Дорогой в Ад

— Эфир? - голос тихо и, казалось бы, небрежно прозвучал на устах водного упыря, будто, не задумываясь, выплёвывая его имя, глядя в пустоту, а не на него. Касаясь края деревянной двери, останавливаясь за порогом. Взгляд миномётно прошёлся вдоль двери: аккуратные, угловатые линии красок, раскрашивая всю дверь, заставляли её так и манить - войти, забежать, задыхаться в искусстве такого же обычного, как и все, упыря. — М? - он не поймал его взглядом, сидя на краю кровати. Перебирая между пальцами изношенный медиатор с прошлого концерта. — О, Сатана... - он выругался, подняв взгляд на упыря, со лба которого струей стекала густая кровь.

***

Раз… два - удар. Кровь хлынула медленным потоком, оставляя на сероватой коже холодный след боли. Три - глухой стон, быстро затопленный новым ударом. Ещё удар, и ещё… Дью рухнул на колени, тяжесть падения отозвалась в каждой мышце. Четыре, пять - блик мгновенный и Ифрит резко поднялся, хватающий упыря за шкирку, прежде чем… Шесть - крик, резкий укус, горячие капли крови расплескались вдоль горячей кожи. Семь, восемь - дыхание стало учащённым, сердце стучало, перебивая собственные мысли. Девять - щелчок, тихий вскрик, удар об пол. Десять… десять секунд, десять ударов, десять мгновений, в которых каждый вдох, каждый стон и каждый порыв боли слились в один ритм. — Дью! - звук отозвался эхом от стен Министерства. Ифрит? его уже не было, словно призрак, исчезая во мраке ночных коридоров.

***

— Проходи. - он ткнул рукой на стул, который стоял перед кроватью. Дьюдроп поплёлся вперёд, садясь на табуретку, обвивая свой хвост вокруг ноги. Опуская взгляд вниз, упереы локти в колени, прикрыл глаза. Он всегда был пылким гулем. Конфликтным, вспыльчивым. Но во всём умудрялся находить своё спасение. И находил его — в гневе. Он становился… самим собой? Нет. Скорее, обретал в этом какое-то извращённое умиротворение. Ему было тяжело, слишком тяжело высказывать свои чувства, говорить вслух о том, что жгло изнутри. Но он жаждал быть услышанным. Эфир… для него он был чужим. И всё же он приходил к нему каждый, чёртов, раз. Всё, что их связывало, — его ярость. И Эфир всегда был готов слушать. Всегда протягивал руку — даже если та была по локоть в крови. Что с ним, блять, не так? Почему? Зачем он помогал? Он не знал. Но всякий раз хватался за эту руку. Шипел, кусался, вырывался, но в конце концов позволял упырю помочь себе. А потом — убегал. Прочь, в своё лавовое логово ярости. Он зашипел, открыв глаза. Эфир, вытирая кровь ватой, пропитанной медицинским спиртом. Глядя в глаза, красные, адские глаза. Он знал их наизусть, вглядываясь каждый раз, когда оказывался здесь. Больно. В груди было тяжело, а каждый вдох - словно удар ножом в самое сердце. Слова, что он уже было хотел выплюнуть, горели на языке, пока лёгкий ветер не коснулся обжигающей болью раны. Эфир легонько подул на рану, обхватив свободной рукой щеку Дью. Глаза водного округлились, обычно он не делал такого. Гнев, казалось, ещё сильнее сдавил виски, но вместе с этим пришло другое чувство — странная, тяжёлая тишина. Он выдохнул. Второй раз. Третий. А потом позволил Эфиру прижать себя ближе обычногн. Пока минутная слабость не сменилась наростающим напряжением. И гуль, зная это, отступил, поклав использованные материалы на стол. — С кем? - он пробормотал, отступая от него, чтобы найти в шкафчике марлевый бинт. — Что? - водный ответил, глядя в спину упырю, скрещивая руки на груди, стараясь строить беззаботный вид. — С кем. - он утвердил, повернувшись к нему, глядя, казалось бы, убийственно со стороны. Он сел на край кровати, нежно взяв его за левый рог, надавливая большим пальцем на длинный раскол в нём. — Я не знаю...о чём ты говоришь - он выдохнул, будто готовый забодать его на месте. — Дью, не пренебрегай моим доерием. Ты в курсе, что я могу прямо сейчас пройтись по твоим мыслям. - он произнёс, крепче взяв его за рог, достаточно, чтобы он смотрел ему в глаза. — И тогда я даже спрашивать не буду. - он дополнил, оттягивая его обратно. — с Ифритом. - он буквально выплюнул это имя, словно оно было самым горьким и отвратительным. Нет, Эфир не запугал его. Но, чёрт возьми, у того это всегда выходило как-то естественно, словно он умел держать чужую злость в кулаке, не ломая её, а просто сжимая до предела, заставляя водного чувствовать себя некомфортно. Он не хотел с ним ругаться не потому что чувствовал будущую выгоду в нём, это было что-то другое. Совсем новое, первобытное, от чего мурашки бежали по коже. — Почему?... Хотя, наверное, в твою сторону этот вопрос бессмысленен... - он хрипло рассмеялся, использовав свою стихию для более быстрого заживления раны. Дью поморщился. Это было не то, что он хотел услышать. — Дохуя умный был - он выругался, процедив слова сквозь зубы, будто готовый выйти обратно и еще раз набить ему морду, забывая про то, что получит от него в три раза больше. В его голове уже рождалась картинка - хруст костей, всплеск крови, короткий вздох врага. И всё же, под этим слоем бешенства, пряталось некая странная тяга к тому, кто раздражал его до дрожи и в то же время удерживал от полного безумия. — А ты вспыльчивый. Он пользуется этим, Дью - голос Эфира прозвучал мягко, но в нём проскользнула сталь. Он чуть склонил голову, будто присматриваясь к нему внимательнее, и попытался изогнуть уголки губ в подобии улыбки. И в этот момент в воображении Дьюдропа что-то щёлкнуло, будто сломавшийся механизм. Улыбка? Он - улыбнулся? Блять?... Губы водного упыря дрогнули, и из них вырвался едва различимый смешок, больше похожий на резкий выдох, что большой гуль не оставил без внимания. Мгновение, и водный упырь оказался зажатым со спины крепкими руками Эфира. Дью оказался прижат к чужой груди, дыхание Эфира обжигало затылок, а пальцы руки скользнули к перемотанному бинтами рогу. Прикосновение было осторожным, почти ласковым, но в нём чувствовалась властная уверенность, от которой всё тело водного напряглось. — Эфир. - он тихо проговорил, чтобы его выпустили. Хвост дёрнулся, выдавая раздражение и желание вырваться, однако сил, чтобы оттолкнуть, он так и не собрал. — Сиди. - коротко и жёстко произнёс Эфир, даже не думая отпускать. Его слова прозвучали не как просьба, а как приказ, которому непонятно почему не хотелось противиться. В тишине между ними витало то самое первобытное - то, что ни один из них не хотел называть, оставаясь чужими, как и раньше.