B-Band

Здесь слишком темно и чудовищно тесно. Возможно, еще пыльно, как в старой подсобке за кулисами, дверь которой находится неподалеку от провонявших по́том и десятками различных дезодорантов гримерок, но определенно точно — нечем дышать. Чонгук пробует оглянуться, вращается по кругу, смотрит вверх и топчется, но перед глазами всегда одна и та же картина — пустота. Он вытягивает руки, водит ими по разным сторонам и нащупывает холодные, совершенно голые стены, покрытые старой осыпающейся краской. Ориентировка в пространстве, несмотря на твердую поверхность за спиной и под ногами, быстро теряется, колени в приступе паники подкашиваются, и он почти оседает на пол, как на плечах внезапно оказываются чьи-то большие ладони, крепко удерживая. Чонгук вглядывается, но у темноты нет лица. Лишь звуки мелких подступающих шагов и чужое, слабо ощутимое дыхание на собственных ключицах. — Чонгук. У темноты появляется голос — низкий, с естественной хрипотцой. Вроде не совсем чужой, но все еще неузнаваемый и оттого пробирающий до костей, которые, как никогда, кажутся хрупкими: стоит до них дотронуться, и те раскрошатся на мелкие части. На них уже повсюду трещины расходятся. — Чонгук. Теперь уже взгляд в глаза: черные, завораживающие и до боли знакомые — с нависшими от вечно хмурых бровей веками, какие зачастую бывают у одного конкретного человека. Даже запах появляется — лесная мята. Так обычно пахнет его шампунь. Чонгук откуда-то знает и цвет, и марку, и форму флакона — все в мельчайших деталях. Будто сам им пользуется. Удивительная, все-таки, вещь — человеческая психика. Никогда не ждешь от нее подставы, а она раз — и стирает из памяти тот момент, когда Хосок в перерывах между репетициями бездумно болтает о его шампуне. И как тот пахнет, и его цвет, и его марку. Даже показывает, где можно заказать, — оттуда на сетчатке глаз запечатляется и форма. — Чонгук, — в самое ухо, губами на сантиметр от кожи. Дикое пламя окрашивает скулы, выбивает из грудной клетки оставшийся воздух и заново толкает дрожь по коленям. Бедра соприкасаются с чужими, пряжки ремней звенят друг об друга, но как бы Чонгук ни пытался отстраниться от его лица, темнота вокруг стягивает лишь сильнее — и иссохшие от недостатка кислорода легкие, и их тела — в одно большое: «Какого черта?!» Руки инстинктивно, в попытке удержаться, ложатся на его талию, и грохот собственного поражения раздается в ушах. Убийственные ощущения, надо сказать. — Чонгук… Он тычется носом в висок, вероятно, тоже угадывая дурацкую марку шампуня. Он шумно втягивает в себя воздух — наверняка, чтобы по нотам разобрать чужой аромат. Он поднимается ладонью выше — по шее, к затылку — и пропускает между пальцев пряди волос так, что разряд тока бьет по скелетным мышцам. Слишком уж далеко забрался. — Как тебе мой подарок? Понравился? Чонгук облизывает пересохшие губы и бьется затылком об стену. Он не может быть таким в реальности: не может так мягко прикасаться, говорить о подобном и со всей силы — почти интимно, тело к телу — прижиматься. Не может нежно-нежно, до мурашек шептать: — Ушастый… Несоотносимые с действительностью факты. Чонгук их не принимает. — Любишь, когда я тебя так называю? Сердце колотится как бешеное, кончики пальцев сдавливают его талию и ощущают мягкость кожи даже через ткань рубашки. Вероятно, кристально-белой. Предположительно, выглаженной и чистой, с еще не выветревшимся запахом порошка. Это настолько очевидные и свойственные для него вещи, что сомнений практически не остается. — Признайся, что «да». Не ластился бы он так… Не надо… Ведь рядом с ним, в этой неловкой и до смешного нелепой позе, ужасно-приятно. Однако им бы в таких условиях больше никогда не оказываться, а ему сейчас и вовсе будет лучше уйти куда подальше. Раствориться по щелчку пальцев, пройти через стену, сделаться прозрачным, или как еще бывает в кошмарах? Способ, в принципе, не важен, главное — оставить уже Чонгука в покое, ладно? Чонгука, который в исследовательских целях ведет ладонь к его пояснице, медленно спускаясь до копчика. — Чонгук… Да, сейчас. Еще немного, чуть ниже, и… — Чонгук! Глаза резко открываются. — Уже шесть часов вечера, хватит валяться! — ворчливо суетится мать. — Вставай давай, — шлепает его по ноге, заставляя всего подобраться. — Отец просил покопаться с ним в гараже, пока у тебя есть свободное время. Наверное, опять хочет делать полки на продажу, — вздыхает. — Переубеди его, ладно? Меня совсем уже слушать перестал. — Мм, — мычит и зарывается в тонкий плед, прячась с носом. — Что «мм»? Слезай с кровати, говорю! — наносит легкий удар ладошкой по плечу. — Все выходные проспишь. И так ведь всего на два дня приехал. Чонгук негромко угукает и утыкается лбом в подушку, морщась. — Через десять минут зайду. Не встанешь — заставлю пойти к соседке Чхве. Она давно на тебя глаз положила. Хочет познакомить со своей младшей дочкой, — беззлобно хмыкает она. — Симпатичная девчонка, кстати, — игриво подмигивает. — Мам, ну ща встану, — измученно стонет Чонгук, не желая развивать тему со всякими соседскими девчонками. — У тебя десять минут, — безапелляционно говорит женщина, направляясь к выходу. — Я тебя предупредила! — И хлопает дверью. После того как шаги затихают, Чонгук переворачивается на спину и глухо матерится. В голове ядреным цветом бежит строка на суфлере: «Облажался ты, дружище, отпадно!» — Тупая, нахер, соска, — обреченно шепчет, растирая ладонями заспанное лицо. — Зачем отдал, придурок…

