Малышка Бетти 3

Дом на Элм-стрит встретил её так, как встречают только старые друзья — молчанием и узнаванием. Бетти замерла на пороге, вцепившись в металлические поручни пандуса. Двадцать лет. Она не была здесь двадцать лет. Ей было пятьдесят два. Волосы, когда-то белокурые, теперь отливали пеплом, в них густо пробивалась седина. Морщины избороздили лицо, особенно глубокими они стали вокруг глаз — слишком много слёз, слишком много бессонных ночей. Но взгляд остался прежним: цепким, внимательным, несмотря на годы и паралич, приковавший её к инвалидному креслу. Она больше не чувствовала своих ног. И рук тоже. Двадцать лет назад Брет, её муж, вонзил ей нож в спину и перерезал спинной мозг одним движением. С тех пор она жила в мире, где её тело было тюрьмой. Но она выжила. И сегодня она вернулась. — Помочь? — спросил водитель, парень лет двадцати пяти, который привёз её из аэропорта. — Нет, спасибо, — ответила Бетти. — Я справлюсь. Она сделала глубокий вдох и нажала кнопку на подлокотнике. Коляска бесшумно тронулась вперёд, въезжая по пандусу на крыльцо. Старые доски скрипнули под колёсами, и Бетти вдруг отчётливо вспомнила, как бегала по этим ступенькам в детстве, как Элис кричала ей из окна: «Бетти, ужин!», как отец чинил сломанную перилу... Теперь перила были новыми. Дом тоже выглядел иначе — свежая краска, другие окна, чужой почтовый ящик. Но Бетти знала: внутри всё то же сердце, которое билось здесь всю её жизнь. Она подняла здоровую руку — единственную, что ещё шевелилась — и постучала в дверь. Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и на пороге появился он. Джагхед Джонс. Он изменился. Конечно, изменился — как не измениться за двадцать лет. Волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь густо тронула седина, особенно на висках. Морщины избороздили лицо, кожа стала суше, под глазами залегли глубокие тени. Он носил очки в тонкой металлической оправе и слегка сутулился. Но глаза... глаза остались теми же. Тёмными, глубокими, в них всё ещё читалась та самая вечная усталость и боль, которую он носил в себе всю жизнь. Но когда он увидел Бетти, в этих глазах мелькнуло что-то другое. Изумление. Боль. И что-то похожее на надежду. — Бетти, — выдохнул он, и голос его, чуть хриплый, дрогнул. — Ты... ты приехала. — Я обещала, — тихо сказала она, глядя на него снизу вверх. — Помнишь? Я обещала вернуться в Ривердейл, когда смогу. Джагхед молчал несколько секунд, и она видела, как он борется с собой. Потом он шагнул вперёд, опустился на корточки перед её креслом и осторожно, боясь сделать больно, взял её лицо в ладони. — Ты не изменилась, — прошептал он, и в голосе его было столько боли и любви, что у Бетти перехватило дыхание. — Такая же красивая, как в тот день, когда я ушёл. — Ты врёшь, — она слабо улыбнулась. — Я стала старой, Джаг. — Мы все стали старше, — он провёл большим пальцем по её щеке. — Но ты всё ещё моя Бетти. Всегда моя. Они сидели в гостиной — той самой, где когда-то они читали книги, смотрели старые фильмы и целовались, думая, что их любовь никогда не кончится. Дом теперь принадлежал Джагхеду — он купил его после смерти Элис, когда понял, что не может жить дальше, не сохранив хотя бы частичку прошлого. Бетти смотрела вокруг. Мебель была новой, но расставлена так же, как при её матери. На стенах висели старые фотографии — вот Бетти в школьной форме, вот они с Джагхедом в день выпускного, вот Элис с ЭфПи на крыльце этого самого дома. — Я хотела приехать раньше, — сказала Бетти, глядя на фотографию матери. — Но не могла. Глен... он боялся, что долгая дорога мне повредит. — Я знаю, — Джагхед сел напротив, в старое кожаное кресло, которое когда-то принадлежало её отцу. — Я звонил ему. Он рассказывал про твоё здоровье. — Ты звонил Глену? — Бетти удивлённо приподняла бровь. — Да. Каждый год, в день твоего рождения. — Он пожал плечами. — Я хотел убедиться, что ты жива. Бетти опустила глаза. Ком подступил к горлу. — Прости, — прошептала она. — За всё. За то, что не приехала на похороны мамы. За то, что не была рядом, когда