Малышка Бетти 3

Это был не просто удар. Это было тотальное, невыносимое вторжение. Сначала — тишина. Такая тишина, что слышен стук собственного сердца в ушах. А потом из этой тишины выросла тень. Ладонь. Грубая, горячая, пахнущая железом и потом, обхватила половину лица так резко, что Бетти не успела даже вздохнуть. Пальцы вдавились в щеки, стиснув челюсть, не позволяя раскрыть рот. В этом хвате не было страсти или злобы — в нем была только абсолютная, животная сила, превращающая её волю в ноль. Она дернулась, инстинктивно вскинув руки к этому запястью, чтобы оторвать его от себя. В голове пронеслась мутная, обрывочная мысль: «Зачем? Зачем ты зажимаешь мне рот, если я…» Мысль лопнула, как мыльный пузырь. Она почувствовала холод. Не ветер — холод стали, который с невероятной, смазанной быстротой вошел в спину. Сначала ей показалось, что её просто сильно толкнули кулаком. В груди что-то хрустнуло, перехватило дыхание. А потом пришла боль. Это была не резкая боль пореза бумагой. Это было расширение. Ей показалось, что между её лопаток вогнали раскаленный лом и начали медленно, с мучительной методичностью проворачивать его, раздвигая ребра, разрывая мышцы. Внутри всё закипело, наполнилось жидким огнем. И тут он крутанул. Это движение сломало реальность. Бетти почувствовала, как лезвие внутри неё описывает дугу, перемалывая, скрежеща костями. Звук был хуже боли — влажный, хрустящий, чужой. Из горла вырвался сдавленный, мокрый хрип, который тут же утонул в чужой ладони. Ноги подкосились. Мир накренился. Фонари на улице превратились в размытые, водянистые пятна. Она чувствовала, как по спине, разрывая ткань пальто, течет что-то густое и обжигающе-горячее, заливая поясницу, делая одежду тяжелой, свинцовой. Сознание металось. Оно не могло принять эту боль, оно пыталось вытолкнуть её, отгородиться, но удар ножом и последующий поворот лезвия создали внутри такую пустоту и одновременно такую полноту агонии, что реальность сузилась до одной-единственной точки — до этого чудовищного вращения металла внутри живого тела. Рука, зажимающая рот, на секунду сжалась сильнее — видимо, чтобы удержать её обмякающее тело. Бетти чувствовала вкус крови на губах — то ли своей, которую выдавило из легких, то ли от прикушенного языка. В ушах стоял звон, сквозь который доносилось только собственное тяжелое, булькающее дыхание. Боль стала вездесущей. Она заполнила собой всё: от кончиков пальцев, которые беспомощно скребли по воздуху, до макушки, где пульсировало отчаяние. И в этом вихре страдания ей показалось, что крутящее лезвие забрало с собой не только плоть, но и саму способность думать о завтрашнем дне, о доме, о тепле. Остался только холодный металл, горячая кровь и чужая рука, не дающая упасть. Голос. Она узнала его раньше, чем смысл слов дошел до затуманенного сознания. Этот голос она слышала каждое утро за чашкой кофе. Этот голос шептал ей «спокойной ночи» тысячи раз. Этот голос клялся в любви перед алтарем. — Ты хотела забыть обо мне, лучше я убью тебя, Бетти Купер, моя любимая жена. Слова падали в кровавый туман, как камни в черную воду. Любимая. Жена. Лезвие внутри неё всё еще горело, но теперь к физической боли примешалось нечто худшее. Предательство. Оно оказалось холоднее стали и острее ножа. Она попыталась повернуть голову, увидеть его лицо, но пальцы на её челюсти разжались с отвратительной небрежностью — будто он отбрасывает надоевшую вещь. А потом он её швырнул. Рука, только что сжимавшая её лицо, вцепилась в плечо, сминая пальто, и дернула. Тело, уже не слушающееся приказов, полетело вперед. Сила броска была такой, что ноги не успели сделать ни одного шага — они просто волочились, бесполезные, как у