Sorry, I Cat Speak

      Сильный, пушистый хвост Гарри лениво покачивался из стороны в сторону. Он пытался подавить инстинкты хищника и побороть соблазн заявить свои права, раз уж представилась такая возможность.       Шея Малфой оказалась беззащитно обнажена.       Его хвост задвигался быстрее, пока он наблюдал за ровным биением пульса спящей девушки. Кошачье тело Гарри растянулось поверх неё, он чувствовал мягкие изгибы, скрытые под одеялом, и её дыхание, касавшееся его шерсти. Он видел отблеск свечи на её белоснежных волосах и ресницах. На округлых щеках играл нежный румянец здорового сна.       После победы над Волан-де-Мортом Гарри гордился мыслью о том, что никогда больше не будет слабым. Но в такие моменты он чувствовал, что его животные инстинкты испытывают его на прочность. Подавить хищную натуру было почти невозможно, ведь его человеческая часть в эти секунды практически затихала.       Он не выбирал эту участь - оказаться запертым в теле яростного, ведомого инстинктами существа, которое не желало ничего иного, кроме как пометить, оберегать и обладать. Но то, что изначально было лишь планом по возвращению человеческого облика, превратилось в загадочное приключение в тот самый миг, когда он заглянул в глаза Малфой и стал её... питомцем.       Гарри раздраженно вздохнул и вновь попытался принять человеческий облик, но безрезультатно. Звериная оболочка постепенно вытесняла в нем всё человеческое, и близость Малфой лишь усугубляла ситуацию: сохранять самообладание рядом с ней было ничуть не легче, чем противостоять Темному Лорду с голыми руками.       Сдаться и стать тем, к кому она проявляла нежность, оказалось на удивление просто. Его тяга к ней переросла в настоящую одержимость: Гарри жаждал её прикосновений и возможности самому беззастенчиво ластиться к ней. Ему жизненно необходимо было чувствовать себя кем-то важным для неё, а не вечным объектом неприязни.       Прижавшись головой к лапе, лежащей на её груди, он вслушивался в мерный стук сердца Малфой. В мыслях он раз за разом возвращался к шагам, описанным в книгах. Неделя заканчивалась, а вместе с ней улетали и зимние праздники. Было нелегко встречать первое послевоенное Рождество в Хогвартсе, запертым в кошачьем теле, вдали от уютного хаоса Норы, да еще и осознавать, что это первый праздник, который они проводят без Фреда.       Гарри признавал, что порой ему становилось настолько скучно, что он был готов лезть на стены спальни Малфой. По правде говоря, он даже пытался процарапать дыру в двери, чтобы выбраться наружу. Малфой поняла намек достаточно быстро и выводила его прогуляться по снегу. Иногда он просто гонялся за совами и садовыми гномами на окраине Запретного леса. Она понимала, что ему нужно выплеснуть энергию, но никогда бы не прочувствовала ту жажду - полностью отдаться своей хищной натуре.       Больше всего он скучал по большим пальцам и по обычным человеческим рукам — просто чтобы иметь возможность прикасаться к вещам, которые не имели бы совершенно никакого отношения к мягкой, нежной коже Малфой, на которой так легко оставались следы.       Гарри не знал, в какой именно момент его зацикленность на поведении Малфой переросла в... ну, в чувства, которых он раньше не испытывал. Всё изменилось, когда она после месяцев молчания разомкнула губы, чтобы вымолвить неловкое «Прости». Он помнил шок, а затем страстное, зудящее желание услышать её голос еще раз. Словно какие-то чары рассеялись в тот миг, когда тихие слова Малфой достигли его обострившегося слуха.       Его хвост продолжал мерно покачиваться, движимый приятным самодовольством, когда Малфой прижалась к нему еще теснее, обхватив руками его живот и сонно вцепившись пальцами в мех.       Он помнил, что последними словами, которые он четко от неё слышал, были: «Я не уверена... не думаю, что это Поттер» — тогда, в поместье. В те времена всё было иначе, и он долгое время жил на одном адреналине и страхе. Гарри заглянул ей в глаза, готовясь к самому страшному, но увидел в них лишь зеркальное отражение собственной души: ту же боль, ужас и бессилие. Он помнил, какими пугающе глубокими были её серые глаза — как свинцовые тучи, в которых вот-вот разразится буря. Тогда он понял, что она узнала его, это читалось в самой глубине её ледяного взгляда. В тот миг где-то внутри него робко затеплилась надежда, столь чуждая привычному горькому привкусу гнева, бессилия и поражения.       Гарри шевельнул пушистой головой, всматриваясь в лицо спящей девушки. Он наблюдал за тем, как во сне подрагивают её длинные светлые ресницы. Она неосознанно двигала челюстью, словно у неё во рту что-то застряло. В воздухе разлился металлический запах, знакомый ему еще с той самой первой ночи, что он провел с ней, и Гарри мгновенно понял, в чем дело.       Она опять прикусила собственный язык.       Он шершавым языком лизнул её губы, и кончик носа, тревожно разминая её живот лапами. Малфой тихо закашлялась от этого внезапного движения, слабо попыталась оттолкнуть его морду. Её грудная клетка под ним содрогнулась, когда она пошевелилась с негромким стоном. Её хватка ослабла, она попыталась отодвинуться, но Гарри навалился на неё тяжелым камнем. Слабые попытки Малфой сопротивляться закончились тем, что она снова вцепилась в его мех, на этот раз уткнувшись лицом в шерсть на его шее и тихо посапывая.       