с сослуживицами, запрокидывая голову каждый раз, когда кто-то говорит что-то забавное. Ее окружает стайка офицерских жен и навязывается в беседу, настолько она очаровательна. Этот цирк длится еще некоторое время, и Леви потихоньку расслабляется, когда удается ухватить стакан чая, разливаемый за одним из длинных столов у церкви. Тут кормят каждую неделю: нищих и не очень. Еда есть для всех, кто в этом нуждается, и те, кто может это обеспечить, оплачивают кухню и напитки. Для более обездоленных. «Так у нас заведено, мой мальчик», — говорит ему усатый генерал на самой первой службе, которую Аккерман и Зое посещают. С них стребовали тогда довольно смешную сумму денег, но, как говорится, все должны вносить свой вклад. Все они просто-напросто невыносимы. С этими их проблемами, льющимися из не затыкающихся ртов, жалобами и сетованиями на жизнь и причитаниями о невзгодах на фронте. Их волнует, что хлеб стал дороже, а школа начнется позже на пару недель, потому что не хватает учителей: некоторые погибли на летних военных учениях. Этих женщин, особенно не работающих в армии, волнуют молодые неженатые офицеры: белокурых дочек нужно куда-то пристраивать. Мужчины постарше поносят начальство и обсуждают каждый их провальный шаг и решение. Все это так банально и так... человечно. Самые обыкновенные, с глупыми житейскими проблемами, семьями, детьми и походами в церковь по выходным. Они смеются от тупых шуток Зое, подтрунивают над серьезностью и педантичностью Леви. Режут пироги, приготовленные заботливыми женушками, и делят между прихожанами. В них нет ничего демонического. Марлийские офицеры имеют человеческие лица. Рот, глаза, носы. Они перестают для Леви быть безликой массой, объединенной простым понятием «враг». И ему не хочется об этом думать. Он не должен об этом думать. Наступит день, когда все изменится и им придется столкнуться на поле боя, где лучший боец человечества безжалостно и без раздумий вырежет их всех. Его рука не дрогнет уж точно. И он не может понять, является ли это поводом для гордости или этот факт должен ужасать. Он вглядывался в их лица, запоминая черты, жесты, интонации — не для отчета, а для себя. Чтобы потом, когда придет час, знать, кого именно он отправляет в небытие. Это было похоже на то, как если бы он собирал коллекцию чужих жизней, чтобы однажды без сожаления разбить ее вдребезги. Но коллекция эта росла, и с каждым новым экспонатом груз на плечах становился все тяжелее. «Враг». Слово вертится на кончике языка, Леви пробует его на вкус. Смакует. Хочется смачно сплюнуть на святую землю под ногами, но в нем все же не находится столько вероломства. Погода сегодня выдается не из легких. Воздух наполнен тяжелой влагой, волны на море без устали разбиваются о прибрежные скалы и набережные, взмывая в небо снопами соленых брызг. Шум волн настолько яростен, что его даже слышно тут, в церкви. Ханджи, о чем-то беседует с высокорослым марлийским офицером в распахнутом на груди кителе. Они стоят на почтительном расстоянии от Леви, и он, в сущности, не обращает никакого внимания на эту странную парочку. Лишь кулаки нервно сжимаются до побелевших костяшек, надежно спрятанных в укрытие карманов. Челюсть неприятно пощелкивает от напряжения, и Леви кривится, недовольно морщась. Ему хочется не беспокоиться о Ханджи. Но это животный инстинкт. И его не сломить и не победить. Она выуживает из офицера данные. Изящное хитросплетение слов расставляет ловушку. Игривый взгляд, ослепительная улыбка, блестящий ум — все эти дремучие мужики из Марли ведутся на подобное безотказно. Стоит Зое только чуть отойти от канона женщины, которую они привыкли видеть, как эти дураки открывают рты и начинают болтать то, за что начальство с удовольствием открутит им головы. Это опасная