сломанной куклы. Гранитный край ступени встретил её грудью. Удар вышиб остатки воздуха. Боль, которая до этого была сосредоточена в спине, вдруг взорвалась тысячей осколков по всему телу. Ребра хрустнули, в глазах вспыхнули белые молнии. Она покатилась — тяжело, бесформенно — и остановилась у металлических перил перехода, застыв на боку, как выброшенная на берег рыба. Губы шевелились без звука. Она пыталась сказать его имя. То имя, которое когда-то было самым родным в мире. Но вместо этого из горла вырвался только влажный, всхлипывающий звук, похожий на плач ребенка. Холодный металл перил впивался в щеку. Где-то внизу, под эстакадой, всё еще гудел город — равнодушный, далекий, чужой. Фонари дрожали в набегающих слезах, расплываясь в грязные ореолы. Она лежала, чувствуя, как под ней растекается лужа — горячая, липкая, своя собственная кровь. Каждое дыхание давалось через невыносимую боль, каждый удар сердца отдавался в спине пульсирующей агонией. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Он назвал меня любимой. Он сказал «моя жена». И он же всадил нож мне в спину». Эта мысль была страшнее раны. Она разрывала что-то внутри там, куда нож не доставал. Ступени были холодными. Вечерний ветер трепал волосы, прилипшие к мокрому лицу. Она попробовала пошевелиться — и тело отозвалось такой вспышкой боли, что мир на секунду погас, превратившись в черную пустоту. Возвращаясь, она услышала свои шаги. Нет, не свои. Его. Они удалялись. Спокойные, неторопливые, уверенные. Шаги человека, который сделал то, что задумал. Бетти смотрела в серое небо, где между облаков угадывалась одинокая звезда. Где-то там, в другой жизни, она просыпалась рядом с ним. Она верила ему. Она любила его. И вот теперь она умирает на холодном бетоне, а он уходит, и его ботинки не сбиваются с ритма. Слеза скатилась по виску, смешиваясь с кровью. Закрывая глаза, она подумала о том, что боль в спине — это еще не самое страшное. Самое страшное — это последнее слово, которое она услышала перед тем, как лететь на эти ступени. «Любимая». Он сказал это с такой нежностью, с какой когда-то надевал ей кольцо на палец. И от этого холод проник в самое сердце, сковав его сильнее, чем уличный ветер — её остывающее тело.

***

Сознание возвращалось не рывком, а каплями — тяжелыми, вязкими, словно она всплывала со дна черного океана. Сначала был звук. Размеренное попискивание. Монотонное, равнодушное. Потом запах — спирт, лекарства, стерильное белье, и под всем этим сладковатый привкус собственной немощи. И только затем — свет. Белый, режущий, сквозь опущенные веки. Она открыла глаза. Потолок. Подвесной, с квадратными панелями. Больничный. Знакомый до тошноты. Где-то справа капает инфузия, слева едва слышно гудит вентиляция. Время остановилось или его никогда не существовало. И тут она увидела её. Мать сидела на жестком стуле у кровати, вжавшись в спинку, будто боялась упасть. Лицо — серое, изможденное, словно за три месяца из него выскребли всё живое. Под глазами — глубокие, лиловые синяки, такие темные, будто их набили ударами. Волосы тусклые, кое-как собранные в пучок, на шее — морщины, которых раньше не было. Мать спала, склонив голову на согнутую руку, и ее плечи вздрагивали во сне мелкой, нервной дрожью. Бетти смотрела на неё, и где-то в глубине груди, под слоями бинтов и анестезии, шевельнулось что-то теплое и мучительное. Она попыталась позвать. Горло оказалось сухим, склеенным, голосовые связки — чужими, непослушными. Язык с трудом оторвался от нёба. — Мама… Это вышло даже не шепотом, а выдохом. Воздухом, который сложился в один-единственный слог. Но мать услышала. Её веки дрогнули, и она подняла голову — медленно, с усилием, как поднимают