По крайней мере, это заставило её перестать терзать собственный язык.       Гарри видел, что она пускает слюни во сне. Почти всегда они были окрашены кровью — в первый раз это зрелище его до смерти напугало. Он подмечал, с какой регулярностью она принимала снадобья, постоянно заказывая новые и пополняя свои запасы. После неприятного разговора с портретом Снейпа до Гарри наконец дошло: Малфой молчала не из-за поврежденных связок. У неё не было языка.       От того, что ему удалось узнать, его буквально выворачивало наизнанку. В нем бушевало яростное желание вернуть Беллатрису с того света, чтобы заставить её бежать в смертельном страхе, а потом растерзать на мелкие части. Ведь Малфой была обречена на эту вечную тишину только потому, что когда-то решила спасти его своей ложью.       Уши Гарри прижались, а хвост агрессивно заходил из стороны в сторону. Он раньше не понимал, что не так с речью Малфой, но не нужно было быть гением, чтобы осознать: дело в её языке. От одних только мыслей о том, как Беллатриса обошлась с родной племянницей, по коже пробегал мороз. Фантазия услужливо подбрасывала детали, от которых становилось тошно. Ему вспомнились шрамы Гермионы: слово «Грязнокровка» по-прежнему являлось ему в кошмарах. даже после того, как их удалили с помощью магловской пластической хирургии, след остался - заметный, хоть и не такой глубокий, как те рубцы, что остались в её душе, заставляя его лучшую подругу просыпаться с криком почти каждую ночь.       Это даже не касалось того, что война сделала с ним самим.       Гарри тихо вздохнул и закрыл глаза. Малфой была для него сплошной загадкой — достаточным отвлечением и хорошим способом сбежать от собственных мыслей.       Гарри предпочел вернуться в школу, лишь бы избежать зачисления на курсы мракоборцев. Эта работа его не привлекала, по крайней мере, в данный момент. Одно воспоминание о пригласительном письме заставляло его буквально съеживаться от безотчетного страха, однако причин для официального отказа у него не находилось.       Это решение нанесло сильный удар по его и без того поставленным на паузу отношениям с Джинни, что быстро превратилось в его самую насущную проблему.       Раньше Гарри чувствовал себя обязанным быть тем, кем его хотели видеть окружающие. Джинни не была исключением: она всегда мечтала о герое, о Мальчике-который-выжил, о том, кто мечом растерзал её кошмары в Тайной комнате.       Она годами грезила о лучшем друге своего старшего брата. Гарри долго и умело притворялся тем самым идеалом, но в душе мечтал лишь об одном — сбросить с плеч груз ответственности и перестать быть «символом». Всю жизнь он ощущал себя лишним: в доме Дурслей, в глазах волшебного мира и даже рядом с Джинни.       После двух недель в прибрежном коттедже Билла и Флер Гарри перебрался на площадь Гриммо. Мысль о встрече с Уизли и их общем горе была для него невыносимой, но и собственное одиночество пугало его не меньше. Гарри ожидал, что почувствует облегчение, обретя наконец долгожданную свободу. Свободу от чужой ненависти и от той мстительной ярости, что преследовала его долгие годы.       Единственная проблема заключалась в том, что Гарри больше не понимал, кем он является без всего того, что прежде определяло его личность. Он не знал, кто он такой, если отбросить звание Мальчика-который-выжил. Он понятия не имел, как распорядиться жизнью, которая больше не строилась на выбросах адреналина и мимолетных радостях.       Гарри вложил все свои силы в то, чтобы сделать дом более пригодным для жизни. Он также несколько раз навещал Андромеду: гулял с маленьким Тедди или читал ему, чувствуя себя слишком старым для сверстников — дел было слишком много, а времени слишком мало. Судебные процессы и осознание того, что Малфой спасла ему жизнь, привели его к ней. Он шел, чтобы вернуть ей палочку, не зная, чего ожидать, и уж точно не рассчитывая на жгучее любопытство и раздражение от того, что она молча смотрела ему прямо в глаза.       Это было чувство, которое он не мог до конца объяснить. Гарри привык видеть, как её губы кривятся в презрительной усмешке, и слышать бесконечные оскорбления в свой адрес. Однако видеть её настолько безмолвной, без тени привычного малфоевского высокомерия, казалось крайне непривычным.       Это не было похоже ни на унижение, ни на смирение - скорее нечто такое, что на миг пробудило в нем любопытство.       Дом, оставшийся ему в наследство, был до краев полон проклятых артефактов и скорби, незавершенных дел и противоречивых воспоминаний - как прекрасных, так и уродливых. Разбирать вещи Сириуса после битвы оказалось невероятно тяжело. Дом был буквально пропитан воспоминаниями о нем. Гарри не мог находиться там, не чувствуя себя окончательно потерянным. Но все изменилось, когда он нашел те письма. Тайник был надежно спрятан в глубине шкафа Сириуса, в его детской комнате.