она умирала. Джагхед молчал. Потом он встал, подошёл к ней и опустился на колени рядом с креслом, как делал много лет назад, когда хотел быть ближе. — Она любила тебя, — сказал он. — Элис всегда тебя любила. Даже когда вы ссорились, даже когда она не понимала твоих решений. Она простила тебя, Бетти. Она простила тебя задолго до того, как ушла. — А ты? — Бетти посмотрела ему в глаза. — Ты простил меня? Джагхед взял её руку — ту, что шевелилась, — и поднёс к своим губам. — Я всегда тебя прощал, — тихо сказал он. — С первого дня, как тебя встретил. Ты была, есть и будешь моей любовью, Бетти Купер. Разговор о Мире случился вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели, как заходит солнце. Бетти не видела дочь двадцать лет. С тех пор, как Мира, тогда ещё подросток, собрала вещи и ушла жить к Джагхеду. — Она не знает, что я приехала, — сказала Бетти. — Ты не сказал ей? Джагхед вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. — Она не хочет тебя видеть, Бетти. — Его голос звучал глухо, с болью. — Она до сих пор злится на тебя за то, что ты не остановила её тогда. За то, что не боролась за неё. — Я не могла, — прошептала Бетти, и в голосе её дрожали слёзы. — Я была сломлена. Я не чувствовала своего тела, я не могла ни встать, ни подойти к ней... Я просто не могла. — Я знаю. Я объяснял ей. Но она ребёнок, Бетти, она была ребёнком. Она не понимала. — И теперь? — Бетти повернулась к нему. — Она теперь взрослая. У неё свои дети. Она понимает? Джагхед посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом сказал: — У Миры двое детей. Девочке пять, мальчику три. Майра и Майкл. Она скрывает их ото всех, даже от меня почти не пускает в дом. Она... — он запнулся, и голос его стал ещё тише. — Она наркодилер, Бетти. Торгует фентанилом в Ривердейле. Не сама, конечно, у неё есть люди. Но она в этом по уши. И она делает всё, чтобы дети не знали, чем занимается их мать. Бетти закрыла глаза. Все эти годы она думала, что Мира живёт нормальной жизнью. Что она вышла замуж, родила детей, что она счастлива. Она даже не представляла, что её дочь могла пойти по такому пути. — Это моя вина, — прошептала она. — Я должна была быть рядом. Должна была её остановить. — Нет, — Джагхед сжал её руку. — Это не твоя вина, Бетти. Мира сделала свой выбор. Как и мы все. Ты не можешь нести ответственность за её ошибки. — Но я могла бы её предотвратить. — Ты не могла предотвратить ничего, — в голосе Джагхеда появилась твёрдость. — Ты была парализована. Физически и морально. Ты боролась за свою жизнь, Бетти. Ты выжила. И это уже подвиг. Они замолчали. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на небе багровые полосы. Где-то вдалеке лаяла собака, и ветер шевелил листву старых клёнов. — А как ты? — спросила Бетти, чтобы сменить тему. — Ты и Табита... я слышала, у вас развод. Джагхед усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Да, развод. Три года назад. Табита уехала в Чикаго с новым мужем. У неё теперь другая жизнь. — Он помолчал. — Но у нас есть дочь. Мэриса. Ей десять. Она живёт со мной, приезжает к матери на каникулы. — Мэриса, — повторила Бетти, пробуя имя на вкус. — У тебя есть дочь. — Да. И она... она чудесная, Бетти. Она напоминает мне тебя. Такой же упрямый характер, та же улыбка. — Он посмотрел на неё с тёплой грустью. — Я назвал её в честь твоей матери. Мэриса Элис Джонс. Для меня это был способ сохранить частичку вас обеих. Бетти не выдержала — слёзы хлынули из глаз. Она плакала молча, не в силах вытереть их. Джагхед протянул руку и осторожно смахнул влагу с её щеки. — Не плачь, — прошептал он. — Пожалуйста, не плачь. Я не хотел тебя расстраивать. — Я не расстроена, — всхлипнула она. — Я... я просто не знала. Думала, ты забыл меня. Думал, что ты живёшь своей жизнью и не вспоминаешь о том, что было. — Забыть тебя? — Джагхед покачал головой. — Бетти, я пытался. Я честно пытался. Я женился на Табите, я растил Миру, я пытался построить новую жизнь. Но каждое утро, просыпаясь, я видел твоё лицо. Каждый вечер, засыпая, я слышал твой