***

Понадобилось около трех с половиной дней, чтобы горло перестало трещать как раскаленный уголь и не отдавало дискомфортом при разговоре. Шипение ушло, связки полностью восстановились, но недовольные взгляды наставников Чонгук на себе до сих пор ощущает. Те жгучим следом остаются на плечах, и каждый раз приходится виновато опускать голову, чтобы не провоцировать новые замечания. Сделав пару глотков имбирного чая из черного термоса, с миниатюрной блеклой звездочкой на матовой стали (важный дисклеймер от Чонгука: Тэхен свою вещь забирать не торопится, а лишний раз пересекаться с менеджером что-то не тянет), он крепко закручивает крышку и обреченно откидывается на спинку дивана. Сонный взгляд гуляет по потолку, разглядывая микротрещины на панелях, подушечки пальцев привычно покалывает, а внутренняя сторона щеки терзается зубами. Вместе с парами закончилась и стипендия, и та небольшая финансовая поддержка от родителей, которой его обеспечивали во время учебы. Теперь Чонгук самый настоящий безработный болван: питается лапшой быстрого приготовления, экономит на коммуналке и сидит на всевозможных сайтах с подработками. Намджун предлагал ему пойти в круглосуточный магазин на вечернюю смену. Сказал, что работодатель — человек понимающий, если надо, может и отпустить пораньше, и дать внеплановый выходной. Зарплата небольшая, но на первое время хватит, а там уже можно подыскать что-то получше. Так говорит Намджун. А у Чонгука не то чтобы много вариантов, куда можно податься. Искать вакансии по специальности он точно не собирается, так что остается либо послушаться Намджуна и позвонить по номеру, который тот любезно предоставил ему в личных сообщениях, либо искать что-то другое, но навряд ли более выгодное и подходящее, потому что в его завышенные требования практически никто не укладывается. Отчасти Чонгук даже скучает по беззаботным дням, проведенным с друзьями в университете. Проблем было явно меньше, и не нужно было так усердно задумываться о своем будущем, а точнее, не нужно было для этого будущего что-то делать. Тем не менее, он рад, что все начинает меняться. Старое — приевшееся, уже давно засело в глотке и не позволяло вдохнуть полной грудью, а сейчас Чонгук строит жизнь собственными руками — так, как хочет сам. Именно поэтому он возвращается к гитаре, где оставил смартфон, и набирает сообщение, возможно, своему будущему работодателю, спрашивая, есть ли возможность устроиться в качестве временного сотрудника. Коротко вздохнув, растирает пальцами слипающиеся веки, которые держатся в более-менее бодром состоянии на одном только кофеине, и принимается убирать гитару в чехол: аккуратными движениями, мягко, трепетно. Все провода сворачивает и оставляет на нижней полке тумбы, листы кидает в папку, папку — в рюкзак. Смотрит на время: скоро должны подойти остальные. Собрание и последующую репетицию поставили на десять часов утра, но он пришел к восьми, чтобы уделить особое внимание распевке, так как нужно постепенно возвращаться в форму. По этой же причине, чтобы не клевать носом и хоть как-то продержаться до полудня, пришлось влить в себя стаканчик дешевого и по-настоящему отвратительного кофе, купленного в одном из автоматов на первом этаже. Не сказать, что тот особо помогает, но других способов борьбы с сонливостью Чонгук пока не придумал. Он вообще раньше редко о подобном запаривался, хотя последняя в его жизни сессия прошла… достаточно убого. Неужели у Тэхена было точно так же? С кофе. Он ведь его не любит. Ну нет, блять. Думай лишь о предстоящей репетиции, Чонгук. Или о подработке, или о накопительных счетах. Плевать на его вкусы и на ваши с ним схожести; плевать на последний с ним разговор, вечер в родительском доме, где приснился он, и единственную