***

      Это была стопка старых, потрёпанных писем, пожелтевших от времени и испещрённых брызгами чернил и бурыми пятнами чая или, возможно, кофе. На некоторых определённо виднелись следы красного вина. Писем было великое множество - он сбился со счёта, когда их число перевалило за сотню.       Часть была написана его отцом; поразительно, насколько почерк отца походил на его собственный. Те же перекладины у буквы «Т», изгибы «U» и «S». Другие были от Римуса — полные сухого юмора и иронии над школьными правилами, в духе одержимости Гермионы их соблюдением.       Большинство было написано ожидаемо изящным почерком Сириуса, в них жили его мысли и невысказанные слова. Там отражалось общее прошлое с отцом и его матерью. Это была ежедневная перепалка с самим собой и порой единственный способ отвлечься от тяжелой обстановки дома.       Читать о горькой и мучительной любви Сириуса к младшему брату было тяжело, но прекраснее всего было его счастье от того, что его выбрали крёстным. Его искренняя благодарность Джеймсу и горячее желание баловать своего новообретённого крестника.       Между письмами зияла пустота — долгие одиннадцать лет тишины. У Гарри не переставали дрожать руки, пока он перечитывал строки, пропитанные болью и беспросветным одиночеством его мучившегося крёстного отца.       Это было одновременно и благословением, и проклятием: обладать частицей своей семьи и быть последним, кто продолжит её историю. Своих воспоминаний у него было немного, лишь жалкие крохи. Гарри мечтал о большем. В ту ночь он не выдержал и разрыдался, один посреди старой комнаты своего крестного, окруженный словами и знаниями о своей давно потерянной семье - семье, принадлежавшей ему по праву.       Он оплакивал их, цепляясь за письма, как утопающий за спасительную гавань, но это было всё, что осталось от его семьи. Нечто, заставившее утихнуть боль и глубокую, тяжелую ломоту в груди. Вещей отца было мало, от матери остались лишь его собственные глаза; дом крестного, который тот ненавидел до самой смерти; Римус оставил Тедди.       Гарри чувствовал себя разбитым на осколки и потерянным, не понимая, кому он принадлежит — и эти письма исцелили его. Они принесли покой и шанс на перемены, возможность увидеть в себе кого-то, кроме Спасителя Волшебного мира. И самое главное: теперь он знал, что его любили безусловно, просто за то, что он — Гарри. От этого осознания он зашелся в рыданиях, которые уже не мог и не хотел останавливать.       Пять недель перед возвращением в Хогвартс он провел на площади Гриммо, наедине с уютом семейных писем, их воспоминаниями, привычками и, что самое важное, их слабостями. Он узнал, как глубоко чужая выходка может ранить, если взглянуть на нее со стороны. Джеймс был безрассудным, а порой и жестоким человеком. Поразительно, но его отец оказался куда большим задирой, чем когда-либо была Малфой. Он узнал о прошлом Сириуса, о котором часто размышлял, и о его делении мира на черное и белое — убеждениях порой слишком незрелых и чаще всего болезненных для окружающих. Он понял, что одержимость Джеймса его матерью, Лили, была нездоровой и часто вымещалась на Снейпе. С этим было почти невозможно смириться, ведь теперь он видел — одержимость Снейпа его матерью была точно такой же.       Он узнал, что письма Люпина были аккуратными и по духу напоминали манеру Гермионы, что заставило его рассмеяться сквозь слезы. Писем матери было немного, но они были бесценны. В них она часто делилась мыслями о том, как несправедливо хорош был его отец на метле, или отчитывала его за поведение и ребячество. Он понял, что мать никогда не поощряла выходки отца и не находила их забавными или смешными, и Гарри, временами, был с ней согласен.       Там было письмо, в котором она признавалась одной из подруг, что жалеет о потере дружбы со Снейпом.       Только добравшись до рассказа о том, как они стали поддерживать Римуса, Гарри ощутил прилив радости и единства с ними. Он словно стал своим в их маленькой компании.       Трансфигурация никогда не была сильной стороной Гарри. Но стоило ему прочитать на удивление подробные письма Сириуса к Джеймсу, как всё изложенное на пергаментах стало казаться естественным и легким, словно само дыхание.       Никогда прежде Гарри не отдавался чему-то с таким упоением. Его интерес только возрастал, когда в письмах снова и снова описывались все «как» и «почему», все тонкости превращения в животное, облик которого продиктован твоим внутренним духом. В них раскрывалась каждая деталь их приключений, рассказывалось о семье его отца — о том, какими щедрыми, добрыми и гостеприимными они были.       Там говорилось о Регулусе и о том, что скорбный вой Сириуса в полнолуние всегда был посвящен именно ему. Единственная проблема, с которой столкнулся Гарри, заключалась в том, чтобы действительно добиться успеха.       Его внимание порой рассеивалось, он чувствовал себя потерянным, неспособным обрести связь со своей внутренней сутью. Гарри знал лишь одно: в нем жило нечто дикое и неукротимое. Это проявлялось в общении с друзьями, но еще сильнее — в мучительном страхе перед неволей. Он не выносил мысли о том, что может оказаться заперт: в месте, которое ему ненавистно; с человеком, который ему чужд; или в образе, который ему не принадлежит.       Все стало только хуже в тот момент, когда он ступил на землю Хогвартса. От битвы, бушевавшей здесь всего несколько месяцев назад, не осталось и следа, как и от людей, погибших в этих стенах, но Гарри по-прежнему видел всё это в своей голове. Словно тень, нависшая над видимостью благополучия, эти видения вытесняли светлые воспоминания о его первом курсе.       Хогвартс всегда казался ему домом, но тепло и безопасность, которые он привык связывать с этой школой, никак не возвращались. Всё повторялось точно так же, как в Норе.       Последнее время его не покидало чувство, что ему нигде нет места: ни в мрачном доме Сириуса, ни в Норе, и, в конце концов, здесь, в Хогвартсе.       Письма Сириуса ощущались в кармане мантии тяжелыми и осязаемыми, возвращая его к реальности. Они напоминали о том, какой могла быть его семья, сложись всё иначе — если бы судьба не выбрала его мишенью для трагедии, которая продолжала повторяться вновь и вновь.       