голос. Ты была со мной все эти годы, даже когда нас разделяли тысячи километров. Он замолчал, и в тишине было слышно только их дыхание и стрекот сверчков за окном. — Я люблю тебя, Бетти, — сказал он наконец. — Я любил тебя все эти годы. И я знаю, что ты любила меня. Мы ошиблись, мы потеряли друг друга, мы выбрали не тех людей... но наша любовь никуда не ушла. Она всегда была здесь. В этом доме, в этих стенах, в наших сердцах. Ночь опустилась на Ривердейл, тихая и тёмная. Бетти не могла уснуть. Она лежала в старой кровати Элис — Джагхед настоял, чтобы она заняла комнату матери, сказав, что там «ей будет спокойнее». Но покоя не было. Она думала о Мире. О внуках, которых никогда не видела. О Мэрисе — дочери Джагхеда, которой она никогда не станет бабушкой. О матери, которая умерла, а Бетти даже не смогла приехать на похороны. Она вспоминала тот день, когда позвонил Джагхед и сказал: «Элис ушла. Сердечный приступ. Она умерла быстро, без боли». Бетти тогда лежала в больнице с очередной инфекцией, и врачи запретили ей любые перелёты. Глен стоял у её кровати и умолял не рисковать, не ехать. А она... она сдалась. Снова сдалась. Она не поехала на похороны матери. И на похороны ЭфПи тоже. Он умер через год после Элис, как будто не мог жить без неё. Джагхед сказал тогда: «Он просто перестал бороться. Он так сильно любил её, что ушёл следом». Бетти не приехала и тогда. Было слишком больно. Слишком тяжело. Она боялась, что если увидит их могилы, то просто умрёт. И теперь она здесь. Спустя двадцать лет. На кладбище, где похоронены её мать и отец — потому что она всегда считала ЭфПи своим отцом. Где покоится Элис, которую она любила, ненавидела, боготворила и не понимала одновременно. Где лежит ЭфПи, который всегда был рядом, даже когда она отталкивала его. Она не смогла пойти на их похороны. Но сегодня она придёт к их могилам. Шаги за дверью прервали её мысли. Тихие, осторожные. Бетти замерла. — Ты не спишь? — голос Джагхеда раздался из коридора. — Нет, — ответила она. — Заходи. Дверь приоткрылась, и он вошёл — в старой футболке и домашних штанах, без очков. В слабом свете ночника он выглядел почти как прежде: темноволосый, серьёзный, с вечной печалью в глазах. — Я тоже не мог уснуть, — сказал он, подходя к кровати. — Всё думал о нас. — И что ты надумал? Джагхед сел на край кровати, рядом с ней. Его рука легла поверх одеяла, туда, где под тканью было её неподвижное тело. — Я подумал, что мы слишком долго ждали, — сказал он. — Двадцать лет, Бетти. Мы потеряли двадцать лет, потому что боялись. Боялись боли, боялись отказа, боялись, что не сможем быть вместе. А теперь... теперь у нас нет времени бояться. Он наклонился и поцеловал её. Мягко, невесомо, будто спрашивая разрешения. Бетти ответила — как могла. Она не могла обнять его, не могла притянуть к себе, но она могла целовать в ответ, и этого было достаточно. — Джаг... — прошептала она, когда они оторвались друг от друга. — Я знаю, — сказал он, убирая прядь её седых волос с лица. — Я знаю, что ты боишься. Что ты не чувствуешь своего тела. Что тебе кажется, что ты не можешь дать мне того, что я заслуживаю. Но, Бетти... — он коснулся её лба своим. — Мне ничего не нужно, кроме тебя. Просто быть рядом. Просто знать, что ты жива. Просто чувствовать твоё дыхание. Он медленно, осторожно, положил руку ей на грудь — туда, где билось сердце. — Я чувствую тебя, — прошептал он. — Я всегда чувствовал. И я люблю тебя. Всю. Такую, какая ты есть. Бетти закрыла глаза, и по щеке скатилась слеза. Она не плакала от боли или жалости. Она плакала от облегчения. От того, что наконец-то — спустя столько лет — она снова чувствовала себя живой. Они любили друг друга той ночью. Медленно, нежно, насколько позволяли её неподвижное тело и его бережные руки. Это не было идеально — их тела уже не были молодыми, и она не могла ответить на его прикосновения так, как хотела. Но это было честно. Это было по-настоящему. И это было прекрасно. Утром они сидели на кухне, пили кофе (Бетти пила через трубочку, потому что не могла держать чашку) и