камень со дна. На мгновение их взгляды встретились. И в глазах матери Бетти увидела то, что никогда не хотела бы там видеть. Не радость. Не облегчение. Что-то другое. Усталость, такую глубокую, что она граничила с бездной. И осторожную, пугливую надежду, которую женщина боялась выпустить на волю, чтобы та не разбилась вновь. — Бетти, — мать подалась вперед, и её пальцы — холодные, сухие, с обломанными ногтями — коснулись Беттиной щеки. Дрожали. — Бетти, милая… Бетти хотела ответить. Хотела поднять руку, накрыть ладонь матери, почувствовать тепло, которое помнила с детства. Она приказала руке подняться. Ничего не произошло. Мысль ударилась в мышцы, в нервы, в кости — и рассыпалась, не найдя отклика. Бетти попробовала снова. Сосредоточилась. Представила, как её пальцы сжимаются, как локоть сгибается. Скомандовала громче, отчаяннее. Рука лежала вдоль тела, безжизненная, чужая, как кусок холодного мяса. Она не чувствовала даже веса одеяла. Не чувствовала ничего. Сердце пропустило удар. Потом забилось часто-часто, и монитор над головой отозвался тревожным учащением сигнала. Бетти перевела взгляд вниз. Одеяло. Белое, чистое, аккуратно заправленное. Оно прикрывало её тело — тело, которое перестало быть её собственным. Она попыталась пошевелить ногой. Ничего. Пальцами левой руки. Ничего. Паника подступила к горлу липким, ледяным комом. Она задышала чаще, воздух входил с присвистом, в легких что-то булькнуло. — Не надо, не надо, — мать тут же оказалась ближе, её ладонь легла на лоб Бетти, вторая сжала плечо. — Тише, родная. Тише. Ты в больнице. Ты… — голос матери дрогнул и осел, как сломанная нота. — Ты три месяца была в коме. Три месяца, Бетти. Три месяца. Слово упало в сознание и застыло там, холодное и тяжелое. — Я… не чувствую… — выдавила Бетти из пересохшего горла, и каждый слог давался так, будто она выцарапывала его ногтями на стекле. — Я не могу… руку… Мать отвела взгляд. Это движение было красноречивее любых слов. Женщина сжала губы, на её бледном лице проступили желваки. Она пыталась держаться, пыталась быть сильной, но её глаза — эти запавшие, обведенные синевой глаза — уже всё сказали. — Врачи сказали… — мать замолчала, сглотнула, и было слышно, как сухо щелкнуло у неё в горле. — Поврежден спинной мозг. Нож… когда крутанули… Она не договорила. Закусила губу так, что та побелела. Бетти смотрела в потолок. Белый, ровный, равнодушный. Там, в этом потолке, не было ответов. Там не было её тела. Она лежала и пыталась почувствовать хоть что-нибудь ниже шеи. Пальцы. Кисти. Ребра. Живот. Ничего. Только глухая, пустая тишина там, где раньше была жизнь. Слёзы пришли не сразу. Сначала глаза оставались сухими, огромными, остановившимися. А потом одна слеза собралась в уголке, потекла по виску, скрылась в волосах. За ней — другая. Беззвучно. Бесшумно. Так плачут, когда даже на это нет сил. Она вспомнила лестницу. Холодный металл перил. Шаги, которые удалялись. И слова: «Моя любимая жена». Она не знала, что страшнее — нож в спине или это пробуждение. Лежать в собственной могиле из простыней и трубок, не чувствуя собственных рук, смотреть на мать, которая за три месяца превратилась в тень, и понимать: та жизнь, прежняя, закончилась там, на ступенях. А эта — началась с пустоты там, где должны быть пальцы. Мать молча взяла её за руку — ту, что не шевелилась — и сжала. Бетти не почувствовала пожатия. Она только видела, как побелели костяшки материнских пальцев, как сильно, как отчаянно та вцепилась в её ладонь, будто боялась, что дочь снова ускользнет в ту черноту, из которой только что вернулась. И Бетти лежала, глядя в потолок, и плакала молча, чувствуя только слезы на щеках и больше — абсолютно ничего.