Это длилось до момента, когда тишина со стороны Малфой вдруг не вернула Гарри ощущение привычной жизни, забытое еще на шестом курсе. Все началось с мелочи: Гарри отправился на кухню, подавленный очередной неудачей в трансфигурации. Он мечтал лишь забиться в свой любимый угол с пирогом, чтобы заглушить тоску и снова открыть письма Сириуса. Но его место оказалось занято некой белокурой слизеринкой, которая, к величайшему изумлению Гарри, не проронила ни единого оскорбления. Она не сказала ни слова.       Даже фирменная ухмылка Малфой исчезла с её лица. Дракония Люциус Малфой стала воплощением вежливости и такта, почти дружелюбия по отношению к сокурсникам-восьмикурсникам — если, конечно, считать дружелюбием полное отсутствие общения и избегание любой возможности заговорить. Судя по всему, по меркам Малфой это был новый стандарт вежливости. Она стала неестественно тихой, подавленной, и Гарри было трудно привыкнуть к таким внезапным переменам. Заметив это, он совершенно перестал понимать, как вести себя рядом с ней. Он так привык к обмену оскорблениями, колкостями и заклятиями, а теперь остались лишь сухие кивки, холодное безразличие и тишина. Гарри был в полном замешательстве. Это пробудило в нем любопытство, точь-в-точь как в тот первый раз, когда он увидел её после судов.       Гарри внезапно оказался втянут в паутину по имени Малфой, и в его голове возник огромный знак вопроса. С тех пор он стал внимательнее. Он замечал её тягу к уединению и то, что она ни разу не разомкнула губ, чтобы вымолвить хоть слово. Он видел студентов, превративших её жизнь в ад, и жестокие выходки Смита, которые слишком сильно напоминали ему о том, какими беспощадными были действия его собственного отца. Он видел, как само её тело реагировало на окружающее, как она сжимала челюсти, прежде чем сглотнуть, словно проглатывая собственные слова. Больше всего его злило то, с каким безразличием она всё это принимала. Гарри заметил её привычку избегать толпы и стараться быть незаметной на задних рядах их общих классов. Он также замечал, что она ни разу не вызвалась ответить на вопрос и не заговаривала даже с теми немногими студентами, у которых хватало смелости проявить к ней доброту и попытаться завязать хоть какой-то разговор.       Чем больше он следил за ней, тем меньше в нем оставалось власти над собственной яростью, а его попытки завершить превращение окончательно провалились. Это было чувство дисбаланса, подогревавшее его замешательство: с какой стати его душа откликается на ту горечь и одиночество, которые он видел в Малфой. Он не собирался по-глупому признавать, что она стала центром его мыслей. Гарри убеждал себя, что это просто любопытство. Но чем меньше он находил ответов, тем больше ощущал себя выведенным из равновесия и неуправляемым.       Терпение Гарри лопнуло всего через пару недель наблюдения за выходками Смита. Поведение того никто не желал ни пресекать, ни наказывать, даже профессора, что вызывало у Гарри крайнее разочарование. Он решил, что с него хватит, когда ситуация зашла слишком далеко: из-за Смита одиннадцатилетняя слизеринка по имени Джессика оказалась в больничном крыле со сломанным носом и легким сотрясением мозга.       Гарри был поглощен оправданной яростью. Он застал его за дерзкими выпадами в адрес Малфой субботним утром у входа на седьмой этаж, прямо перед кабинетом Макгонагалл. По правде говоря, изначально Гарри планировал лишь «мило» побеседовать и пару раз припугнуть его, но это было до того, как прозвучало имя Малфой.       Гнев застелил ему глаза - он не помнил самих слов, только невыносимый зуд в кулаках, желание выбить их из Смита силой. Гарри был в шаге от этого, ощущая, как ярость опаляет его изнутри, пробуждая звериный инстинкт воплотить угрозу в жизнь и скормить Смиту его же гнилой язык. Его остановило лишь появление Малфой. Он почувствовал её присутствие мгновенно: для любого другого это было бы непостижимо, но она всегда была для него своего рода компасом, за которым он не мог не следовать.       Никогда раньше Гарри так сильно не тянуло к человеку, его дикая натура буквально оживала в её присутствии. Стоило ему увидеть её, как существование Смита было забыто, сменившись неудержимым желанием броситься за Малфой, прижать её к одной из стен Хогвартса и потребовать ответа - но на какой вопрос? Он и сам не знал. Чтобы она заговорила. Чтобы дала отпор. Чтобы он, наконец, узнал. Его пугало, насколько невыносимым было это чувство и как он терял над собой власть, не в силах остановиться.       Это заставило его обратить внимание на травлю: группа гриффиндорцев-шестикурсников обзывала Малфой, когда она шла на уроки. Несколько когтевранцев зажали её в углу после Зельеварения, чтобы осыпать сглазами и высказать всё, что они думают о её возвращении. Кое-кто из его сверстников на общих уроках швырял в Малфой заколдованные свитки пергамента, которые на ощупь и по весу были тяжелыми, словно камни. Даже профессора игнорировали её усердную работу или, что случалось гораздо чаще, обесценивали её.       Гарри кипел от негодования в течение нескольких дней, пока наконец не вырвал лист из книги Джеймса. Используя свой статус героя магического мира, он во всеуслышание высказал всё, что думает, причем в такой резкой форме, будто его слова и угрозы разделяли долгие годы накопленной злобы. Это заставило Рона грубо встряхнуть его и потребовать объяснений. Разговор с Гермионой принес лишь разочарование: пошли обычные обвинения в одержимости Малфой, нездоровых способах психологической защиты, проблемах с ментальным здоровьем и намеки на трудности в отношениях с Джинни. Гарри не желал признавать ту дистанцию, которую сам создал между ними, скрыв обнаружение писем Сириуса и свой искренний интерес к Трансфигурации. Его разочаровало то, что Гермиона - его лучшая подруга - даже не обратила внимания на его новый интерес.       Но самым худшим стало другое: Малфой начала избегать его.       Гарри всячески пытался спровоцировать её на эмоции. Сначала был милым, потом пробовал вести себя дерзко, а когда понял, что с самого начала занятий у Малфой не было пары, перешел на насмешки над её способностями. Он ни разу не видел её ни с кем в стенах школы, и, помня, какими жалкими были их редкие взаимодействия, Гарри сомневался, что его присутствие рядом можно было назвать общением. Впрочем, как и присутствие тех, кто над ней издевался.       