говорили о том, что никогда не обсуждали вслух. — Я не приехала на похороны мамы, — сказала Бетти, глядя в окно. — И на похороны ЭфПи тоже. Ты должен был ненавидеть меня за это. — Я не мог тебя ненавидеть, — ответил Джагхед. — Я злился. Да, я злился. Но я знал, почему ты не приехала. — Потому что я трусиха. — Потому что ты была сломлена, Бетти. Ты потеряла ребёнка. Ты потеряла брак. Ты потеряла способность двигаться. И ты боялась, что если увидишь их мёртвыми, то потеряешь и последнюю надежду. — Он взял её за руку. — Ты была не трусихой. Ты была в отчаянии. — Но я должна была быть там, — настаивала она. — Она была моей матерью. Он был моим отцом. Я должна была попрощаться с ними. — Они знали, что ты любишь их, — сказал Джагхед твёрдо. — Элис знала. ЭфПи знал. И они никогда не держали на тебя зла. Я говорю это тебе не как утешение. Я говорю это как правду. Бетти смотрела на него долгим взглядом. Потом спросила: — Ты помнишь тот день в «Попсе»? Когда я пришла к тебе после того, как Брет ударил меня в первый раз? И ты сказал: «Я убью его, если он ещё раз прикоснётся к тебе»? Джагхед усмехнулся. — Помню. Я был готов это сделать. И сдержал бы слово. — Я знаю, — она сжала его руку. — Ты всегда был моим защитником, Джаг. Даже когда я этого не заслуживала. — Ты всегда заслуживала всего, — сказал он серьёзно. — И больше. Я просто был идиотом, что позволил тебе уйти тогда. Что позволил Брету забрать тебя. Что не боролся за тебя до конца. — Ты боролся, — возразила она. — Ты боролся за меня каждый день. Ты писал мне письма, когда я была в больнице. Ты звонил Глену, чтобы узнать, как я. Ты не переставал бороться. — Не переставал, — эхом отозвался он. — И не перестану. Они поехали на кладбище после полудня. Джагхед вёз Бетти в её коляске по ухоженным дорожкам, между старыми могилами, где покоились жители Ривердейла. Ветер шевелил листву дубов, и где-то пела птица. Могила Элис была ухоженной. На камне высечено: «Элис Купер. Любящая мать. Вечная в наших сердцах». Рядом — могила ЭфПи: «Форсайт Пендлтон Джонс II. Муж, отец, друг». Бетти смотрела на камни и не могла говорить. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — не могла. Джагхед стоял рядом и молчал, давая ей время. — Я должна была приехать раньше, — прошептала она наконец. — Я должна была проститься. — Ты прощаешься сейчас, — ответил он. — Они слышат тебя, Бетти. Они всегда слышали. Она закрыла глаза и прошептала слова, которые не могла сказать двадцать лет назад: — Прости меня, мама. Я люблю тебя. И я люблю тебя, папа. Спасибо, что были со мной. Что не сдались. Что верили в меня. Ветер стих, и наступила такая тишина, что Бетти показалось, будто она слышит, как бьются сердца тех, кто ушёл. А может, это было просто её сердце, наконец-то нашедшее покой. Позже, когда солнце уже клонилось к закату, они сидели на крыльце старого дома, глядя, как небо окрашивается в оранжевые тона. — Что мы будем делать теперь? — спросила Бетти. — Что хочешь, — ответил Джагхед. — Можешь остаться здесь. Можешь уехать в Нью-Йорк к Глену. Можешь поехать к Мире и попытаться наладить отношения. Я буду рядом в любом случае. — Ты правда думаешь, что Мира захочет меня видеть? Джагхед задумался. — Я не знаю. Но я знаю, что ты должна попытаться. Хотя бы ради внуков. Ради того, чтобы они знали: у них есть бабушка, которая их любит. Бетти кивнула. Она думала о Майре и Майкле — о детях, которые даже не знают о её существовании. О Мире, которая стала совсем чужой. О том, как много времени потеряно и как мало его осталось. — Я попробую, — сказала она. — Я попытаюсь наладить отношения с ней. Даже если это будет больно. Даже если она оттолкнёт меня. Я не хочу умирать, так и не увидев внуков. — Ты не умрёшь, — сказал Джагхед твёрдо. — Ты слишком упряма, чтобы умереть. — А ты всё ещё знаешь меня, — улыбнулась она. — Я всегда знал тебя, Бетти Купер. С первого дня, как увидел в «Попсе». Он наклонился и поцеловал её в висок. И в этом поцелуе было столько нежности, что Бетти показалось, будто она снова молодая, будто всё только начинается.