***

Зал суда пахнет потом, старым деревом и чужой болью. Глен сидел на скамье для публики, вцепившись пальцами в собственные колени так сильно, что костяшки побелели. Он не слышал половины слов, которые произносил судья. Они пролетали мимо, как пули, — важные, смертоносные, но далекие. Он смотрел на брата. Брет стоял у ограждения, в сером костюме, который был на нем в день, когда всё случилось. Или в таком же. Глен не мог разобрать. Он видел только лицо. То же самое лицо, с которым они играли в детстве в одной комнате. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же кровь. Судья огласил приговор, и слова упали в тишину, как тяжелые камни. — …лишается свободы сроком на двадцать лет… Двадцать. Глен выдохнул, и этот выдох вышел таким, будто из него вынули все внутренности. Двадцать лет — это не жизнь. Это пустота. Но это не смерть. Он услышал, как где-то сзади всхлипнула женщина — может, мать, может, кто-то из чужих. Ему было всё равно. Брет повернул голову, и их взгляды встретились. Глен поднялся. Ноги несли его вперед, мимо адвокатов, мимо приставов, мимо всего этого фарса, пока он не оказался в двух шагах от Вестона. Конвойный замешкался, и Глен воспользовался этим. Он шагнул так близко, что мог бы ударить. Мог бы вцепиться в горло. Вместо этого он наклонился к самому уху Брета и прорычал — тихо, так, чтобы слышал только он: — Я расстроен, что отменили смертную казнь. Но ничего. Я сделаю твое заключение очень запоминающимся. Голос дрожал. Не от страха. От ярости, которую он сдерживал последние три месяца. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда он смотрел на Бетти — неподвижную, опутанную трубками, чужую. — Я выберусь, Скотт, — тихо сказал Брет, и в его голосе не было раскаяния. Только обещание. Обещание, которое он сам считал правдой. — Обещаю. Конвойный взял Брета под локоть, и тот позволил увести себя. На пороге он обернулся и посмотрел на Глена с высоты своего роста — спокойно, почти вежливо, будто они расходились после воскресного обеда. Глен стоял, глядя, как фигура бывшего Бетти исчезает в проходе. Кулаки сжаты. Дыхание тяжелое. В груди кипело такое, что можно было сжечь этот зал дотла. Он вышел, не попрощавшись ни с кем.