Тогда он начал навязывать свое присутствие. Раз за разом он пытался привлечь ее внимание на уроках, но в ответ лишь получал удар острым пером в руку. Он даже отказывался играть на позиции ловца против кого-либо, кроме неё. Жалкое подобие Малфой его не интересовало — ему нужна была только его Малфой. Гарри вызывал её на матч, пытался на пару недель усыпить её бдительность, создав ложное чувство безопасности, но это плохо работало, ведь он не сводил с неё глаз, куда бы она ни пошла. Он хвостиком ходил за ней на каждом уроке и на каждой прогулке. К полному ужасу своих друзей, Гарри заставлял её работать с ним в паре на всех дисциплинах. Он пребывал разные варианты, переходя от жестокости к милосердию, от мягкой нежности к холодной резкости. Ничего не помогало.       Гарри даже испробовал прием „я спас тебе жизнь“, когда кто-то сглазил лестницу, сделав её скользкой — она бы точно разбилась, если бы не молниеносная реакция Гарри. Это было их первое прикосновение за долгое время, и его инстинкты буквально сошли с ума. От неё пахло яблоками, природой и чем-то диким. Гарри изо всех сил пытался сдержаться, чтобы не совершить поступок, о котором они оба пожалеют. Он не мог разжать пальцы, прижимая её к себе — собственнически, крепко, словно она принадлежала ему. Гарри гадал, какова на ощупь её разгоряченная кожа. Находясь так близко, он видел всё до мельчайших деталей: ледяную синеву её глаз, изгиб губ, веснушки и линию носа. В груди что-то довольно шевельнулось и замурлыкало, заставив его на мгновение затаить дыхание. Ему хотелось притянуть её еще ближе, вжаться в неё всем телом и пропитать своим запахом так, чтобы невозможно было понять, где заканчивается он и начинается она. Это внезапное чувство собственности при первом же касании до смерти его напугало.       Гарри ожидал, что она скажет ему хоть что-то - любую реакцию на подобное поведение. Ему пришлось буквально заставлять себя не потянуться за ней в тот миг, когда она резко отстранилась. Малфой лишь поспешно собрала свои вещи, никак не реагируя на его явно отчаянные попытки её задеть. Ну, настолько «никак», насколько это возможно для человека, способного невозмутимо показать тебе средний палец.       Ему было любопытно: неужели Малфой чувствовала то же невыносимое разочарование, когда он игнорировал её? Гарри не хотел признаваться даже самому себе, но он отчаянно скучал по её колким оскорблениям и насмешкам. Они были для него как глоток свежего прохладного воздуха. В последнее время те же студенты, что метали в Малфой яростные взгляды, повадились тенью ходить за ним самим по школьным коридорам. И именно этого Гарри не хватало больше всего - её умения пренебрежительно откинуть волосы и оскорбить их происхождение (как, впрочем, и его собственное). Ей всегда было плевать, что он — Мальчик-который-выжил, если только это не давало ей повода для очередной порции критики - язвительной и, в половине случаев, чертовски честной.       Но теперь Малфой молчала, игнорируя их нападки, что лишь раззадоривало обидчиков. Она стала уязвимой, лишившись своего главного оружия - голоса. Это одновременно бесило Гарри и пробуждало в нем жгучее любопытство. В отличие от тех, с кем Гарри общался после войны, Малфой не была впечатлена его победой над Волан-де-Мортом и не ловила каждое его слово. Напротив, она старательно избегала его речей, регулярно тыкала в него пером, а в ответ на любые попытки заговорить - просто показывала средний палец. Стоя в одиночестве, чувствуя покалывание в пальцах, все еще хранивших призрак ее тепла, он внезапно осознал нечто важное. Гарри бросился в их общую с Роном спальню. Опустив голову на руки, он ощутил дикий прилив энергии — ему хотелось бежать куда глаза глядят. Пульс наконец выровнялся, став сладостным и трепетным, словно птица, расправившая крылья. В этот миг неожиданной ясности Гарри нашел ответ.       И это был ответ на то, чего он наконец захотел, но никогда не смог бы получить. Желание, которое он подавлял в себе, не позволяя ему вырваться наружу без надуманных предлогов.       Ему нужна Малфой, он жаждал Драконию Люциус Малфой.       Это еще сильнее отдаляло его от остальных друзей. Впрочем, в последнее время это вряд ли имело значение, ведь Рон и Гермиона вечно были окутаны своим плотным коконом любви и нежности, из-за которого он чувствовал себя одиноким как никогда.       Это толкало его навстречу зверю, что бушевал внутри него долгие месяцы после войны. К зверю, в которого Гарри так сильно хотел превратиться.       Чувство, будто в грудь ударила волна высвобожденных эмоций, а по голове — тяжелый обух, заставило его провести последующие дни в полном оцепенении. Гарри так долго жаждал того же, что было у его родителей. Он хотел чувствовать себя любимым — со всеми изъянами, открытым и настоящим. Он хотел выражать любовь, любить сам, сгорать в ней, как когда-то его отец; чувствовать, как чужое сердце бьется и трепещет в унисон с его собственным, когда они крепко прижимаются друг к другу. Хотел понимать и быть понятым. Желать и быть желанным.       Он думал, что Джинни и есть та самая. Но, глядя на неё сейчас, он понимал истинную причину своей тяги к ней - она была похожа на его мать. Сириус при жизни постоянно называл его Джеймсом, и Гарри подсознательно искал что-то, что связывало бы его с ними, но теперь стало ясно: этому не бывать.       Гарри не мог этого вынести.       Джинни его не понимала. Разумеется, нет. Он расстался с ней лишь для того, чтобы защитить её, пока сам охотился за крестражами. Таковы были его мотивы тогда. Теперь, когда война закончилась и Волан-де-Морт был повержен навсегда, опасность миновала. Она больше не нуждалась в защите. Они могли начать совместную жизнь, о которой она всегда мечтала. О которой он сам не раз грезил во время войны...       Постепенно буря в душе сменилась спокойствием. Тот неистовый драйв, что вел его через войну, угасал, пока Гарри узнавал её настоящую и видел, какие шрамы война оставляет на человеке.       Всё приняло решительный оборот, когда он сделал свой выбор. От этого осознания наступило облегчение: Гарри понял, что теперь вправе сам распоряжаться своей жизнью и своими желаниями.