совместную фотографию с выпускного, которую отправил Сонхун. Тэхен там, кстати, получился довольно неплохо и… Боже, заткнись. И думай лишь о том, чтобы… — Ты рано. Чонгук мелко вздрагивает и оборачивается, натыкаясь на прищуренный взгляд темных глаз. Он гулко сглатывает (это определенно влияние кофе: оно чертовски сушит горло) и непроизвольно напрягает челюсти. Как же ты не вовремя, Ким Тэхен. Но пора бы уже запомнить, что это гребаное приведение здесь, вообще-то, работает, поэтому избегать его или даже просто мыслей о нем, — по крайней мере, в студии музыкального агентства, — действительно очень глупая затея. Чонгук в принципе в последние дни чувствует себя тем еще олухом, которому только дай повод, чтобы прилюдно опозориться. — Ага, — негромко бормочет в ответ. И совсем в непривычной для себя манере начинает разглядывать Тэхена. Как гель на волосах блестит даже под тусклым светом старых ламп, как идеально проходит пробор — ровно по центру (и ведь ни одного торчащего волоска!). Улавливает движение бровей, что твердо склоняются к переносице, смотрит в глаза: те почти не моргают. — Я послушал твою песню. Ты хорошо постарался, — звучит довольно сухо даже для того, кто зачастую не отличается особой эмоциональностью. Но Чонгук не обращает на это должного внимания, лишь молча кивает и подходит ближе, все еще пытаясь сосредоточиться на деталях: на кожаных туфлях, начищенных до блеска, на классических черных брюках со стрелками спереди, на тонкой бежевой блузке, зауженной в талии — эта блядская талия, твою мать! — и, конечно же, на пиджаке, свисающем на сгибе локтя. Этот мистер «идеальность» может хотя бы раз припереться сюда в шортах? Уже почти август, как никак. — Я передал ее продюсеру Паку. — Мгм. Чонгук продолжает блуждать где-то между гладкими прядями волос, идеально сидящим на брюках ремнем и пуговицами в районе живота, и совершенно игнорирует тот факт, что на него сейчас, вообще-то, тоже откровенно пялятся. Кажется, Тэхен там говорил о чем-то важном? О какой-то песне, да? И о продюсере Пак Юн Хо. Точно! Флешка с его песней. Точно-точно! Чонгук же сам ее занес. Это было пару дней назад, когда он приперся и нагло уселся на чужой рабочий стол; когда на него посмотрели растерянным взглядом, а после… из того самого проклятого ящика… Стоп-стоп-стоп. Тэхен, кажется, говорил о чем-то важном. О песне. И о… Пак Юн Хо. — Подожди, ты сделал что? — неверяще смотрит на него Чонгук. — Передал продюсеру Паку, — чуть громче повторяет Тэхен. — Зачем? — Я же сказал, — сдержанно вздыхает Тэхен и почти болезненно, как это делают люди с хронической мигренью, прикрывает глаза. — Ты хорошо постарался. Эта песня имеет огромный потенци… — То есть она тебе понравилась? — смотрит на менеджера во все глаза. Тот старательно пропускает вопрос мимо ушей: — Юн Хо должен ответить мне до среды. Если он… — Тэхен, она тебе понравилась? — Господи, да, да, — чуть ли не рычит на Чонгука, сжимая в пальцах ткань пиджака. — Если ее одобрят, вы можете поработать над ней для альбома. Понравилась, значит. Чонгук не сдерживает легкой улыбки и бездумно выдает: — Но я не хочу, чтобы ее слышали остальные. — Прости, что? — Я не хочу… — Тут же осекается, шевелит мозгами. Прокашлявшись, выдает уже более приемлемое: — …добавлять ее в альбом. Тэхен смотрит на него несколько долгих секунд, прежде чем с неестественным холодом в голосе процедить: — Значит, — отталкивается от стены, на которой держался все это время, и делает несколько шагов вперед, останавливаясь в метре от своей главной язвы, — в следующий раз будешь думать мозгами, прежде чем что-то мне отдавать. — О чем ты… — Текст песни, — грубо перебивает его Тэхен. — Мне стоит ждать объяснений или ты так и продолжишь прикидываться идиотом?