***

Бетти сидела у окна. Это было единственное положение, которое теперь имело смысл. Кресло-каталку поставили так, чтобы она видела небо — серое, тяжелое, мартовское, с набухшими облаками, которые никак не могли пролиться дождем. Её руки лежали на подлокотниках, бесполезные, чужие. Пальцы не шевелились. Она уже перестала пытаться. Три месяца. Она научилась не смотреть вниз, на своё тело, которое больше не отвечало на приказы. Она научилась пить через трубочку, когда медсестра подносила стакан. Она научилась спать на спине, потому что повернуться не могла. Она училась жить заново — в мире, где нет её рук, её ног, её свободы. Она слышала, как открылась дверь. Шаги. Его шаги. Тяжелые, усталые, но родные. Она не обернулась — не могла обернуться. Ждала, пока он подойдет и встанет рядом, за её плечом. — Глен… его? — спросила она, и голос её был тихим, выцветшим, как это небо за окном. Глен опустился на корточки рядом с креслом, чтобы их лица были на одном уровне. Она видела его глаза — красные, воспаленные, с глубокими тенями под ними. Он не спал эту ночь. И много ночей до этого. — Двадцать лет, — сказал он. Голос сел, хрипел. — Да, на двадцать. Бетти смотрела на него. В её взгляде не было той ярости, что кипела в нём час назад. Не было ненависти. Только глубокая, тяжелая усталость, которая поселилась где-то в самом основании шеи и оттуда растекалась по всему телу — по тому телу, которое она больше не чувствовала. — Мало, — прошептала она. Это было не обвинение. Это была констатация. Двадцать лет за жизнь, которую у неё украли. За её руки, которые больше никогда не обнимут. За её ноги, которые больше никогда не побегут. Двадцать лет — это не срок. Это насмешка. Глен опустил голову, и она увидела, как дрогнули его плечи. Он не плакал. Она знала, что он почти разучился плакать за эти месяцы. Но он сжимал подлокотник её кресла так, что кости хрустели. — Я сделал всё, что смог, — сказал он глухо, почти беззвучно. — Всё, что мог, Бетти. Пауза повисла в комнате, тяжелая, как мокрое одеяло. Где-то за стеной капала вода. На подоконнике стоял засохший цветок — никто не помнил, когда его поливали в последний раз. Бетти смотрела в его макушку, на темные волосы, которые он давно не стриг, на поникшие плечи, и в ней что-то перевернулось. Та боль, что жила в ней три месяца, не позволяла чувствовать ничего, кроме пустоты. Но сейчас, глядя на него, она почувствовала другое. Жалость. Любовь. Желание, чтобы он перестал терзать себя. — Сейчас думай о своем здоровье, — сказал он, поднимая голову. В его глазах была мольба, такая отчаянная, что она на мгновение испугалась. — Пожалуйста. О своем. О нас. Бетти посмотрела на него. На этого мужчину, который каждый день приходил в палату, читал ей вслух, поправлял одеяло, разговаривал с врачами, когда она не могла даже открыть глаза. На этого мужчину, чей брат сделал с ней это. Чей брат носил ту же кровь, те же гены, те же семейные черты. И всё равно она смотрела на него и видела только его. Не брата. Не прошлое. Его. — Хорошо, — тихо сказала она. И губы её дрогнули. Не в плаче. В улыбке. Она была слабой, этой улыбкой. Едва заметной. Её никто, кроме Глена, не увидел бы. Она не касалась глаз — те оставались уставшими, глубокими, с застывшей болью на дне. Но уголки губ приподнялись, и в этом движении было столько — прощение, принятие, попытка отпустить то, что держало её в тисках последние три месяца. Глен замер. Он смотрел на её улыбку, и на его лице отразилось что-то, похожее на чудо. Он осторожно, боясь сделать больно, накрыл своей ладонью её руку — ту, что не двигалась, не чувствовала, но всё ещё была тёплой. — Я люблю тебя, — сказал он, и голос его сломался. — Я люблю тебя, Бетти. Она смотрела на него, и в глазах её что-то блеснуло — первый свет за долгие месяцы. Не слёзы. Надежда. Такая же слабая, как её улыбка. Такая же хрупкая, как она сама. — Знаю, — прошептала она. — Я тоже. За окном наконец пошел дождь. Крупные капли ударили в стекло, оставляя мокрые дорожки, и серая пелена города затянулась влажной дымкой. А в палате, пахнущей лекарствами и усталостью, два человека сидели рядом, и их пальцы сплелись — одни живые, сильные, сжимающие, другие — неподвижные, но всё ещё здесь. Бетти смотрела на дождь и думала о том, что двадцать лет — это долго. Может быть, достаточно долго, чтобы научиться жить заново. Может быть, достаточно долго, чтобы забыть. А может быть, просто достаточно долго, чтобы понять: жизнь не кончается там, где кончается тело. Она улыбалась, глядя в окно, и Глен держал её за руку, и это был первый мирный вечер за всё время, что она себя помнила.