***

      Именно поэтому он стоял там, между рядами и рядами бесконечных книг и тишиной, которая разносила его голос и голос Джинни повсюду, между стеллажами, столами и стульями — у него возникла мысль неуклюже сотворить вокруг них заклинание приватного пузыря прямо посреди их ссоры. Джинни напомнила ему, что ждала его, и разозлилась, когда Гарри указал на то, что никогда не просил её об этом. Он пытался объяснить, что его чувства просто изменились. Что он изменился. Но все его сбивчивые оправдания делали только хуже, они заставляли гнев Джинни расти. Он не хотел говорить с тем, кто не мог понять, его настоящего.       — Мы могли бы пожениться, завести детей. Разве ты не хочешь детей, Гарри?       «Я хочу пожить своей жизнью», — хотел ответить Гарри. Он едва представлял, каким должен быть отец, не говоря уже о том, чтобы самому им стать. Но он промолчал.       — Нет. Не сейчас. Я не хочу жениться только ради того, чтобы восполнить в тебе какую-то пустоту. Это не то, чего я хочу! – его голос охрип от попыток объясниться.       Гарри накрыла волна усталости, одежда и само тело стали давить, будто стены сжимались вокруг него. Стало нечем дышать.       — Ты сам не знаешь, чего хочешь! Знал бы - не гонялся за Малфой, как бешеная собака, не ввязывался бы в драки в коридорах, и не игнорировал друзей! Ты бы уже вовсю готовился стать мракоборцем. И знаешь, что хуже всего? Ты и Рона в это втянул.       Слова Джинни больно жалили. Услышать такое от человека, который, как он думал, понимал его лучше всех, было невыносимо. Гарри разозлился, в нем вскипело желание защищаться, какого он прежде и представить не мог.       — Я ни во что его не втягивал, Джинни. Он не гребаный идиот с отбитыми мозгами, каким ты пытаешься его выставить, — с резким сарказмом бросил Гарри, глядя, как лицо Джинни исказилось от его тона.       — Дело не в этом! — выкрикнула она, качая головой.       — Нет, именно в этом! Да, возможно, я сам не знаю, чего хочу. Но знаешь, чего я точно не хочу? Быть с тобой. Я не хочу иметь с тобой ничего общего!       Вот и всё. Он это сказал. Сказал так отчетливо, что даже глухой бы услышал. Эту правду, которая копилась в нем с того самого первого поцелуя после похорон Фреда.       Он встретился глазами с Малфой и вздрогнул от неожиданности, на секунду ему показалось, что слизеринка лишь привиделась ему, но нет - она стояла, наполовину скрытая массивным стеллажом и столом с четырьмя стульями. Выражение её лица было каким-то сложным - чем-то, что можно было бы принять за беспокойство, не будь это лицо Малфой.       — Как ты можешь такое говорить? Ведь ты любишь меня, Гарри. Я люблю тебя, — произнесла Джинни надломленным голосом, обхватив ладонями его лицо. На мгновение он вспомнил, каково это - что-то к ней чувствовать. Вспомнил то жгучее желание осыпать её щеки поцелуями и обнимать за бедро во время посиделок в пабах. Вспомнил, как они обменивались тайными нежными улыбками за обедом и как она целовала его в ответ.       Но затем Гарри вспомнил о Малфой. И о его одержимости ею: её волосами, жестами, тем, как она ела. О том, как он ловил каждое её движение и следовал за ней по пятам.       Гарри вспомнил, как промелькнула шальная мысль: а что, если стереть эту надменность из её губ поцелуем? Что, если прижать её к себе, и попробовать её гнев на вкус, позволяя яростной ненависти трансформироваться во что-то более мощное? В тот миг он осознал свою власть выбирать и то отчаяние, с которым он жаждал понимания. Жаждал обладать тем, что ему нужно - или хотя бы за это побороться.       Со вздохом Гарри развеял чары тишины. Его взгляд был прикован к Малфой, он резко оттолкнул руку Джинни, делая шаг назад. Впервые с момента падения Волан-де-Морта он позволил себе быть свободным.       Зверь внутри него обрел форму и вырвался наружу с пронзительным ревом, от которого заложило уши.        — Ты чертов трус! — сорвалась на крик Джинни. И это стало последней каплей. Магия Гарри вырвалась из-под контроля: она ревела, текла по венам раскаленным свинцом и закручивалась в воздухе, распахивая окна с оглушительным грохотом.       — Я не чертов трус, это ты - трусиха! Ты эгоистичная, неблагодарная девчонка, как и все остальные! Как ты могла? Ты принимаешь решения, исходя из своих гребаных желаний, но как же мои? Мне осточертело, что ты пытаешься решать за меня, что мне лучше! Это моя жизнь, черт возьми!       — Я хочу, чтобы у нас была семья!       — У тебя уже есть семья!       — Нет, я хочу начать всё заново! Ты никогда не понимал, что для меня значит новая семья, вдали от всего этого! Это... — глаза Джинни расширились, а кровь Гарри застыла в жилах от осознания того, что она имела в виду. Внутри него вскипела неуправляемая ярость, обжигая внутренности волнами боли и предательства.       — Как что? Скажи это. Ну же, скажи! Я не понимаю, потому что у меня её с самого начала не было, так? Это ты собиралась сказать? — надавил он, и его губы скривились в оскале.       — Это правда! — закричала она в ответ, и слезы покатились по её лицу. От этого признания грудь Гарри сдавило еще сильнее. Ему потребовались все остатки самообладания и вся благодарность Молли за то, что она стала для него единственной матерью, которую он по-настоящему знал, память о помощи Фреда и отцовской поддержке Артура... Потребовалось вспомнить, что женщина, которую он готов был уничтожить на месте, - единственная дочь Уизли.       — Убирайся с глаз моих, пока я не сделал того, о чем пожалею, — прорычал он, почти скалясь. Что-то внутри него рвалось на волю.       Воздух сделался горячим и холодным одновременно. Гарри чувствовал горечь собственной магии на языке. Пространство вокруг него, казалось, светилось от магических разрядов, зловеще потрескивающих в пустоте. Вскоре послышались глухие удары - глаза Джинни... нет, Уизли, расширились от ужаса. Она попятилась и споткнулась об упавшую книгу. Она тяжело рухнула на колени с громким стуком, но тут же принялась лепетать слова, которые лишь подливали масла в огонь его гнева: как ей жаль, какой глупостью ей всё это кажется, какой несправедливой бывает жизнь... Гарри прорычал ей: «Вон!», и Уизли бросилась из библиотеки, снова спотыкаясь на ходу.       Гарри отрешённо смотрел на хаос, оставленный его магией. Когда все утихло, где-то глубоко внутри пробудилась жажда открытого пространства и первобытной дикости — и у него не осталось сил ей сопротивляться. Он перевел взгляд на Малфой, на ней был свитер слизеринских тонов, волосы заплетены в французскую косу на правое плечо — на редкость домашний образ. Она вышла из-за стеллажа и сделала осторожный, почти несмелый шаг навстречу. Гарри шевельнулся, словно поддавшись действию какой-то непреодолимой силы.       — Почему им так трудно понять? Разве я принес недостаточно жертв? — хрипло, почти шепотом спросил Гарри, глядя в никуда. Ответом ему была тишина, но глаза Малфой - огромные, полные вопросов и одновременно понимания - говорили о многом. Он увидел в её взгляде отголосок такой борьбы, что у него самого заныло сердце.       Они стояли неподвижно. В глубине души Гарри отчаянно жаждал услышать от неё хотя бы слово, хоть какой-то шепот - что угодно, что помогло бы ему вспомнить, за что он её когда-то ненавидел. Но Малфой просто стояла, до белизны в костяшках сжимая кулаки. И в этот момент его захлестнуло осознание: вся эта сложная жизнь под прицелом славы, его роль, его статус - всё это было клеткой. Черт, если бы он не был «Гарри Поттером», возможно, он нашел бы в себе силы быть храбрее. Или, по крайней мере, не был бы так ненавидим единственным человеком, в котором видел свое отражение. Единственным, кто был на него похож. Малфой.       — Иногда я хочу… я хочу быть кем угодно, только не этим чертовым Гарри Поттером.       Его голос звучал так же обнаженно и болезненно, как и его чувства. Грудь всё еще горела от ярости, которая выжигала изнутри его магию. Он был смертельно истощен, но в то же время переполнен едва сдерживаемой энергией, от которой по коже бежали мурашки. Гарри ждал чего угодно, но только не этого. Когда Малфой посмотрела на него… когда в её глазах отразилось сочувствие, он почувствовал сокрушительное разочарование. Его плечи покорно опустились. На что он вообще надеялся?       Выйдя из Большого зала, Гарри доверился своим ногам, и те сами привели его к опушке Запретного леса. Ему почти физически хотелось содрать с себя кожу - так глубоко въелись в него эти бесконечные взгляды и липкий шепот, преследовавшие его на каждом шагу. Гарри изнемогал под гнетом вечного наблюдения. Одиночество было единственным спасением, хотя бы на краткий миг. В груди клокотало желание закричать во весь голос, рвать на себе волосы или разбить что-нибудь вдребезги об стену - лишь бы сорвать это удушающее напряжение.       Он был истощен чужими ожиданиями и вечными указаниями: что делать, куда идти и кем становиться. Он устал бояться собственных желаний и того, кем он мечтал быть на самом деле.       Впервые с момента возвращения в Хогвартс Гарри сделал по-настоящему глубокий вдох. Он закрыл глаза, позволяя всем маскам осыпаться. Видимо, именно эта честность перед самим собой и была тем недостающим звеном, которое требовалось его магии для завершения окончательной трансфигурации.       Превращение не было безболезненным, оно случилось внезапно, стремительно и грубо. Гарри чувствовал, как меняется его тело: колени с глухим стуком ударились о мерзлую землю, легкие сдавило, и он издал хриплый рык, полный жгучей боли. А в следующий миг он уже стоял на четвереньках, чувствуя, как между пальцами хрустит снег.        Угольно-черные лапы, позвоночник удлинился, вытягиваясь в длинный пушистый хвост. В ту секунду он перестал осознавать себя волшебником - он мгновенно понял, что он такое. Дыхание всё еще сбивалось, конечности дрожали, когда Гарри неуклюже двинулся вперед, спотыкаясь и пытаясь удержать равновесие. Он ощущал себя новорожденным жирафом, пытающимся освоиться на твердой земле, и в каком-то смысле это было правдой. Гарри чувствовал, что заново родился в этом теле. Слова Джин… Уизли давно забылись в экстазе от того, что он наконец этого достиг. Наконец-то он стал ближе к своей семье.