The day you looked into my eyes

I couldn't handle it

I accepted you

[В тот день, когда ты посмотрел мне в глаза, я не смог с этим справиться, я принял тебя]

Ну типа, камон, он выглядел как побитый щенок с большими круглыми глазами. Чонгук, даже если бы сильно хотел, не смог бы ему отказать.

If you want

I'll smooth out your sadness

Give you a whole world and a better future

[Если захочешь, я разглажу твою грусть, подарю тебе весь мир и лучшее будущее]

— Тогда договорились. С тебя ответственность за мое будущее, а с меня — за твое. — За мое? — Ну да. Я буду приносить прибыль, а ты будешь в ней купаться. Что-то не устраивает?

I've made some mistakes

I stumbled and fell

[Да, я совершал ошибки, спотыкался и падал]

— Мне правда очень жаль, что побеспокоил тебя. Я постараюсь больше не создавать проблем.

But I want you to know

You are my fucking rock

Without which I can't cope

[Но я хочу, чтобы ты знал: ты мой гребаный щит, без которого я не справлюсь]

— Я знаю, что у тебя много других дел и что я сейчас лишний раз обременяю тебя, но… я все же нуждаюсь в твоей помощи.

I realized that I am nothing without you

So please don't leave me and change my destiny

[Я понял, что я — ничто без тебя, так что, прошу, не оставляй меня и измени мою судьбу]

В тот день ты приехал за мной к университету. Смотрел непробиваемым взглядом и умолял довериться тебе, дать шанс. Я, знаешь, по натуре своей очень упрямый, вполне мог послать тебя в задницу, однако… Веришь или нет, но у тебя талант. Убеждать, мотивировать и просто быть рядом. Признайся, ты давно вшил себе под кожу какой-то магнит, который действует на меня похлеще моих гребаных страхов. Вспомни: ты сломил меня им еще тогда, и вот я здесь, в стенах твоего здания. Но моя самая главная стена — это ты. Потому что только рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. …или коротко о том, каких объяснений сейчас жаждет получить Тэхен, но какие совершенно точно не будут произнесены вслух Чонгуком. — Так ты все понял? — спрашивает осторожно и смотрит как провинившийся школьник, которого спалили за списыванием домашки. Вместо ответа Тэхен многозначительно дергает бровью, дав возможность осознать: «Да, Чонгук, я понял, прикинь? У меня все в порядке с критическим мышлением». — Оу… — Чонгука бросает в жар, и он, выпустив с губ тихий вздох, прячет глаза. — Не думал, что это будет так очевидно. Точнее, думал, что Тэхен на это ничего не скажет. Просто свернет вкладку с файлом, не задумываясь о значении лирического поноса, которым Чонгук наградил свое первое дитя, вырубит ноут к чертям собачьим и будет вести себя как ни в чем не бывало. Это же в стиле его дурацкого профессионализма, не так ли? — В любом случае это не то, о чем ты подумал, — находит в себе смелость посмотреть менеджеру в глаза. И тогда — в темноте, в подвале, в подсобке или просто в каком-то узком пространстве — неважно, — его глаза выглядели совершенно иначе. Они не злились, хоть и добрыми их можно было назвать с натяжкой, а вот сейчас конкретно испепеляют. — И о чем я подумал? — вскидывает подбородок. Да, он определенно не в духе. — Ты же у нас местный Эйнштейн. Зачем притворяешься? — в шутливой форме проверяет почву Чонгук: не сгладилась. Складка между бровей все еще проседает. Это знак, что пора сваливать? — Да просто понять не могу, — переходит на обреченный, но не менее раздражительный тон, от которого у Чонгука по спине бегут мурашки. — Это твоя безмерная благодарность или… — Сомневается недолго, тут же обескураживает: — Признание в чувствах? Если первое, то слишком уж ты печешься о малозначительных вещах. А если второе… — Что насчет тебя? — получается довольно дерзко. Ибо какого, блять, хуя?! — В плане? Чонгук усмехается, не выражая при этом никакой радости, и подходит еще ближе, вынуждая собственное сердце упасть в пятки. И почему так страшно? — Что тогда произошло? В твоем кабинете, пару дней назад. — Увиливаешь с темы, — хмуро констатирует факт Тэхен. — Всего лишь пытаюсь разобраться, кто из нас настоящий идиот. — Занимаешься не тем, чем надо, — еще более мрачно. — По-твоему, я должен во всем тебе подчиняться? У Чонгука тоже на все имеется свой взгляд. На происходящее между ними — тем более. И если Тэхен… ох, вернее будет сказать, драгоценный и всегда правый Тэхен, услышал в песне признание в любви, что даже звучит забавно, то Чонгук готов разочаровать: все совершенно не так, как в его сценарии. Что он там говорил? Признание в чувствах? Чувствах?! То, что Чонгук написал о нем песню, ничего не значит. Точнее, ничего из того, что можно было бы приравнять к романтике. Но хорошо. Чонгук повторится: он не пай мальчик, из которого хлещет