игра, и Леви говорит об этом своей спутнице, когда они покидают пределы церкви и расходятся на перекрестке дорог, чтобы проследовать домой разными путями. В самый последний миг капитан замечает двоих, делающих шаг в сторону Ханджи и устанавливающих такой темп, чтобы держаться ровно на пять метров позади нее. Военной выправки, но в гражданской одежде. Их не было в этот день в церкви... Быть дичью — это проявлять осторожность. Но невозможно быть в полной мере осторожным, когда привык всю жизнь нападать первым. Требуется неимоверное усилие, чтобы удержать нож в ножнах и не броситься вслед женщине, вспарывая глотки преследователей по дороге. Она может за себя постоять. У нее есть пистолет. Это крутится в голове. Как мантра до самого дома. Леви взлетает по лестнице вверх. Его нога чуть не проваливается в дыру на пятой ступеньке. Странно, ему казалось, что он уже давно запомнил эту особенность. Ханджи сидит на своей кровати и направляет дуло пистолета прямо ему в лицо, когда Аккерман влетает в квартиру, аккуратно, но все же резко открывая дверь. Он обходит здание семь раз по кругу. Лезет во все щели, дыры и подвалы, осматривает все, чтобы убедиться, что за ним нет хвоста и что два хвоста самой Зое не караулят в ближайшей подворотне. У него уходит час, чтобы проверить абсолютно все. — Господи, Леви! — Выдыхает женщина, опуская оружие и подлетая к нему. — Я могла тебя убить, идиот. — Я никогда не сомневался в твоей реакции. — А в моих нервах? Она вскидывает бровь и хмурится. Парадная рубашка и узкая юбка ниже колена все еще заковывают ее тело, подчеркивая фигуру в самом невыгодном свете. Ей не идут ни эти фасоны, ни эти цвета. — Ты весь грязный, коротышка, — слабо подмечает она. И правда, парадный мундир в грязи. Ему было на это плевать все те минуты, что он обыскивал подвал. Но сейчас собственная ноша кажется мерзкой, и Леви сбрасывает с себя оцепенение вместе с одеждой. Та летит в угол дожидаться своего часа, а он влетает в ванную, где из крана течет тонкая вонючая струйка воды. Ледяной. Рука сжимает мочалку, пена с нее стекает прямо на пол. Леви трет руки методично и с остервенением, стараясь не поднимать взгляд на разбитое зеркало. Ему не хочется видеть свое искаженное отражение. Ему больше не нравится то, что он там видит. — Эй. Ханджи, как всегда, бесшумно подходит к нему и встает позади. На ней уже нет дурацкой одежды — только светлая сорочка, которая очень скоро намокает и прилипает к телу. Она берет мочалку из его рук и давит на плечи, заставляя сесть на край ванны. — Все хорошо, — шепчет она, мягко касаясь груди и плеч. Грязная вода стекает с его тела к ее ногам, но майор не ведет глазом. Продолжает свои монотонные действия с особой осторожностью. И нежностью. Ее мягкая сила всегда обескураживает. В один момент руки крепко сжимают пистолет, палец лежит на спусковом крючке, а глаз прищурен для лучшего прицела. Спустя мгновения Ханджи сбрасывает маску: смотрит очень обеспокоенно и старается скрыть дрожь. — Я сбросила хвост. Пришлось постараться, но они потеряли меня в паре кварталов отсюда. — Это дерьмово, — констатирует Леви. — Они нас подозревают настолько, что уже не скрываются. Ханджи стягивает с него носки, потом штаны, оставляя сидеть почти голым. Кожа краснеет в тех местах, где он успел содрать ее в попытках оттереть. — Последний отчет я передала вчера. Там были копии карт и твои данные о численности войск и их расквартировке. — Никто не видел? Ханджи оглаживает его бедра. Сидя на корточках в узком пространстве ванны, она то и дело бьется локтями о стены, совершенно не помещаясь там. Она вся дрожит, но Леви слишком поздно это подмечает, погруженный в себя и свои размышления. Он обеспокоен, но это никак его не оправдывает. Вся его деятельность здесь — пустой