***

      Гарри не потребовалось много времени, чтобы позволить своей дикой сущности взять верх. Не раздумывая ни секунды, он вонзил лапы в землю и сорвался с места, скрываясь в лесной чаще. Он мчался, прыгая и перемахивая через подлесок, мимо деревьев и поваленных стволов. Мир вокруг казался серым и унылым; Гарри не останавливался, чтобы рассмотреть пейзаж, лишь в ярости огрызаясь на пустоту и на всё, что его окружало.       Он не останавливался, пока не вернулся туда, откуда начал свой путь. Мысль о возвращении к жизни волшебника — полной страданий и вечных сложностей — заставляла его яростно мерить шагами землю. В облике зверя разум Гарри уже не был так запутан, как в человеческом теле. Нет, теперь он воспринимал всё иначе. Магия - прекрасная, вечно поражающая воображение - не подчинялась логике, она прогибала законы под желания хозяина, но и у неё были свои границы.       Самым странным в его новом кошачьем воплощении - молодом, угольно-черном и пугающе сильном - было то, что его разум наконец обрел покой. Он отбросил все тревоги Гарри-человека, сосредоточившись лишь на том, чтобы исцелиться через стремительный бег и добрую, азартную охоту. Ему не хотелось возвращаться. Движимый чистым инстинктом, он в ужасе думал о том, что осталось от его «проблемы с Уизли». Он боялся встречи с Роном, боялся разговоров с Гермионой или фанатами - боялся, что все они снова начнут судить его и перекраивать его желания на свой лад. Гарри-зверь был счастлив просто греться на солнце и охотиться на диких магических кроликов с маленькими рожками и длинными клыками. Простая жизнь вдали от всех разбитых сердец и бесконечных тревог.       Ночи сливались с днями, а дни — с ночами. Он не замечал, как небо меняло краски, как усиливался ветер или как замолкали птицы с наступлением темноты.       Так продолжалось два дня, Гарри наслаждался грязью между лап и ветками, застрявшими в свалявшейся шерсти. Постоянный бег и изучение окрестностей измотали его, суставы отзывались горько-сладкой болью при каждом движении. Всё было в порядке до следующего утра, когда он попытался превратиться обратно.       Когда ему понадобились пальцы и руки, чтобы написать длинное письмо с извинениями за то, что он не сможет провести этот Сочельник с ними. Вспомнив о кое-как упакованных подарках, которые он купил друзьям, Гарри понял, что они так и остались лежать на дне школьного сундука — он просто забыл их отослать.       В первый раз, когда он попытался превратиться, он завыл в панике и перевалился через поваленный ствол, лапы на мгновение свело судорогой, прежде чем ему удалось восстановить равновесие. К энной попытке лес уже погрузился в ночной сон, а снег продолжал укрывать каждое дерево на его пути. Лишь когда он напоролся на толстый, острый шип, пронзивший его левую заднюю лапу, он взревел от боли. Он рухнул, перекатился через очередное бревно и ударился раненой лапой о камень, окончательно застряв. Из глубины горла вырвался жалобный скулящий звук,он попытался подняться на дрожащих ногах, но пошатнулся и снова упал, осознав, что не может пошевелиться. Подушечки его лап были стерты в кровь, позвоночник ныл от падений и долгих, бесконечных часов бесцельного бега.       Гарри чувствовал себя загнанным в ловушку. Снег лениво оседал на его теле, и хотя он несколько раз пытался отряхнуться, боль в задней лапе становилась невыносимой при каждой попытке освободиться. Он застрял намертво и никак не мог взять в толк, почему и как он мог так глупо попасться. Прошло пять часов. Гарри всё так же лежал на одном месте, не в силах ни вернуться в человеческий облик, ни сдвинуться с точки. Снег теперь валил быстрее, заставляя его шерсть вставать дыбом. Он тщетно пытался стряхнуть его, пока тот не начал таять прямо на нем. Спустя два часа его охватила паника: человеческое рациональное мышление окончательно покинуло его, и он дико закричал, взывая о помощи к обступившей его лесной глуши.       Следующие три часа ответом ему была лишь тишина. Пока в лесную глушь не ворвалась Малфой - она едва держалась на ногах, тяжело дышала, а её лицо раскраснелось от алкоголя. Гарри не мог поверить своим глазам: эта Малфой не имела ничего общего с той, которую он знал все эти годы. Её прикосновения были невероятно нежными, она смотрела на него с какой-то щемящей, обожающей тоской. Она взяла его к себе, бережно обработала раны, а после прижалась всем телом, пытаясь согреться. Гарри отчаянно, до боли хотел узнать её именно такой. Это был лучший рождественский подарок, о котором он только мог мечтать.