невинность, и он готов сказать прямым текстом, что Тэхен привлекает его по многим параметрам (сон тому наглядное доказательство!). Возможно даже, что встреться они при других обстоятельствах, их отношения могли бы сложиться иначе. Но сейчас, в этом времени и в этих условиях, симпатия и уважение к Тэхену в первую очередь строятся на его личностных качествах. За то, какой он, блять, человек, а не «как здорово было бы с ним целоваться; пойду-ка писать любовное письмо, может, старания оправдаются?» Песня действительно о безмерной благодарности, от которой Чонгуку всю душу распирает. И это чувства, да. Но не те самые. Поэтому не стоит тебе, Тэхен, путать приластившегося к ноге котенка с влюбленным мальчиком. Чонгук не намерен развивать свою симпатию до уровня безответной любви. Он понимает иерархию: условным начальнику и подчиненному по всем правилам прописаны сугубо рабочие отношения. Он это прекрасно понимает и старается глубоко не лезть. Но что насчет самого Тэхена? Вот он обещает, что обо всем позаботится, и протягивает малиновый блеск для губ, оказываясь чересчур внимательным к мелочам; вот он довозит до дома, хотя не обязан и сам валится с ног, так как работает даже по ночам; вот успокаивает, избавляет от навязчивых мыслей о будущем и дает обещание, что придет на выпускной, и вот — выполняет обещание, касается чувствительной кожи лица и не игнорирует заигрываний про возраст, а наоборот, втягивается во все это дерьмо. Тэхен ведет себя так, будто для него это норма. Но будь на месте Чонгука Хосок, Намджун или Юнги, все было бы совершенно иначе. Нужно быть совсем тупоголовым, чтобы не увидеть разницы и не понять, что к чему. Они оба смотрели в сторону кривой дорожки. Разница лишь в том, что Чонгук… — Вы че тут так рано? — голос еще одного блядского Каспера резко бьет по затянувшейся тишине. Чонгук переводит взгляд на Юнги и расслабленно выдыхает, готовый признаться, что еще никогда не был так рад его приходу, как сейчас. — Тебя обсуждали, чудила, — уже в привычном для себя тоне кидает скривившемуся от клички гитаристу, проскальзывая мимо менеджера и занимая самый дальний угол в студии, где прячется сразу от двух пар цепких глаз. — Перебарщиваешь, — скалится Юнги. — Поверь, мне похуй. — Давно по ебальнику не получал? — Замолчали оба! — повышает голос Тэхен и больше в сторону вокалиста не тянется. Ну и замечательно. А пока доходят остальные, Чонгук успевает переиграть во все игры на смартфоне, лишь бы чем-то себя занять и не выглядеть как последний неудачник, сорвавший себе в копилку еще одно поражение. Однако и поражением-то это трудно назвать. Просто… черт-те что. В любых отношениях надо разбираться — это правда. Но у Чонгука от тщательных анализов каждый раз трещит голова. Он привык двигаться налегке, и его это вполне устраивало, пока не появился этот… чертила. Вот что ему приспичило покопаться в великом замысле двухминутного трека? Сидел бы и дальше в своем кабинете, мучался, работал, как всегда — не покладая рук. Ему это больше подходит, нежели копаться в делах сердечных и выяснять, что там чувствует Чонгук. Но окей, плевать. Абсолютно. Пусть все идет так, как оно шло, а Чонгук продолжит сидеть поджав хвост и вслушиваться в монотонную речь Тэхена, которому то ли кожуру от банана хочется швырнуть под ноги, чтобы тот смачно ебнулся и помычал от боли хотя бы пару минут, то ли заботливо принести теплого чая… и обязательно еще какой-нибудь каши в придачу, чтобы не выглядел таким бледным и щуплым. Выбор не из легких. Когда стрелка настенных часов показывает половину одиннадцатого, Тэхен обещает скинуть в рабочий чат всю информацию о ближайшем расписании до вечера, и все начинают потихоньку собираться, чтобы ретироваться в соседнюю студию, потому что эта в ближайшее время будет занята артисткой соло-профиля. Чонгук хватает рюкзак и выходит первым, кинув Намджуну, что сгоняет до автомата за водой. Пока спускается по лестнице, думает, как отреагируют парни, если Пак Юн Хо все-таки добавит его песню в список потенциальных кандидатов для альбома. Уже в сентябре, то есть где-то через месяц, тот должен быть полностью готов, а значит, у них не так-то и много времени на все про все. И, честно? Ему до чертиков страшно. Но, с другой стороны, успокаивает тот факт, что в своих страхах Чонгук не одинок. И Юнги, и Хосок, и даже Намджун, по которому вообще не скажешь, что он часто страдает от моральных дилемм, переживают и, несомненно, надеются, что все пройдет хорошо. Раньше Чонгук думал, что одному всегда проще, но когда рядом такие же придурки, которые взволнованно смотрят на сцену с дальних рядов, душевный хаос как-то сам упорядочивается. И это очень-очень хорошо.