звук. Причиной приезда сюда была и есть только Ханджи, а он так сильно ей пренебрегает. Собрав волю в кулак, он притягивает Зое к себе, заставляя подняться на ноги и встать в пространство его разведенных ног. — Никто меня не видел. Я уверена, что оставила конверт в условленном месте и вернулась... — Тише, — Леви прерывает ее на полуслове. Надлом всегда случается неожиданно и разрушительно. В среде таких людей, как они, быть куском камня — стандартное развитие событий. Ты не имеешь права на трещины — как капитан, ты обязан быть примером стойкости и непоколебимости. И они были. С самого первого дня их службы, куда бы ни забрасывала их судьба, они держались. Даже после той злосчастной битвы в Шиганшине, Зое не позволила себе сломаться. Лишившись глаза и всех своих людей, она проронила лишь несколько скупых слез над выжившим Эрвином, и те были от радости. Но теперь она стояла и дрожала, старательно скрывая лицо за растрепанными волосами. Она так сильно ломалась, будто оболочка не выдерживала того цунами напряжения, что скопилось в ней за все эти месяцы в Марли. — Они нас найдут, — голос сорвался на всхлип, и Ханджи зажала рот рукой. Смотреть на нее такой — невыносимо. Это не его Зое, вечно смеющаяся и никогда не сдающаяся. — Нам никак не сняться с миссии. Сбежать тоже никак не выйдет, нас сочтут дезертирами и казнят. — Ханджи, — прервав резко этот поток слов, Леви притянул ее к себе и заключил в объятия. — Мы что-нибудь придумаем. Ее бешеное сердцебиение отдается в голове, но капитан все равно прижимает голову к ее груди. Хочется забрать все накопившиеся в ней тревоги и утопить их в море, а заодно и самому нырнуть туда с камнем на шее. Каждое ее слово — неумолимая истина. Им скоро настанет конец. Он это знает. Чует своей звериной шкурой, которую приобрел еще в детстве в бытность бандитом. Этот животный страх, заполняющий нутро, ни с чем не перепутаешь. Это предвестник приближающегося конца. Но сейчас ничего из этого не имело ни капли значения. Леви поднимается, вытесняя их из пространства ванной назад в крошечную комнату, которую они делят последние пару недель. Здесь затхло и убого, как и в каждом их убежище, но это уже давно перестало иметь значения даже для педантичной натуры Аккермана. Они валятся на кровать прямо поверх их грязной одежды. Ханджи тихо вскрикивает от неожиданности и застывает, глядя на него с широко распахнутыми глазами. Вместе со слезами из нее медленно уходила тревога: руки перестали дрожать, крепко сомкнувшись на чужой шее. — Леви, мы же умрем? — Когда-нибудь точно умрем. Он накрывает ее губы своими, и этот поцелуй сложно назвать нежным — он был отчаянный. Словно Леви пытается выпить из нее весь страх, всю горечь, всю ту ложь, что они вынуждены носить в себе. Его пальцы впиваются в ее волосы, притягивая ближе, смешивая их дыхание в одно. Ханджи отвечает с той же жадностью, с каким-то диким, почти звериным стоном, в котором мешаются облегчение и боль. Она цепляется за его плечи, оставляя на бледной коже красные следы, будто хочет убедиться, что это реальность, а не очередная игра их изломанных умов. Комната перестает существовать, исчезают стены, потолок, запах сырости и времени — остаются только они, сплетенные в едином движении, как два путника, застигнутые бурей в открытом море. В этом поцелуе нет ни обещаний, ни будущего — лишь секунда абсолютной, обжигающей правды, которую они так долго прячут друг от друга и от самих себя. Леви крепко прижимает ее к себе всю ночь так, чтобы ни одна дурная мысль не смогла просочиться в ее голову. Он принимает все удары на себя. Все, что уготовила ей судьба, — Леви примет с распростертыми объятьями. Он принимает и этот мир, который они выгрызают зубами у судьбы и который не собираются отдавать без боя.