***

— В смысле она ушла? — понижает голос Тэхен, наворачивая круги в гримерке. Стук мужских каблуков раздается громким эхом в мертвой тишине, а от грубого тона скручивает все внутренности. — Кто предложил? — останавливается, сгущая брови. — Вас не предупредили? — Он вздыхает и прикрывает глаза. — Понял. Разберемся. — Сбрасывает трубку и начинает бегать пальцами по клавиатуре. — Что случилось? — осторожно спрашивает Хосок. Чонгук, поправляющий на бедрах несколько подобранных стилистом ремней, настороженно смотрит на менеджера. — Сегодня вы без визажиста, — сообщает не самую приятную новость Тэхен, снимая пиджак и бросая его в угол широкого подоконника. — А как… — Скоро подойдет Даен — моя знакомая с отдела продаж. Поможет с макияжем, — закатывает рукава рубашки. — Подожди… — Намджун тупит на менеджере взгляд. — Ты будешь красить сам?.. — Не волнуйся, — хмыкает Тэхен, подходя к растянувшемуся во всю стену зеркальному столику. — Два года назад я проходил курсы, потому что Нам… — осекается. — Директор Юн решил, что мне не помешает всестороннее развитие и многофункциональность. Высокого профессионализма я так и не достиг, но выбирать в такой ситуации, как видишь, не приходится. Ну охренеть. Чонгук шумно вздыхает и старается не представлять, как Тэхен по неопытности тычет ему кисточкой в глаз или случайно перебарщивает с тенями. Или с тоналкой, например. Или с чем угодно, мать вашу. — Живее, — вырывает его из мыслей Тэхен, указывая кивком на стул перед собой. — Кто угодно. Хосок, излучая самое настоящее и безграничное счастье, естественно, идет первым. Чонгук же пристально следит за каждым движением тонких пальцев Тэхена: как ловко те орудуют необходимыми инструментами из кейса, как изящно и невесомо касаются чем-то круглым и мягким кожи бас-гитариста и как щелкают теневой палеткой — быстро, умело и с какой-то стороны даже сексуа… неважно. Спустя двадцать минут, смотря на готового к фотосессии Хосока, Чонгук понимает, что если в мире существует идеальный человек, то им однозначно является Ким Тэхен. Нет, это полный бред. Люди не могут быть настолько… охуенными. Во всем. О, Боги. Его самоощущения рядом с Тэхеном слишком часто меняются, причем в кардинально противоположную сторону. Потому что час назад, пребывая размышлениями в их последнем, не самом плодотворном разговоре, Чонгук не хотел его видеть, а спустя пять минут, после того как пересекся с ним молчаливым и коротким взглядом, уже не мог оторвать от широких плеч глаз. Потом чего-то испугался и благополучно использовал челку как прикрытие, чтобы до него никто не докапывался, а вскоре начал беситься и ставить под сомнение чужую компетентность в некоторых делах. Теперь же пускает слюни по оголившимся рукам и мечтает сесть за гребаный стул перед его ногами прямо сейчас. — Хэй, Ким Тэхен? — внезапно показывается светлая женская макушка у двери. — О, привет, — оборачивается тот. — Ты быстро. — Зная, как ты умеешь ворчать, я предпочла быстрый бег спокойной походке, — весело хмыкает девушка, закрывая за собой двери. — Мальчики, — смотрит на всех остальных и машет рукой. — Всем привет! Сегодня вы под моей стальной рукой, — хитро улыбается, подходя к соседнему от Тэхена стулу, и ожидающе смотрит… на Чонгука. Ну не-е-ет. Может, кто-нибудь другой? Юнги, вон, к примеру, очень хочет. Чувак он веселый, всегда за любой движ. — Давай сюда, красавчик, — подмигивает Чонгуку. Проклиная весь мир, он досадно поджимает губы и с еле слышимым вздохом направляется к ней, а не к нему. — Кстати, а что с нанятой визажисткой? — спрашивает Даен, оглядываясь на Тэхена. Чонгук, сев поудобнее, делает вид, что ему на ответ менеджера вообще по барабану: убирает со смартфона блокировку и заходит в первую попавшуюся игру. Но ушами настраивается на нужную волну. — Предложили работу посолиднее, вот и слиняла, — пожимает плечами Тэхен. — Совсем никакого уважения и преданности, — шипит девушка, поднимая Чонгука за подбородок и нанося на лицо какой-то крем. — Недостаток финансов и престижа, что поделать? — Ну да, люди с громким именем всегда имеют преимущество. Можно даже не обладать большими деньгами, но если у тебя есть связи, все решено. — Закончив с основой, она обращается уже к Чонгуку: — Что с твоими губами, дорогой? Чонгук чисто на физическом уровне ощущает его внимание на себе. И даже не успевает ничего понять, как со стороны укоризненно доносится: — Забота о себе — слишком непосильная для тебя задача, да, Чонгук? — Тэхен даже не старается прикрыть раздражение. — Вообще-то… — Тихо! — прерывает его Даен. — У нас не так много времени, чтобы накрасить тебя, так что сиди молча. Тэхен больше не говорит ни слова, а Чонгука, к сожалению, умело затыкают, стоит ему открыть рот. И вообще, если бы не эта Даен, он бы сидел на соседнем месте и смотрел на другие — мужские — руки, которые, он уверен, более аккуратно прикасались бы к нему. Ладно, все. Главное на данный момент — это сосредоточиться на насущных проблемах, то есть на предстоящей фотосессии.

***

— Ты хорошо вышел! — ржет Хосок, толкаясь плечом. — Не начинай, — загробным голосом тянет Чонгук, шмыгая раскрасневшимся носом. — Милый такой, — Хосок хлопает ресницами и шевелит пальчиками, изображая… да фиг пойми что. У Чонгука сейчас и с анализом, и с осмыслением все плохо. — Убери это от меня подальше, — страдальчески стонет Чонгук, отпихивая руку с экраном, на котором запечатлелась самая стремная фотка в его жизни. — Пунцовые щечки, — сладким голосом пропевает Хосок. — Блять, Хосок… — И блестяшки на волосах! — Он похож на сказочного эльфа из девчачьих мультиков с принцессами, — удовлетворительно кивает Намджун, подсматривая из-за спины. — Эльф-готка, — встревает Юнги, напоминая, что они все тут, как бы, в черном и «рокерском». — Я не виноват, что мне в рожу прилетела тонна блесток, — хнычет Чонгук, протягиваясь к журнальному столику за очередной сухой салфеткой. — Они должны были их приклеить, а не просто обсыпать верхушку сте… Ой, подожд… В эту же секунду раздается громкий чих и долгий сухой кашель после. Полный отстой. — Ты б не тер так нос, а то к вечеру от него ничего не останется, — сморщился Намджун, наблюдая за чужими страданиями. — Я не могу ничего поделать, он жутко зудит, — через слезящиеся глаза говорит Чонгук. — Это как мучаться от комариного укуса, который уже до приличных размеров расчесал, но все равно каждый раз, когда чешется, чесать, потому что чешется-я-я. Все, кроме Чонгука, лишь громко вздыхают и напрягаются, когда за стеной вдруг слышатся громкие быстрые шаги. Все, в том числе Чонгук, понимают: кому-то сейчас влетит. — Я кому сказал не трогать нос! — озлобленно кричит забежавший в помещение Тэхен с крепко сжатым в кулаке белым пакетом. Чонгук, резко поднявший на него голову, начинает виновато покусывать губы. — Хоть раз, Чонгук! Хоть раз ты мог бы делать то, что тебе говорят?! — Он подходит к креслам, бесцеремонно хватает Чонгука за руку и с силой тянет на себя, кинув остальным: — Скоро вернемся. Пока Чонгук рассматривает его со спины, замечая капли пота, скатывающиеся от затылка к шее, на мгновение даже забывает про зуд. Он позволяет вести себя, а когда они наконец заходят в уборную, и Тэхен отпускает его запястье, Чонгук с интересом наблюдает за всеми его действиями. — Сейчас раствор наведу, будешь промывать. — Ты бегал до аптеки? Тэхен его глупый вопрос игнорирует, сосредоточившись на баночке в руках. Вскоре, взболтнув ту, протягивает со словами: — Умеешь же пользоваться? — Ну было пару раз, — кивает, подходя к раковине. — А ты… так и будешь смотреть? — Только не говори, что стесняешься. — Ладно, не буду. Чонгук включает воду, склоняется перед зеркалом и начинает поочередно промывать ноздри, краем глаз замечая, что Тэхен позади него даже не шевелится. Спустя пару минут заканчивает с самолечением и, все еще скрученный над раковиной, неловко оборачивается. Тэхен спрашивает первым: — Еще чешется? — Немного. — Вечером сделай то же самое. И завтра утром. Если не полегчает до состояния «все супер», пойдешь на прием. — Как прикажете, Ваше Величество, — почти закатывает глаза. — У тебя еще остались силы на шутки? — Тэхен недовольно складывает руки на груди. — Ты недооцениваешь роль юмора в человеческой жизни. — Зато я здраво оцениваю саму жизнь. Ну началось. Чонгук уже было приготовился к лекции о том, как правильно пользоваться кислородом, чтобы — ну а вдруг? — не навредить вечно самотравмирующемуся и хрупкому себе, но Тэхен лишь молча обходит его и направляется к двери. — Подожди. Тэхен сразу же разворачивается, даже не успев схватиться за ручку, и язвительно, что со временем стало более свойственно для него, говорит: — Сопли с носа подотри. Чонгук тут же кидается за бумажным полотенцем и грубыми, резкими движениями проходится тем по лицу. — Насчет того разговора в студии… — Просто забудь об этом, — серьезно говорит Тэхен. — То есть? — хмурится. — Ничего не было, Чонгук. Ты написал благодарственную песню, а я сделал неправильные выводы. На этом все. Не дав времени на размышления, он открывает дверь и… да тупо сливается! Избегает! Не хочет разбираться в пиздец каких важных вещах, которые Чонгук спустя время все же отнес в категорию «очень важно и нужно обговорить прямо сейчас». И это, в его понимании, взрослое поведение? Чонгук пораженно хмыкает и бьется спиной об стену, смотря на солевой раствор, за которым Тэхен сорвался сразу, как только Чонгук начал задыхаться от кашля и мучаться от непрекращающегося зуда после горы блесток. В пакете на полу позже обнаружились и витамины, и какой-то спрей для носа, и даже апельсиновый сок, которым, видимо, лечат все болезни мира.

***

Ровно в час ночи в центре города, где расположен один из самых дорогих элитных баров, играет джаз. Яркие неоновые подсветки висят на темных стенах, перекрываются слоями никотинового дыма, вытянутого с десятка различных мундштуков, и уже начинают резать глаза. Запах спирта забирается в легкие при каждом вдохе, а после очередного глотка крепкого виски, на котором настоял Намхек, по телу разливается приятное тепло, контрастирующее с холодным воздухом от кондиционера. Впервые за долгое время Тэхен расстегивает пуговицы рабочей рубашки гораздо больше дозволенного, прикрывая веки от наслаждения. — Взглянешь на тебя — и повеситься хочется, — подает голос Намхек, раскуривая трубку табака, от которой затуманивается взгляд. — Я бы в миллионный раз предложил тебе взять кого-нибудь в помощники, но уже заранее знаю ответ. — Поверь, я уже очень близок к тому, чтобы согласиться, — невесело дергает уголками губ Тэхен. — Неужели? — удивленно вскидывает брови Намхек, разворачиваясь к другу всем телом. — Это ты типа осознал, что уже не вывозишь, или наконец-то готов отказаться от своих ебанутых принципов? — Скорее первое, чем второе, — уверенно произносит Тэхен, прокручивая на барной стойке полупустой стакан. — Я буду не против, если ты подберешь для меня какого-нибудь ответственного и старательного сотрудника, вроде тех офисных работников, что сидят в отделе кадров. Но только для заполнения и сдачи документации, — кидает твердый взгляд на Намхека. — К парням я никого не подпущу. — Не доверяешь? — хитро щурится. — Люблю, чтобы все было идеально и только под моим контролем, — выдыхает Тэхен, разминая ноющую шею. — Кто бы сомневался, — усмехается Намхек. — Ладно, подыщу на днях. Тэхен ему коротко кивает и подливает с бутылки в оба стакана, будучи особенно падким на алкоголь сегодняшней ночью. Причина его такого состояния до сих пор звенит нежным тембром в ушах: «Всего лишь пытаюсь разобраться, кто из нас настоящий идиот». Серьезно, этот мелкий паршивец мягок, даже когда чем-то недоволен или взбешен, будто и вовсе не умеет срываться на людей и кричать. Ай, да без разницы. Тэхен все равно собирается напиться, так что нет смысла в обмозговывании чего-то подобного, если оно забудется на раз-два. — Полагаю, ты позвал меня сюда не просто так. — Стряхнув со лба мешающиеся пряди волос и проморгавшись от раздражающих собственные моральные устои воспоминаний, Тэхен дожидается, когда Намхек отложит курительную трубку, и смотрит ему в глаза. — Выкладывай. — Меня бесит, что ты слишком хорошо меня знаешь, — фыркает Намхек. Тэхен поднимает брови в ожидании, и тот быстро сдается: — Ладно, — закатывает глаза. — У меня есть для тебя одна не очень хорошая новость, но, если ты позволишь, я оставлю ее под конец наших с тобой дружеских посиделок. Не хочу так быстро портить вечер. — Вообще-то, уже ночь, — сверяется с наручными часами Тэхен. — Мы и так сидим тут полтора часа. Собираешься продержать мой радостный настрой до утра? — По тебе не скажешь, что ты рад. — Потрясающее умозаключение. — Выруби свой саркастический режим, ради бога! — цокает Намхек. — Я так-то без шуток сейчас говорю с тобой. — О, поверь, как только ты откроешь рот и, я уверен, — многозначительно смотрит на него, — сморозишь очередную парашу, после которой я буду проклинать тебя всю оставшуюся неделю, думаю, сейчас я даже счастлив. — Лично я считаю, что не все так плохо. — Доверять твоим словам — то же самое, что играть в русскую рулетку, в курсе же? Намхек смотрит на него в упор несколько долгих секунд, мысленно перекручивая чужую глотку, после чего негромко признается: — Кое-кто, от кого ты весь бледнеешь и чешешься, сделал кое-что, от чего ты явно будешь не в восторге. Фактически это, конечно, хорошая новость, но учитывая твое отношение к этому человеку… — Говори прямо, — хмурится Тэхен. — Помнишь Чан Ука? После одного только упоминания этого имени тело сразу же напрягается. Тэхен сглатывает вязкую слюну и достает из кармана пачку сигарет. — Что он сделал? — Честно, я до сих пор не понимаю, почему ты так его ненавидишь, ведь… — Хек, что он сделал? — строго и почти по слогам проговаривает Тэхен, глядя в одну точку перед собой и поднося к губам фильтр. Намхек следует его примеру и тоже делает пару затяжек, после чего заливает в себя остатки ужасно дорогущего виски, которым заманил долго отнекивающегося Тэхена в бар, и на выдохе говорит: — Финансировал в твою новую группу. Тэхен противно морщится. Ему казалось, что все уже в прошлом: липкие взгляды, жадные касания, мерзкий шепот на ухо; встреча в тот день — коленями на асфальте и слезами у дороги, а еще совершенно случайное пересечение на конференции. Чан Ук давно должен был перестать за ним бегать. За все это время он уже мог найти для себя новую пассию для развлечений. Сколько прошло с их последней не деловой встречи? Года два? Третий скоро закончится? Тэхен ведь действительно поверил, что больше не вызывает в нем никакого интереса, вот только финансирование музыкальной группы в хобби этого мужчины не входит. Он из тех, кто идет на риски только в том случае, если даже при поражении его ждет выгода. На этот раз ей, видимо, стал сам Ким Тэхен. — Надеюсь, ты понимаешь, что он в любой день может навестить тебя. Это в его стиле — заявляться и показывать всем размер своего кошелька и наличие безграничных возможностей, — горько усмехается Намхек. — Но этот чеболь отвалил немало, Тэхен. Поэтому, как бы ты ни хотел послать его нахуй, пожалуйста, держи себя в руках, окей? Да без проблем. — Просто предупреждаю, — хрипло начинает Тэхен. — Если он выкинет какую-нибудь херню, я ему врежу. — Говори нормальным языком, — вздыхает. — Что он тебе сделал? — Да ничего, — нагло врет. И оба это понимают. Но Тэхен каждый раз умело уходит от расспросов, а Намхек просто сдается, потому что не в его силах убедить человека, который отсекает любой разговор, касающийся неудобных и, возможно, даже болезненных для него тем. — В общем, если узнаешь о его визите заранее — маякнешь, — холодно отрезает Тэхен, перед тем как хлопнуть ничего не понимающего Намхека по плечу и, поблагодарив за выпивку, покинуть бар.